Из портфеля чиновника

ИЗ ПОРТФЕЛЯ ЧИНОВНИКА.

I.

Между Владимирским и рязанским шоссе, в тридцати верстах от Москвы, начинается Гуслица и простирается до границы Рязанской Губернии. Урочище это замечательно самою бедною природою, какую только можно встретить в пределах обширной России. Вообще низменная местность покрыта тонкими болотами и густою зарослью корявого леса, мало годного для построек; а песчаная почва, вовсе неудобная к хлебопашеству, произращает только хороший голландский хмель. Все пространство Гуслицы, с прилегающими к ней Бронницким и Егорьевским уездами, при царе Алексее Михайловиче не имело другого населения, кроме нескольких постоялых дворов по касимовскому тракту и кое-где небольших посёлков, заведенных плантаторами хмеля. После второго стрелецкого бунта, Петр-Великий переселил на эти пустоши часть стрельцов, и с-тех-пор народонаселение значительно увеличилось, так что в настоящее вреии насчитывается в них одних раскольников (поповцев) до тридцати-пяти тысяч.

Глядя на неблагодарную почву Гуслицы и многолюдное население, более всего изумляешься богатству жителей. Все деревни и села обстроены прекрасно; много даже каменных двухэтажных домов, крытых железом. Поселяне щеголяют в армяках тонкого сукна, в юфтовых сапогах; а женские наряды доходят до роскоши. Откуда, подумаешь, все это берется?… Невольно приходишь в такое же недоумение, когда случается увидеть житье-бытье какого-нибудь небогатого чиновника, с ограниченным жалованьем, но большим семейством, который живёт на барскую ногу, так что и богача за пояс заткнет. Задача, однако ж, разрешается легко. Дикая местность, с непроездными дорогами, населенная преимущественно раскольниками, привлекает множество бродяг и дезертиров. Природа так искусно устроила там вертепы и захолустья для мошенников, что, несмотря на самые строгия меры, разбои не прекращаются, беспрестанно открываются делатели фальшивых ассигнаций и притоны воров, что, впрочем, положительно Доказывает исправность земской полиции. Даже гуслицкий становой… страшно выговорить! чувствую, что это несовременно… зною, что за это может достаться…

Нельзя не согласиться, что в наше время становой, добросовестно исполняющий свою обязанность, есть явление противоестественное, небывалое. Становой получает самое ничтожное жалованье, которого недостает ему на одни канцелярские расходы; он так завален делами, что если б у него было семь пядей во лбу, то и тогда он né мог бы не только отделаться, но и отписаться. Кто ж эти становые, на которых взваливают такие громадные обязанности? Люди мало способные, безграмотные и без всяких средств к существованию (человек способный найдёт себе лучшее место). Но, с другой стороны, нельзя не удивляться, что там, где появится добросовестный становой, подобный гуслицкому, неминуемо возникает ропоте и жалобы. Причина — очевидная: мужики Никогда не жалуются на несправедливости — им уже не привыкать к ним. Но не дозвольте сильным угнетать слабых — так уж тут загорланят! Разъезжая по захолустьям Гуслицы, везде я слышал жалобы на станового: бурмистры и управляющие помещичьими имениями, и купчики арендных статей — все в один голос вопиют, что «с теперешним становым каши не сваришь, а если и сварил — не расхлебаешь; что нет в нём никакой диликатности: управляющий, например, пришлет наказать крестьянина, с письмом, как следует… так — нет, не верит благородному человеку — делает розыск. Просто — бунтовщик. Купца меняет на мужика, пользы своей не понимает, как будто мужик больше отблагодарит его, чем купец», и тому подобное.

Более прочих жаловались на него бурмистры; как-то особенно он на них налегал. Раз заночевал я в имении Н**, недалеко от ильинского погоста, резиденции станового, и целый вечер пробалагурил с бурмистром, мужичком себе на уме.

— Эх, плохи таперичка стали наши делишки, говорил он, свесив голову и почесывая за ухом: — хоть плюнь да свисни! в конец разорил, поедом тебя ест, с света гонит… Не поверите, ваше высокородие, какие притеснения делает. Так ли прежде живали бурмистры?… а таперичка чашки чаю не выпьешь с французской; нечем даже прилично принять и угостить значительную особу, как примером — ваша милость…

— Что же он делает, в чём притесняет? спросил я.

— Да во всем-с: требует, чтобы соблюдали рекрутские очереди; не моги без него никакого сделать налога на крестьян; в коммерцию вмешивается… Прежние порядки у нас такие были-с: я-с внесу, дескать, подати своими деньгами, а с крестьян опосля-с отбираю хмелем; ну, вестимо, и заработаем; а таперича — не смей и подумать; пускай, дескать, сами мужички продают — и купцов подсылает. Посмотрите-ка, ваше высокородие, как крестьян-то избаловал; никак то есть с ними не сообразишь, ума не приложишь. А за пристанодержательство какие от него обиды терпишь, так упаси царица небесная!… Уж мы, признаться, хотели-было его сковырнуть и складчину сделали — так нельзя: изволите видеть-с, гуслицкий стан — место бойкое, нёкем заменить; вот его и поддерживает высшее начальство, и министер недавно прислал ему Станислава, что ли, на шею; шутка ли — на шею! Эфто хочь бы и предводителю.

— А прежний становой хорош был?

— Отец родной, ваше высокоблагородие, истинно христианская душа!

— За что ж его сменили?

— Уж больно стали шалить, и прочие всякие беспорядки завелись; ведь наша-то Гуслица — доложу милости вашей — дюже бойкое место, а он-то был добрейший-предобрейший, на редкость, поискать такого человека. Какое бы то есть ни было дельцо — все уладит, все у него шито-крыто, и грешно сказать, чтобы шибко притеснял нашего брата. Бывало, придешь к нему, а он, голубчик, сейчас и повернется к тебе спиною, да и затянет: тайно, тайно образующе, а ты ему сунешь в бумаги трисвятую, и пойдешь себе припевающе. Наверное знаешь, что дело в шапке.

Много кое-чего рассказал мне бурмистр о добродетельных становых, но считаю лишним передавать эти рассказы. Об них довольно уже было писано со времени появления обличительной литературы, доставившей так много удовольствия читающей публике и принесшей незабвенные услуги человечеству истреблением взяточничества и казнокрадства. Да и речь о становых я завел не для поучения, а так себе… нельзя же, повествуя о Гуслице, пройти молчанием о таком чуде, как честный становой. Итак будем продолжать.

II.

Дороги в Гуслице невыносимо дурны. Нескончаемые, извилистые гати через болотистые заливы реки Гуслицы вымощены бревнами-кругляками, которые в иных местах сгнили, вытоптались, а в иных, сбившись в кучу, лежат на дороге, как завалина. Экипаж то вязнет в тонких выбоинах, то, прыгая через баррикады, трещит и стонет. За гатью идет лес, но и тут не легче: колеса по ступицу грузнут в сыпучем песку, а когда тарантас переваливается через обнаженные корни дерев, то варварски встряхивает. Проехавши по такой дороге верст тридцать, приходить в отчаяние; такая овладевает тоска, что желал бы… вы подумаете, окончить путешествие?… нет, желал бы сквозь землю провалиться!

Через Гуслицу пролегают две дороги: одна — из Богородицка в Бронницу, а другая — и в Москвы в Касимов. Последняя немного сноснее первой: мостики понадежнее, дорога пошире, и в песке не столько корчаг; но за то необыкновенно уныла и наводит на странствующего невыразимую тоску. Мне по этому тракту никогда не случалось встречать порядочные экипажи; обыкновенно бичуются обозы с хмелем, татарские гарбы, изредка попадаются и троечные кибитки, битком набитые купцами, дремлющими на ситцевых подушках. По краям дороги, у опушки леса, плетутся с дубинками оборванные мужички-бродяги и странники в черных подрясниках, перекинув через плечо кошели, из которых выглядывают церковные книги. Это — старообрядческие толковники, которые, расхаживая по Гуслице, проясняют темну воду во облацех воздушных. Касимовский тракт изобилует постоялыми дворами, которые устроены на один лад, как и везде по проселочным дорогам в великорусских губерниях. На вывесках обыкновенно красуется, подбоченясь, самовар, гордо поглядывая, с высоты своего величия, на окружающие его чашки, а вверху тянется надпись: Листа рация. У крылечка — толпа мальчишек, которые хватают проезжих за полы, с криком: «дай, барин, копеечку!» Кругом — сор и постоянная, грязь, потому что помои иначе не выливаются, как возле подъезда. В самом трактире — поражающая вонь, нечистота, тараканы, мокрицы и все породы кровопьющих насекомых.

Раз, в одном из таких трактиров мне пришлось переночевать. Ещё солнце не село, а народу на ночлег собралось уже довольно. До следующего трактира было около десяти верст, и никто не рискнул продолжать путь, чтобы не попасть в руки разбойников, или, сбившись с дороги, не увязнуть на всю ночь в болоте. При входе в большую избу, столько сбилось около дверей народа, что я с трудом мог пробраться; все углы были уже заняты проезжими. За столом, под образами, сидел старик с окладистой бородой, в чёрном армяке, на манер подрясника, оградив себя от окружавших его татар с одной стороны чемоданом, а с другой — кипой церковных книг. Поодаль от той группы, два странника старообрядца вынимали из кошелей деревянные чашки и ложки, которые они всегда с собою носят, чтобы не опоганить души посудиной еретиков. В другом углу размещалась артель купцов и распивала чай. Подле печи сидели, на лавках и на полу, оборванные мужики, между которыми были и остриженные под гребенку — вероятно, беглые солдаты.

Все суетились, разговаривали; только старик сидел задумавшись; доброе и умное его лицо, с первого взгляда внушало-к нему доверие. Повременам неподвижный его взор оживлялся, он поднимал голову кверху, как бы усиливаясь что-то вспомнить; потом поспешно брал книгу и, прочитав, что было нужно, снова погружался в думу. По всему видно было, что он — старообрядец, и не простой, а толковник, богослов. Мне захотелось с ним познакомиться, чтобы запастись на вечер собеседником, и я попросил татарина, сидевшего возле старика, уступать мне место.

— Я отдам тебе места, отвечал татарин: — а сам сиди без места? Припасай сам себе места.

Против такой логики нечего было и возражать, и я хотел уже отойти, как старик переложил книги на чемодан и предложил мне место возле себя. Я с благодарностью принял его предложение и, разменявшись с ним несколькими вопросами, узнал, что его зовут Алексеем Абрамовым, что он беспоповщинской секты и из Егорьева Рязанской Губернии, держит путь дорогу в белокаменную.

Пока мы разговаривали, привалило ещё народу на ночлег; в избу вошел колоссального роста странник, рыжий как тирольская корова, зверского вида и немного навеселе. Он поздоровался с странниками, вероятно его товарищами, и, шушукаясь с ними, искоса поглядывал на Алексея Абрамова. Садясь на скамью, он уронил свою шапку, которая с таким стуком грохнулась на пол, что легко было догадаться, что она железная.

Когда стемнело, в избу опрометью вбежала хозяйка, дебелая женщина лет тридцати, довольно красивая, но с чрезвычайно неприятным выражением в лице: её зеленоватые кошачьи глаза глядели нагло, исступленно.

— Ребята, закричала она резким голосом: — становой едет! право слово — становой!

Надобно было видеть, какое магическое действие произвело это известие. Толпа благим матом кинулась удирать куда попало; друг друга толкали, давили, пробиваясь к дверям; многие прыгали в окна, и не более как в две минуты изба опустела. Остались только мы с татарами, купцы и два мужика возле печи.

— Плевелы отделились от пшеницы, заметил Алексей Абрамов: — и козлища от овец! И святоши половцы тягу дали; а этот верзила рыжий, заметили? в окно выскочил. Лжеучители, кровожадные волки в одежде пастырей! прибавил он с желчью.

Я очень обрадовался известию о приезде станового, потомучто сам к нему ехал но очень важному делу, и эта встреча избавляла меня от переезда двадцати-пяти верст варварской дороги; но между тем прошло минут десять, а становой не входил.

— Где же становой? спросил я у хозяйки.

— Нетути-с, отвечала она, громко захохотав: — я нарочито сказала, что едет, чтобы разогнать эфту сволочь. Не ровен час: инда случается, как наберется эфтих дьяволов, прости Господи, да стакнутся, так и оберут проезжих!… Слава царице небесной, что таперича хоша станового побаиваются, а прежнего, в ус не дули. Бывало, хоша и наедет, сейчас и тащит из кармана кружку: «положьте, говорит, ребята, на храм божий» — те и отплачиваются; а у таперешнего, шалишь — только взглянул на кого, сейчас и видит, что за птица — тут же и скрутит; ездит, небойсь, не с кружками, а с казаками!

— Да-с, заметил Алексей Абрамов: — теперешний становой — гроза на всю Гуслицу, и поповщина его трепещет.

— Что же, допекает их? спросил я.

— Не то, чтобы допекал: у них повыше защита есть, а ничего с них не берет; вот они и в сумлений, и опасуются.

— А ты почему знаешь, берет становой или нет?

— Как нам, батюшка, не знать, отвечал Алексей Абрамов, лукаво ухмыляясь: — ведь с кого же и взять, как не с нашего брата?

Спровадивши бродяг, хозяйка подошла ко мне и шёпотом сказала, что у неё на чердаке есть чистенькая светелка, и что если я намерен занять её, то чтобы вперед заплатил трехрублевый (75 коп. сер.).

— Такие уж, батюшка, у нас порядки, добавила она, не стесняясь: — мошенники очинно обижают: напьют, наедят и разбредутся; ищи после ветра в поле.

III.

Светелка оказалась действительно опрятная, заново отстроенная, с двумя кроватями, которые отделялись столом, стоявшим возле небольшого окна во двор. Я поквитался с Алексеем Абрамовым, предложив ему одну из кроватей, и мы расположились с таким комфортом, какого никак не ожидали по касимовскому тракту. Алексей Абрамов небрежно швырнул под кровать чемоданчик, а с и я пачкой книг долго носился, пока не приискал для них места на кровати.

— Что это за книжицы? спросил я.

— Священные, отвечал Алексей Абрамов.

— Зачем же возишь с собой такой архив?

— Нужны были; изволите видеть-с: поповщина все пристает к нам с своими вновь вылепленными австрийскими попами, и хотят нас уверить, что благодать, взятая от лет патриарха Никона на небо, вспять к нам низошла. Так вот я был на спорах и доказал им, как в рот положил, что они дичь порют, и на все представил доказательства.

— Что ж они устыдились, прозрели?

— Какое прозрели! Что ни толкуй, как ни доказывай, хоть кол на голове теши — ничего с ними не сделаешь, словно плетью по воде, горохом об стену!… Упрется на своем, да как норовистая лошадь — ни с места. Страшное невежество и запустение! никакого, то есть, просвещения между ними нет. Вот, примерно сказать, у нас, у беспоповцов: маломаль скнесть состояньице, так он и старается дать какое-нибудь образование своим детям, посылает их учиться в уездное, в гимназию; а у них, у поповщины — мильйонеры; а кто, выдумаете, учит их детей?… Читалки богомерзкие!… Так что вы с ним сделаете, чем урезоните?

— В чём же дело?

— В том, отвечал ус жаром Алексей Абрамов: — что поповцы укоряют нас в беспоповщине, а у самих-то попы — курам на смех, австрийские обливанцы — вот что!… И прежние у них не больно пригожи были, но все же не австрийская сволочь.

— Откуда же они прежних добывали?

— Церковных сманивали; за них, изволите видеть-с, и начальство не очень-то стояло; ненужен, дескать, тот пастырь, который свою паству покидает.

— Как же их сманивали? Ведь нелегко склонить священника к отступничеству?

— Эх, батюшки, не смогут склонить резонами, так штуку подведут. У ноповцов такие есть ходаки, вот хоть, примером сказать, Андрей Марков Пуговкин: ему как плюнуть, сманить попа! Наметят какого ни есть бедного попишку, одержимого человеческими слабостями, такого, знаете, что у своего начальства на дурном счету; вот и станут за ним ухаживать; скажутся купцами или гуртовщиками, залучат его к себе и уподчуют до положения риз — все, знаете, французскими винами, ямайским ромом. Опамятуется, сердечный, уж верст за сто; ещё зальют, да как оттарабанят верст за триста, в свой скит — вот тут уж и поведут дело на чистоту. «Останься, говорят, у нас, батька, мы тебя миром помажем; будешь нашим попом.» Разумеется, при этом сулят ему золотые горы, а поп не соглашается, и руками и ногами от них. Если резонами не подействуют, вот они ему и пригрозят, а до чего придется — и в преисподню засадят. Видит поп, некуда податься, вернуться — стыдно и прихожан, страшно и начальства; огуряется, огуряется (противится), горемычный, да и крикнет с отчаяния: «мажьте, разбойники, людоеды!» Ну, скажите на милость, будет ли при таком священстве действовать благодать духа святого?… Не лучше, ли. оставаться в беспоповщине, чем с такими богомерзкими пастырями?

— Что это за австрийское священство? Откуда оно взялось?

— Извольте видеть-с: прежде начальство, как уж я вам докладывал, не очень-то стояло за церковных попов, которых, бывало, сманивали, а теперь воспретили. Вот поповцам-то и круто пришлось; что делать? а враг рода человеческого ведь не дремлет — и подскажи: проведали рогожцы, что в Цареграде есть митрополит Амвросий, удаленный от своего престола за разные беззакония, Вот они хотя знали об этом достоверно, и кроме того, что в греках крещение не погружательное, а еретичное, то есть, обливательное, но все-таки послали в Цареград своих клевретов и пригласили его в свой пpитон, в Белую Криницу, что в австрийских пределах, да и провозгласили на соборе расстригу, обливанца, табачника митрополитом, а он им и настриг епископов, архимандритов и попов!

— Много теперь у поповцев священинков? спросил я.

— Счету нет, отвечал гневно Алексей Абрамов: — видимо-невидимо! в одной Гуслице — мало, если скажу человек пятьдесят, а в Москве и по всей России — считай вдесятеро… да куда! больше… И высшего священства также довольно наплодили: окромя Кирилла посвятили ещё двух епископов, Софрония и Антония.

— Где же теперь епископы эти обретаются?

— Софрония сменили за шуры-муры, отвечал Алексей Абрамов, засмеявшись: — а Антоний теперь здесь где-то прячется. Он у поповцев, покамест, в большой чести и титулуется архиепископом Владимирским и всея России.

— Ого! Вот как!

— Да, знай наших! Нечего сказать, мужик-то он, сметливый — славно, их морочит! Памятен он и нам беспоповцам.

— Так ты прежде знал его?

— Как же, батюшка, приятели были; ведь он из наших, Преображенских, такой же беспоповец был, как и я, а теперь послушайте, что проповедует; уж какой я с ним спор выдержал!…

— Пожалуйста, расскажи, как это случилось?

— Извольте; встреча была прекуроьёзная.

IV.

Хозяйка принесла самовар и чашки, я принялся разливать чай, а Алексей Абрамов так начал свое повествование:

«Стали носиться слухи, нетолько между рогожцами, но я у нас, на Преображенском, что будто бы приехал в Москву архиепископ Антоний, который святостью своею, ни в чём не уступает прежним святителям и, кроме того, очень сведущ в книжном писании. Некоторые, даже старики из поповцев начали раздабарывать: «Сподоби-де Бог нам ныне узреть второго Златоуста, святителя Антония!» а епископство., говорили, будто получил он от греческого митрополита. Признаться, сначала я не доверял этим слухам, но потом, когда молва стала более и более распространяться, захотелось и мне повидать Антония и потолковать с ним насчет старообрядчества. У меня из поповщинского толка много было знакомых; однако ж, я не без затруднения добился этого свидания. Раз приходит ко мне приятель мой, поповец, и говорит шёпотом, оглядываясь на все стороны: «мы, говорит, докладывали владыке; он согласен с тобою видеться».

«Приятель повел меня к лафертовской части. Перейдя яузский мост, мы повернули налево но набережной, прошли с полверсты и спустились к самому ручью.

« — Куда ты меня ведешь? спросил я.

« — К владыке, отвечал приятель.

« — К какому владыке? говорю: — не к сатане ли? Смотри, в какое болото зашли, по самые косточки вязнем, кабы и сапогов здесь не оставить.

« — Не бойся, говорит: — дойдем, недалеко осталось.

«И вправду, не прошли мы и ста шагов, как приятель мой остановился около низенькой двери, вделанной в обрывистом береге, постучал как-то странно, с перебоем, и дверцы распахнулись. Признаться, меня это очень озадачило; я видал и прежде, во многих местах, по берегу Яузы и Москвы-реки, подобные дверцы и думал, что это — отверстия водосточных труб, а между тем, это просто — подземный ход. У отворенных дверец ожидал меня сгорбленный старичок с предлинною, клином, бородою. Приятель, пожелав полного успеха, втолкнул меня в темный коридорчик; дверь захлопнулась, и я не успел опомниться, как очутился во тьме кромешной, но непадолго: вспыхнула серная спичка, и старик зажег фонарь.

« — Что это у вас, спросил я старика: — волчьи или лисьи норы?

«Старик приложил ко рту указательный палец и промычал, то есть дал мне заметить, что он нем. Коридор, по которому мы шли, был кирпичный, выведенный сводом, и так узок, что двух рядом не установишь. Прошли мы не больше полутораста шагов, а я на обеих сторонах коридора насчитал восемь дверей, с железными замками. Забывши, что мой вожатый нем, я опять спросил: «Что это у вас за двери?»

«Вожатый обернулся, приложил палец ко рту и потом погрозил: Дескать, молчи; не то плохо будет.

« — Да что, спрашиваю: — ты не глух, а только нем?

«Старик приподнял фонарь и, раскрыв пасть, указательным пальцем махнул себя по губам. Во рту, вместо языка, виднелся безобразный желвак. „Понимаю“, подумал я: сердечному язык отрезали! Кто ж бы это отрезал?…» задавал я себе задачу, а самого так морозом и окатило, душа в пятки ушла. Знал бы, что будут такие страсти, не пошел бы и с патриархом беседовать. Не номшо, сколько мы сделали поворотов, но чем дальше шли, тем воздух становился тяжеле и удушливей.

« — Куда ты ведешь меня, старый хрыч? спрашиваю.

«Старик в ответ махнул только рукой. Плохо, подумал я; совесть-то моя не совсем была чиста против поповцев; на спорах частенько порядком их обрывал и много про них дурного рассказывал, и довольно знаю, что они очень на меня злы; думаю: не продал ли меня мой приятель поповец; почем знать, ведь чужая душа — потемки. Что тут делать? вот я и решился вернуться назад. Вынул из кармана целковый и говорю старику:

« — Вот тебе, старинушка, на чай, только выведи меня назад на свет божий; я раздумал видеться с владыкой.

«Старик наёжился и оттолкнул мою руку. „Экой подлец“, подумал я: „мало ему, что ли?“ Вынул ещё два, даю — куда, так разгневался, замотал головою, замычал и с сердцов прибавил шагу. Меня как варом обдало; я как-то боюсь тех людей, которые не берут денег; если взял, как-то он тебе милее… Отчего это, батюшка?»

— Свои всегда милей.

— Как свои?

— Кто взял, тот себя продал; стало быть он и твой…

— Справедливо, батюшка, справедливо! Вот этого мне в голову не приходило; а как-то странно казалось: взяточник милее честного, а выходит, вся причина — в нас самих, по пословице: «свой своему поневоле друг»… Ну, как прибавил он шагу, и я за ним; думаю, как бы не отстать, а то из этих проклятых лабиринтов после и не выберешься. Наконец мой вожатый, после нескольких поворотов, остановился около железной двери, отодвинул засов, и мы вошли в круглый подвал, выведенный сводом из плитового камня. Посредине шла витая лестница. Старик передал мне фонарь и, поднявшись до самого верху, уперся хребтом в деревянный кружок, аршин в ширину, понатужился, дверь приподнялась, и в отверстие блеснул дневной свет. И рассказать вам не сумею, как я тогда обрадовался свету божию; мигом вбежал ho лестнице и очутился в просторной беседке. Кругом стен стояли диваны, а окна От пола были не ниже четырёх аршин. Дверь, которая прикрывала выход, была не что другое, как стол, который поворачивался на шалнере, и когда мй вышли из подземелья, старик повернул его, пружина щелкнула, и не осталось ни малейшего следа нашего выхода. По обе стороны беседки были двери; старике подошел к одной из них и постучался. Я думал увидеть уже архиепископа Владимирского и всея России; но из дверей выглянул горбун, маляр в запачканном халате, отвратительного вида, с палитрою и кистями в руках. Комната, куда мы вошли, была мастерская, в которой множество было образов, оконченных и подмалевок.

« — Где же владыко? спросил я у горбуна, который выпялил на меня свои пучеглазые буркалы.

«Маляр взглянул на немого, как бы желая от него узнать, о ком я говорю; но когда старик отрицательно пожал плечами, горбун обратился ко мне с вопросом:

« — О каком владыке вы спрашиваете?

«Маляр и немой, оба смотрели на меня бессмысленно, и я понял, что они ничего не знали об Антоние. Смотри, подумал я, как, поповцы берегут своего владыку, аки зеницу ока.

« — К кому же меня привели? спросил я накОйец.

« — Не знаю, отвечал горбун. — Авдей Козьмич наказывал мне. если дескать, немой кого приведет, то чтобы ему доложить. Повремените — я за ним схожу.

«Едва горбун выткнулся из дверей в сад, как послышался чей-то голосе:

« — Что, пришел?

« — Пришел, отвечал горбун.

« — Проси сюда, опять послышался прежний голос.

«Услышав это приглашение, я вышел в сад. Ко мне шел на встречу сухощавый старик в толковом халате, на манер подрясника.

« — Как ваше имя? спросил он, снявши шляпу.

« — Алексей Абрамов, отвечал я, отвесив ему пренизкий поклон.

« — Пожалуйте за мною, сказал он шёпотом и повернул направо по дорожке.

«Мы подошли к каменному строению, которое выдалось углом в сад, и по узкой лестнице поднявшись в самый верхний этаж, остановились у дверей. Проводнике мой сотворил молитву, и по возгласе: «аминь!» дверь отворилась. Но каково было мое удивление, когда я увидел старого моего знакомого, с которым несколько лет жил вместе, бывшего Преображенского кладбища казначея, Андрея Ларионовича Шутова!

« — Ба! говорю: — Андрей Ларионович, сколько лет, сколько зим не видались!

«Но Шутов, вместо того чтобы облобызаться, или раскланяться в подручник, принял меня холодно, даже дико; уселся в креслах, потупился; потом взглянул в потомок, как будто Придумывал с чего начать и, приосанившись, сказал:

« — Добре чадо Алексие прийдох ко мне, только не знаю с каким намерением: в послушествующих или в поучительствующих считать тебя?

« — Эку ахинею понес Андрей Ларионович! говорю: — я, ни то, ни другое, а просто желательно мне видеть епископа Антония.

«Шутов усмехнулся, погладил бороду и вышел в другую комнату. Не прошло десяти минут, вдруг отворяются настежь двери, и Ларионов, в сопровождении двух диаконов, в полном архиерейском облачении, в митре с крупными алмазами, с посохом, важно подошел ко мне.

« — Вот видишь ли, говорит: — я-то и есть ныне милостию божиею архиепископ Антоний, а это (взглянув на посох), говорит, жезл — непокоривым наказание. Видишь ли, я хочу с тобой беседовать не просто, а священно, соборне!

«Сказавши это, он опять сел в кресла, приказал подать «кормчую» и выслал из комнаты диаконов. Признаюсь вам, хоть я и не робкого десятка, а как вошел Ларионов в полном архиерейском облачении, инда меня ужас пробрал, в подземельи не набрался такого страху. Правду сказать, к Ларионову очень пристало архиерейство: борода большая, чёрная, с проседью, собой сухощавый, порядочного роста — просто, вся физиономия архипастырская. Шутов заметил мое смущение, усмехнулся и говорит:

« — Чадо Алексие, чего же ещё тебе желать, кажется — полное благочестие. Ты-де сроду, чай, не видывал епископов в полном древнем облачении?

« — Погоди, Андрей Ларионович, говорю: — дай-ка с силами собраться. Ах, батюшки-светы, я теперь только вспомнил, что ты от нас уехал в другие земли, а там не нашелся ли какой хитрец, поудалей ещё Коперника, и не придвинул ли землю к небесам, где митрополитов и патриархов довольно — любой похиротонисает…

« — О дерзновенный! возопил Шутов: — что ты речешь, безумный?

« — Как что? говорю: — не-сам ли ты про поведывал, что благодать от лет патриарха Никона взята на небо? так, стало быть, ты на земле и не мог посвящаться?

«Шутов ажь побледнел от досады.

« — О, роде неверный и развращенный! говорит, строго на меня взглянув: — блюдите, да не прииду к вам с палицею; писание чтете, а ослепосте?… В скольких местах сказано, что священство пребудет до скончания века?

« — Нешто, говорю, Андрей Ларионович: — когда ты был московским цеховым, так оно было на небе, а теперь, когда надел омофор, так оно для тебя низошло на землю?

« — Нет, говорит, не то: — тогда я был такой же невежда, как ты теперь, а ныне, по преподании мне особенной благодати, открылись у меня и душевные очи, во еже ведати писание божие, которое хотя неоднократно читал, но, будучи погружаем заблуждением вашего толка, не мог прозреть истинных правил апостольские церкви.

« — Кто же, спрашиваю: — посвятил тебя во епископы?

« — Святитель божий, говорит.

« — Не обливанец ли австрийский Амвросий?

« — Что же, говорит: — разве он не святитель божий? "

« — То-то и есть, Андрей Ларионович, говорю: — у тебя из одной печи да разные речи. Не сам ли ты, когда ещё был у нас на Преображенском, как в трубу трубил, что Амвросий — еретик и табашник, а когда с Тихоновной беседовал, божился, что Амвросий — обливанец: его-де жиды, враги божии, и в поповщину сосватали, а теперь и Амвросий стал святитель божий?… По нашему честолюбию толковать нечего, а говори, Андрей Ларионович, по правде, по совести, по закону!

« — Я, говорит, по закону и говорю: — вот, на, читай, правило первого вселенского собора на семнадцатой странице: «приходящий от еретик, глаголемые чистия, свою ересь проклепше, и иная вся, прияти да будут, и токмо св. муром помазуются, аще же неции от них епископи, паки в своем чину да пребывают». Ну что, кажется, ясно?

« — А если бы, говорю, их наново окрестили, годилась ли бы тогда прежняя их хиротонисания?

« — Разумеется, нет! ответил Ларионов, смутясь: — нужно сызнова хиротонисать.

« — Так о чём же ты толкуешь? Пожалуй-ка, говорю, мне «Кормчую»: вот тебе, смотри, ответы Тимофея, св. архиепископа александрийского. Видишь ли, когда крещение требует повторения, то и хиротония тоже поновления. Вот почему принимались в своем чине епископы, да не одним кем-нибудь, а собором возлагали руки и призывали благодать божию; а Амвросия-то кто принимал?… кто рукополагал?… купцы, мещане, да крестьяне?

« — Не одни купцы, говорит, потупляясь: — были там и два священно-инока.

« — Да разве, говорю, поп может возлагать руку на епископа и поновить хиротонию?… Это может совершить только епископ!

« — Как? говорит, а преподобный Савва Освященный, не епископ, да принял еретика, патриарха Иоанна, сына Маркианова?

« — Стыдись, говорю, Ларионов, облыгать преподобного Савву: ведь Иоанн Маркианов был православный епископ, но когда обещался Припять царевы еретические догматы, то через воеводу и был возведен на степень патриарха; по твоему, значит, воевода его и хиротонисал?… но преподобный Савва убедил его не принимать царевых догматов, а проклясть их, что Иоанн и сделал. Что же по твоему, преподобный миром, что ли, его помазывал? Нет, говорю, чем ни мажь, а отрезанная голова к туловищу не пристанет; так и Амвросий, отсеченный от церкви, в епископы не попадет. Я знаю, что совесть ваша давно уже тяготится, что священство без епископа есть мертвые члены. И епископы-то у вас — не первые, вы с Амвросием и Кириллом; только что-то скоро из моды выходили. Не знаю, долго ли ты, Андрей Лариопович, наепископствуешь?

« — Послушай, Алексеи, говорит Шутов, паежившись: — Ты уж слишком далеко зашел! Как ты смеешь, супостат, издеваться над нашей верой?

« — Нет, говорю, я не издеваюсь над вашей верой, а только строго держусь своей.

« — Ну, говорит, если тебя так заставляет горячиться ревность но беспоповщине, то я советую тебе бросить эту ересь и перейти к нам: ведь нас-то теперь, поповцев, насчитывается до семи мильйонов. А понеже в нашем христианстве имеется немалая скудость в ученых мужах, то ты сейчас же и получишь архимандритство. Ведь наше рогожское общество — золотое дно, не то, что какое-нибудь преображенское; не будешь трястись на тележонке, а в карете будешь ездить; я сам, чай знаешь, какой был у вас ревнивец, а теперь посмотри-ка, какие сочинил на вас рации, в окружных посланиях — просто в затылке почешут, весь ваш толк в пух растрепал. Да того они и стоют: народ — грубый, невежественный; для них просто хоть об стену головою бейся, а они в ус тебе не дуют, сравнят с каким-нибудь чучелом, безграмотным Деем Алексеевичем, который «помилуй мя Боже!» путем не прочтет. Нет, брат, у нас совсем другое; только кого заметят с хорошей стороны, сейчас и просят: «Владыко, сей человек достоин быть сподобен иерейского сана»…