Письма

Front matter

1 • 2 • 3 • 4 • 5 • 6 • 7 • 8 • 9 • 10 • 11 • 12 • 13 • 14 • 15 • 16 • 17 • 18 • 19 • 20 • 21 • 22 • 23 • 24 • 25 • 26 • 27 • 28 • 29 • 30 • 31 • 32 • 33 • 34 • 35 • 36 • 37 • 38 • 39 • 40 • 41 • 42 • 43 • 44 • 45 • 46 • 47 • 48 • 49 • 50 • 51 • 52 • 53 • 54 • 55 • 56 • 57 • 58 • 59 • 60 • 61 • 62 • 63 • 64 • 65 • 66 • 67 • 68 • 69 • 70 • 71 • 72 • 73 • 74 • 75 • 76 • 77 • 78 • 79 • 80 • 81 • 82 • 83 • 84 • 85 • 86 • 87 • 88 • 89 • 90 • 91 • 92 • 93 • 94 • 95 • 96 • 97 • 98 • 99 • 100 • 101 • 102 • 103 • 104 • 105 • 106 • 107 • 108 • 109 • 110 • 111 • 112 • 113 • 114 • 115 • 116 • 117 • 118 • 119 • 120 • 121 • 122 • 123 • 124 • 125 • 126 • 127 • 128 • 129 • 130 • 131 • 132 • 133 • 134 • 135 • 136 • 137 • 138 • 139 • 140 • 141 • 142 • 143 • 144 • 145 • 146 • 147 • 148 • 149 • 150 • 151 • 152 • 153 • 154 • 155 • 156 • 157 • 158 • 159 • 160 • 161 • 162 • 163 • 164 • 165 • 166 • 167 • 168 • 169 • 170 • 171 • 172 • 173 • 174 • 175 • 176 • 177 • 178 • 179 • 180 • 181 • 182 • 183 • 184 • 185 • 186 • 187 • 188 • 189 • 190 • 191 • 192 • 193 • 194 • 195 • 196 • 197 • 198 • 199 • 200 • 201 • 202 • 203 • 204 • 205 • 206 • 207 • 208 • 209 • 210 • 211 • 212 • 213 • 214 • 215 • 216 • 217 • 218 • 219 • 220 • 221 • 222 • 223 • 224 • 225 • 226 • 227 • 228 • 229 • 230 • 231 • 232 • 233 • 234 • 235 • 236 • 237 • 238 • 239 • 240 • 241 • 242 • 243 • 244 • 245 • 246 • 247 • 248 • 249 • 250 • 251 • 252 • 253 • 254 • 255 • 256 • 257 • 258 • 259 • 260 • 261 • 262 • 263 • 264 • 265 • 266 • 267 • 268 • 269 • 270 • 271 • 272 • 273 • 274 • 275 • 276 • 277 • 278 • 279 • 280 • 281 • 282 • 283 • 284 • 285 • 286 • 287 • 288 • 289 • 290 • 291 • 292 • 293 • 294 • 295 • 296 • 297 • 298 • 299 • 300 • 301 • 302 • 303 • 304

1. Гаага, 24 марта 1873

1

Эстампы и современные картины

старинной фирмы Винсент Ван Гог.

Поставщик собраний

их величеств короля и королевы.

Площадь № 14. Гаага.

Преемники Гупиль и .

Гаага, 24 марта 1873.

Дорогой Тео! Не посмотришь ли ты, нет ли ещё в Брюсселе картины Шотеля? Её отсюда передали 6 мая 1870 на комиссию, но возможно, что дядя послал её обратно в Париж. Если, однако, это не так, позаботься, чтобы её сейчас же отослать сюда; у нас имеются все данные её продать; дело спешное…

Кланяйся от меня дяде и тёте и господам Шмидту и Эдуарду… До свидания. Будь здоров.

2. Лондон, январь 1874

2

Лондон, январь 1874.

Дорогой Тео! Большое спасибо за твоё письмо. От всего сердца поздравляю тебя с новым годом. Знаю, что в фирме у тебя идёт всё хорошо, так как я слышал об этом от господина Терстига. Из твоего письма я увидал, что у тебя есть склонность к искусству, а это хорошо, мой дорогой. Я рад, что ты высоко ставишь Милле, Жака, Шрейера, Ламбине, Франца Хальса и др., ибо, как говорит Мауве: «Это настоящее». Да, картина Милле «Вечерний звон», это — настоящее, это поэзия, это богатство. С какой бы охотой я снова поговорил с тобою об искусстве; мы должны с тобой об этом переписываться. Хвали, сколько можешь, большинство не находит вообще ничего хорошего.

Называю имена художников, которых я особенно высоко ценю: Шефер, Деларош, Гебер, Гамон, Лейс, Тиссо, Лаг, Боутон, Миллэс, Тис-Марис, де-Гру, де-Брекелер младший, Милле, Жюль Бретон, Фейен-Перрен, Эжен Фейен, Брион Жюно, Георг Сааль, Израэльс, Кнаус, Вотье, Журдан, Рокуссен, Мейссонье, Мадраццо, Зием, Будэн, Жером, Фромантэн, Декан, Боннингтон, Диаз, Т. Руссо, Тройон, Дюпрэ, Коро, Поль Гюэ, Жак, Добиньи, Бернье, Эмиль Бретон, Шэна, Цезарь де-Кок, М-ль Коллар, Бодмер, Коккок, Шельфгоут, Вейсенбрух, Марис и Мауве.

Я мог бы таким образом продолжать, бог весть как долго, а потом пойдут ещё старики; и притом я убеждён, что ещё пропустил кого-нибудь из лучших новых художников. Продолжай много гулять и любить природу, это настоящее средство для того, чтобы всё больше и больше понимать искусство. Художники понимают природу, любят её и учат нас видеть.

А кроме того, есть такие художники, которые вообще делают одно только хорошее, которые не могут делать ничего плохого, точно так же, как есть среди обыкновенных людей такие люди, у которых, что бы они ни делали, всё хорошо. Мне здесь отлично; у меня прекрасное помещение, и мне доставляет большое удовольствие наблюдать Лондон, английскую манеру жить и самих англичан, а затем — природа, искусство, поэзия, и если этого недостаточно, то чего же ещё надо! А всё-таки я не забываю ни Голландию, ни, в особенности, Гаагу и Брабант.

Работы у нас очень много. Мы заняты инвентарём, который, однако, через 5 дней будет кончен. Мы, как видишь, скорее с ним разделаемся, чем вы в Гааге…

3. Лондон. апрель 1875

3

Лондон. апрель 1875.

Дорогой Тео! При сём шлю тебе маленький рисунок. Я его сделал в прошлое воскресенье, утром, когда у моей хозяйки умерла дочурка (тринадцати лет).

Это вид на , большое, поросшее травой место с дубами и дроком. Ночью шёл дождь, почва кое-где болотиста, а молодая трава свежа и зелена.

То, что ты видишь, нацарапано на титульном листе «Poésies d’Edmond Roche».

Среди них есть очень красивые, серьёзные и печальные стихотворения и, между прочим, одно, которое начинается и кончается так:

Сердечный привет и лучшие пожелания. До свидания.

Винсент.

4. Лондон, 8 мая 1875

4

Лондон, 8 мая 1875.

Дорогой Тео! Как здоровье отца? Хоть я и слыхал, что он болен, но не знал, что так сильно. Напиши мне скорей об этом. Да, дружище, ничего не попишешь! К. М. и господин Т. были здесь и в прошлую субботу уехали. По моему мнению, они больно уж много посещали «Кристаль Палас» и другие места, где им нечего было делать. Могли бы, мне кажется, и ко мне зайти, посмотреть, как я живу…

Кланяюсь тебе, передай мой поклон больному! Жму тебе руку.

Винсент.

«Чтобы действовать в этом мире, надо умереть для самого себя. Для народа, становящегося миссионером религиозной идеи, нет другого отечества, кроме этой идеи. Человек здесь, в этом мире, не только для того, чтобы быть счастливым; он здесь для того, чтобы творить через посредство общества великие дела, чтобы достичь благородства и превзойти ту пошлость, в которой проходит существование почти всех индивидуумов.

Ренан».

5. Париж, 31 мая 1875

5

Париж, 31 мая 1875.

Дорогой Тео!

…Вчера я видел выставку Коро. Среди других была там и картина «Сад оливковых деревьев»; я рад, что он её написал. Направо — группа оливковых деревьев, тёмных, на фоне сумеречного синего воздуха; на заднем плане — холмы и несколько больших деревьев, над ними вечерняя звезда…

Рейсдали в Лувре превосходны, в особенности «Куст». «Плотина» и «Солнечный луч».

Я хотел бы, чтобы ты когда-нибудь посмотрел маленького Рембрандта «Апостолов в Эммаусе» и парных «Философов».

Недавно я видел Жюля Бретона с женой и двумя дочерьми. Его фигура напоминает Ю. Мариса, но у него тёмные волосы.

Шлю тебе его книгу «Поля и море», в которой имеются все его стихи. … Сейчас у него уже три картины в Люксембургском музее: «Процессия во ржи», «Собирательницы колосьев» и «Одинокая».

6. Париж, 17 сентября 1875

6

Париж, 17 сентября 1875.

Дорогой Тео!

Чувство, даже тонкое чувство красоты природы, не то же самое, что чувство веры, хотя, я думаю, они стоят друг с другом в ближайшей связи. (То же и с нашим чувством к искусству.) Не предавайся ему чересчур. Хорошо ли ты, по крайней мере, ешь? Ешь столько хлеба, сколько можешь. Спокойной ночи. Должен идти чистить на завтра свои башмаки. Почти у каждого есть чувство природы, у одного больше, у другого меньше, но мало кто чувствует: бог — это дух, и тот, кто поклоняется ему, должен поклоняться в духе и истине…

7. Париж, 11 октября 1875

7

Париж, 11 октября 1875.

Дорогой Тео! Благодарю за твоё письмо сегодня утром. На этот раз собираюсь тебе написать так, как я не часто делаю: хочу тебе, наконец, подробно описать, как я живу.

Как ты знаешь, живу я на Монмартре. Здесь живёт также молодой англичанин, служащий фирмы, восемнадцати лет, сын торговца произведениями искусства в Лондоне. Впоследствии он, впрочем, перейдёт в дело своего отца… …Над ним много насмехались, вначале и я сам. Несмотря на это, я почувствовал к нему приязнь и, уверяю тебя, теперь ужасно рад, что провожу с ним время по вечерам. У него совершенно наивное и неиспорченное сердце, и он здорово работает в фирме.

Каждый вечер мы отправляемся вместе домой, едим что-нибудь в моей комнате, а под конец вечера я читаю, в большинстве случаев, библию. Собираемся её прочесть всю. Утром он обычно приходит меня будить между 5 и 6 часами, затем мы завтракаем в моей комнате, а в 8 часов отправляемся на работу. За последнее время он стал более умеренным в еде; он начал собирать гравюры, в чём я ему помогаю.

Вчера мы с ним вместе ходили в Люксембург, я показывал ему картины, которые меня больше всего привлекают, и воистину простые люди знают многое из того, чего не знают понимающие.

На работе я делаю всё, что мне ни попадётся под руки, такова наша задача во всю нашу жизнь, мой дорогой. Я бы хотел её выполнить изо всех сил.

Сделал ли ты то, что я тебе советовал, выбросил ли ты книги Ренана, Мишле и др.? Думаю, этим ты бы обрёл мир. Место из Мишле о женском портрете Филиппа де-Шампань ты, конечно, не забудешь, не забывай также и Ренана, но тем не менее убери их. «Когда ты обрёл мёд, смотри, не ешь от него чрезмерно, дабы он не опротивел тебе» — так или в этом роде стоит в «Притчах Соломоновых».

Знаешь ли ты Эркмана-Шатриана: «Новобранец», «Ватерлоо» и, в особенности, «Друг Фриц» и «Мадам Тереза»? Прочти его как-нибудь, если тебе удастся его достать.

Разнообразная пища располагает к еде. Вообще мы должны стараться прежде всего есть простую пищу. Недаром сказано: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Лук не может быть натянут всё время…

8. Париж, 13 декабря 1875

8

Париж, 13 декабря 1875.

…Вот и ещё кое о чём, только не обижайся за это на меня: тебе, как и мне, понравились стихотворения Гейне и Уланда, но мальчик, смотри, это довольно опасное приобретение — иллюзии недолговечны, не предавайся же им… Впоследствии книги Гейне и Уланда ещё попадут в твои руки, и тогда ты прочтёшь их с другим чувством и со спокойным сердцем… Возьми хотя бы образ нашего отца и нашей матери, возьми «Прощанье» Бриона и с этими тремя впечатлениями перед глазами перечти Гейне, тогда ты увидишь, что я имею в виду…

9. Париж, 10 января 1876

9

Париж, 10 января 1876.

Дорогой Тео!

С того времени, как мы с тобой видались, я ещё тебе не писал, а за последнее время случилось нечто, что не было, однако, для меня неожиданностью.

Когда я встретился с господином Буссо, я спросил его, считает ли он желательным, чтобы я оставался в фирме и в этом году, и нет ли у него чего-нибудь серьёзного против меня. Как раз это и оказалось. Он меня фирменно поймал на слове и сказал, что с апреля я могу уходить, благодаря бога за то, чему я научился в их фирме.

Когда яблоко созрело, лёгкий ветерок срывает его с дерева, так и тут: я действительно совершил вещи, которые, в известном отношении, были недопустимы, и поэтому мне мало что остаётся возразить. Так вот, мой мальчик, что мне теперь делать? для меня всё тёмно! Постараемся, однако, сохранить надежду и бодрость.

Будь так добр, дай это прочесть господину Терстигу, но будет лучше, если в данный момент ты об этом больше никому не скажешь и сделаешь такой вид, будто вообще ничего не происходит. Пиши поскорей и будь уверен, что я навсегда остаюсь твоим любящим тебя братом

Винсентом.

10. Париж 19 февраля 1876

10

Париж 19 февраля 1876.

…На этих днях я прочёл прекрасную книгу Элиот, три рассказа: «Сцены из клерикальной жизни».

Особенно захватил меня последний рассказ «Раскаяние Дэнета» — это жизнь проповедника, мирно обитавшего среди жителей грязных улиц в своём городе. Его комната выходила на сады с капустными кочерыжками и проч., на красные крыши и дымящиеся трубы бедняцких домов. На обед он обычно получал плохо сваренную баранину с картофелем. В возрасте тридцати четырёх лет он умер, и за время его продолжительной болезни за ним ходила женщина, которая до этого была предана пьянству, но, благодаря его словам и, так сказать, опираясь на него, превозмогла самое себя и нашла мир своей душе. При его погребении был прочитан текст, в котором стояло: «Я воскресение и жизнь, верующий в меня будет жить, даже если умрёт».

11. Эттен, 4 апреля 1876.

11

Эттен, 4 апреля 1876.

Дорогой Тео! Утром в день моего отъезда из Парижа я получил письмо от одного учителя из Рамсгейт с предложением побыть там месяц (без жалования), чтобы по прошествии этого времени посмотреть, может ли он меня использовать.

Ты можешь себе представить, как я рад, найдя кое-что. Помещение и еду я получаю, во всяком случае, даром… Рамсгейт — это, как тебе известно, курорт с 12 000 жителей, так прочёл я в одной книге, но больше я о нём ничего не знаю…

12. Рамсгейт, 17 апреля 1876.

12

Рамсгейт, 17 апреля 1876.

Дорогие отец и мать! Телеграмму вы, наверное, уже получили, но вам, вероятно, хотелось бы узнать больше подробностей…

Из Лондона спустя два часа мы отправились в поезде в Рамсгейт. Это приблизительно 4 1/2 часа езды. Красивая дорога. Между прочим, мы проезжали по холмистой местности. Внизу холмы поросли скудной травой, а наверху — дубовой зарослью, что очень напоминает наши дюны… Мы проезжали также мимо Кэнтербюри, города, который ещё много сохранил из своих средневековых построек. В особенности, там есть великолепная церковь, окружённая вязами.

Я не раз видал на картинах нечто вроде такого города.

Вы, конечно, себе можете представить, что я всё время сидел у окна и ждал Рамсгейт. Около часа дня я прибыл к мистеру Стоку (Mr Stokes). Его не было дома, но сегодня вечером он уже возвратился. Здесь двадцать четыре мальчика от десяти до четырнадцати лет. Школа, таким образом, не велика, окна выходят на море…

Вечером мы ходили с мальчиками в церковь… В восемь мальчики ложатся спать, в шесть встают. Есть ещё один учитель семнадцати лет. Он, я и шесть мальчиков спим в другом доме, тут же рядом, где у меня есть маленькая комната. Между прочим, в ней бы хватило места и для нескольких гравюр по стенам.

Но довольно на сегодня. Какие чудные дни мы прожили! Благодарю, благодарю за всё! Поклон всем, с мыслью о вас жму руку

Ваш любящий сын

Винсент.

13. Рамсгейт, 31 мая 1876.

13

Рамсгейт, 31 мая 1876.

…При сём маленький рисунок с видом из окна школы, через которое мальчики могут видеть своих родителей, когда они приходят их посетить или затем отправляются обратно на станцию. Кое-кто никогда не забудет этого вида. Ты бы посмотрел на него на этой неделе во время дождливых дней, особенно в сумерки, когда зажигаются фонари и свет от них отражается на мокрых улицах. В эти дни м-р Сток иногда бывает не в настроении, и когда мальчики, по его мнению, уж чересчур шумят, то, случается, не получают вечером ни хлеба, ни чаю. Поглядел бы ты на них, когда они выглядывают из окна; в этом есть что-то меланхолическое. У них почти ничего нет, кроме еды и питья, на что бы они могли надеяться и что помогало бы им жить изо дня в день. Ах, если б ты видал, как они идут к столу по тёмной лестнице через маленький проход. Затем, однако, солнце снова светит весело.

Другое оригинальное место, это — комната с прогнившим полом, куда приходят шесть мальчиков умываться и где на умывальник падает слабый свет из разбитых оконных стёкол. Это тоже более или менее меланхолический вид…

14. Айлворт. 5 июля 1876

14

Айлворт. 5 июля 1876.

…И тем не менее я так ясно вижу свет вдали, а если этот свет время от времени пропадает, это уж моя вина…

У меня сейчас такое настроение, когда кажется, что не существует никакого другого призванья на свете, кроме дела учителя или проповедника со всем тем, что с этим связано, как например, — звание миссионера, Лондонское миссионерство (London missionery) и проч. Лондонское миссионерство это, мне кажется, своеобразное дело: нужно ходить среди рабочих и бедняков, распространять библию и, когда приобретёшь некоторый опыт, — беседовать с ними; разыскивать иностранцев, ищущих работы, и других лиц, находящихся в каком-либо затруднении, и стараться им помочь. На прошлой неделе я был раза два в Лондоне, стараясь разузнать, нет ли возможности заняться этим. Поскольку я говорю на разных языках, и особенно в Париже и Лондоне довольно много вращался среди людей бедного класса и иностранцев, да и сам я иностранец, — то я бы годился на это… Но для этого надо иметь, по крайней мере, двадцать четыре года, а мне, во всяком случае, до этого остаётся ещё целый год. М-р Сток определённо говорит, что не может мне платить жалованья, потому что за стол и помещение может на моё место получить достаточно других лиц. В самом деле, так это и есть…

15. Айлворт, 3 октября 1876.

15

Айлворт, 3 октября 1876.

…В воскресенье, восемь дней тому назад, я предпринял большое путешествие в Лондон, где по слухам есть место, которое могло бы пригодиться для моего будущего… Проповедники в приморских городах, например, в Ливерпуле и Хулле (Liverpull and Hull), зачастую нуждаются в помощниках, которые могли бы говорить на разных языках и в состоянии были бы, тем самым, работать среди моряков и иностранцев, а также посещать больных. С таким местом могло бы быть связано и некоторое содержание… В Лондоне я был в разных местах, а также в магазине господ Гупиль и , и там видал рисунки, привезённые Ван Итерсоном (Iterson).

Большое было наслаждение снова увидеть, таким образом, голландские города и луга; он привезёт тебе «Широкий, широкий мир». Почитай это как-нибудь на днях. Особенно хороши первые главы и так воистину просты. Почитай также и Лонгфелло, например:

I see the lights of the village Gleam through the rain and the mist And a feeling of sadness comes over me That my soul cannot resist.

Итак, мой милый, жму мысленно руку тебе и дяде Яну.

16. Дордрехт, 22 марта 1877

16

Дордрехт, 22 марта 1877.

…Моя молитва и внутреннее желание, чтобы дух моего отца и дяди почил на мне и чтобы и мне было дано стать христианином и работником во Христе, и да будет моя жизнь чем дальше, тем больше подобна ему; мне очень бы хотелось, чтобы большая и напряжённая работа, нужная для того, чтобы стать служителем Христа, была уже позади меня…

17. Дордрехт, апрель 1877

17

Дордрехт, апрель 1877.

…Между прочим, на этих днях я при помощи маленького катехизиса дяди Штрикера ещё раз проработал всю историю Христа и сделал выписки. Сколько картин Рембрандта и других художников при этом вспомнилось мне! — Я верю и надеюсь, мне не придётся раскаиваться в том выборе, который я сделал, именно — стать христианином и работником во Христе. Да, все вещи прошлых времён могут споспешествовать добру. Благодаря знакомству с такими городами, как Лондон, Париж, жизнью в торговых домах, так же, как в школах Рамсгейта и Айлворта, меня сильнее влекут к себе и приковывают разные вещи и книги из библии, хотя бы, например, Деяния апостолов. Также и знакомство с людьми вроде Жюля Бретона, Милле, Жака, Рембрандта, Босбоома и многими другими, равно и любовь к их произведения и к жизни может стать источником мыслей.

Сколько сходства между делом и жизнью отца и таких людей; но дело отца я ценю ещё выше! Помогай нам бог, мой мальчик. Прими мысленно моё рукопожатие и ещё раз сердечное поздравление от любящего тебя брата

Винсента.

18. Амстердам, 30 октября 1877

18

Амстердам, 30 октября 1877.

…Изучать латынь и греческий тяжело, мой мальчик, очень тяжело, но я всё же чувствую себя очень счастливым и занимаюсь вещами, к которым стремился. Вечером я не могу сидеть поздно. Дядя мне это строго запретил, но слово, стоящее под гравюрой Рембрандта, остаётся у меня в памяти: In medio noctis vim suam lux exerit («Среди полуночи свет являет силу свою»), — и я смотрю, чтобы всю ночь горело маленькое газовое пламя, и лежу часто. in medio noctis, на него глядя и обдумывая план моей работы на следующий день, и соображаю, как бы мне получше выполнить моё ученье. Зимой, по утрам, надеюсь, буду рано зажигать огонь; в зимнем утре есть что-то своеобразное, как это написал Фрер в своём рабочем в «Бондаре», — гравюра, кажется, висит в твоей комнате…

19. Амстердам, 4 декабря 1877

19

Амстердам, 4 декабря 1877.

…Если б я, мой мальчик, в будущее рождество уже был бы в университете и уже одолел бы первоначальные трудности так же, как теперь одолел первые трудности латинского и греческого, — как бы я был рад!

…Уже начинает смеркаться, и вид из окна рядом на верфь, с маленькой аллеей тополей, стройные формы которых и тонкие ветки так изящно рисуются в вечернем воздухе, неописуемо прекрасен. А там старое здание складов у воды, тихой, как вода старого пруда, о котором говорится в книге Исайи. Стены склада у воды позеленели и выветрились. Затем, внизу — садик, а вокруг него изгородь с розовыми кустами, и, прежде всего, на верфи, — маленькие чёрные фигурки рабочих и собачка. Только что видел фигуру дяди Яна, с его длинными седыми волосами; вероятно, он как раз делал свой «обход». Вдали мачты кораблей в доке, у старых судов совсем чёрные, а затем — серые и красные мониторы. Кое-где начинают зажигать фонари.

Вот зазвонил колокол, и целый поток рабочих направляется к воротам, одновременно является и фонарщик, чтобы зажечь фонарь на площади за домом…

20. Вам (Wasmes), апрель 1879

20

Вам (Wasmes), апрель 1879.

…Недавно я предпринял очень интересный обход. Я пробыл шесть часов в руднике и притом в одной из старейших и опаснейших из медных шахт, называемой Маркасс (Marcasse). Она пользуется очень плохой славой, так как в ней погибло множество народа, кто при спуске и подъёме, кто от удушливого газа при взрывах, от подпочвенных вод или при обвале обветшалых галерей. Это — мрачное место, и на первый взгляд всё вокруг кажется печальным и мёртвым.

Рабочие здесь в большинстве случаев бледные, измученные лихорадкой люди и выглядят утомлёнными, чахлыми, выветрившимися и преждевременно состарившимися; женщины, по правилу, — поблекшими и отцветшими. Кругом рудника убогие жилища горняков, с несколькими засохшими, чёрными от копоти деревьями, колючие изгороди, кучи навоза и шлака, горы непригодного каменного угля и проч. и т. п. Марис из этого создал бы замечательную картину. Потом как-нибудь я попытаюсь сделать набросок, чтобы дать тебе обо всём этом представление.

У меня был хороший проводник, человек, проработавший здесь тридцать три года, приветливый и терпеливый, объяснявший всё очень хорошо и старавшийся всё сделать понятным. Таким образом, спустились мы вместе с ним на этот раз на глубину семисот метров и добрались до сокровеннейших уголков этого подземного мира… Шахта состоит из пяти этажей, три верхних использованы и брошены, в них уже не работают, так как там нет угля. Если бы кто-нибудь попытался написать картину таких штолен, это было бы нечто совершенно новое, нечто неслыханное, или, лучше сказать, нечто совершенно невиданное.

Селения здесь имеют вид чего-то заброшенного, безмолвного и вымершего, так как жизнь проходит под землёй, вместо того, чтобы разыгрываться на ней. Здесь можно пробыть года, но не побывав внизу, в шахтах, нельзя себе ещё составить настоящего представления о сущности вещей.

Люди здесь чрезвычайно неразвиты и невежественны, большинство не умеет читать, но вместе с тем в своей тяжкой работе очень понятливы и находчивы, смелы и вольны. Ростом они малы, но кряжисты в плечах. Глаза у них мрачные, глубоко впавшие. Они искусны во многих вещах, работают удивительно много и обладают очень нервной, что не значит слабой, но тонко воспринимающей организацией. У них прирождённая, въевшаяся в них ненависть и внутреннее недоверие ко всякому, кто захотел бы перед ними разыгрывать барина. Среди углекопов нужно иметь обычаи и характер углекопа и никаких претензий, никакой гордыни, никаких попыток к муштре, иначе с ними не сговоришься и никогда не завоюешь их доверия.

Я, кажется, как-то сообщал тебе об одном горняке, получившем при взрыве газа ужасные ожоги? Ну, теперь, слава богу, он поправился, выходит, руки у него ещё слабы, и пройдёт ещё много времени, прежде чем он окажется способным ими пользоваться для работы; как бы то ни было, он спасён. С тех пор, однако, был ещё ряд случаев тифа и злокачественной лихорадки, называемой здесь «la hotte fièvre» («газовая лихорадка»), при которой люди видят жуткие сны, бредят и переживают ужасные кошмары. Таким образом, опять появилось множество болезненных людей, слабых, убогих, лежащих и чахнущих на своих постелях. В одном доме все больны лихорадкой, и у них очень мало, или, лучше сказать, вовсе нет никакой помощи, так что больные ходят за больными. «Здесь больные ухаживают за больными, — сказала одна женщина, — или, иначе, бедняк бедняку друг».

Видал ли ты за последнее время что-нибудь хорошее? Очень хотелось бы получить от тебя письмо. Много ли работал за последнее время Израэльс, Марис и Мауве?

Несколько дней дому назад у нас здесь в хлеву родился жеребёнок, маленькое милое животное, которое скоро уже стояло крепко на своих ногах. Рабочие здесь держат много коз, и повсюду в домах видишь козлят и кроликов, которых, между прочим, здесь держат вообще в жилищах горняков.

Ну, мне нужно отправляться к больным, приходится кончать; сообщи мне поскорей о себе, хоть признак жизни, если у тебя есть на то время…

21. Вам, июнь 1879

21

Вам, июнь 1879.

Несколько дней тому назад у нас была часов в 11 вечера гроза. Совсем близко отсюда есть место, откуда можно видеть под собой большую часть Боринажа. Трубы, горы каменного угля, малые жилища горняков и, целый день напролёт, движение чёрных фигурок, как на муравьиной куче. Совсем вдали — тёмные еловые леса, перед ними белые домики рабочих, и вдали на горизонте кое-где церковные колокольни и старая мельница. Обычно надо всем этим висит нечто вроде тумана. Тени проходящих облаков производят своеобразные эффекты света и тени, напоминающие картины Рембрандта, Мишеля или Рейсдаля. Во время грозы, среди абсолютно чёрной ночи, когда при свете молнии от времени до времени на мгновение всё становилось видным, получалось замечательное впечатление. Совсем близко, одиноко в открытом поле, большое мрачное строение — копи Маркасс; оно в эту ночь заставляло думать о том, что так некогда выглядел во мраке потопа, среди проливного дождя, в блеске молнии, колосс Ноева ковчега. Под впечатлением этой грозы я сделал сегодня во время урока библии описание кораблекрушения.

Я много читаю сейчас «Хижину дяди Тома». Сколько ещё рабства на свете, и в этой удивительно хорошей книге эта важная вещь обсуждается с такой мудростью, любовью, интересом и пылом по отношению к настоящему благосостоянию несчастных угнетённых, что невольно опять возвращаешься к ней и каждый раз находишь в ней ещё что-нибудь. Я не знаю лучшего определения для понятия искусства, чем это: «Искусство — это человек в соединении с природой, которую он освобождает». Природа, действительность, истина — однако, с тем значением, восприятием, характером, которое в ней выделяет, подчёркивает художник и которым он даёт выражение. Картина Мауве, Мариса или Израэльса говорит больше, чем сама природа. Так и с книгами. В «Хижине дяди Тома», в особенности, художник выдвигает вещи в новом освещении, и таким-то образом в этой книге, начинающей стареться, вещи остаются новыми. Она так тонко прочувствована, так продумана, так мастерски написана, с такой большой любовью, серьёзностью и так искренно. Она так смиренно, просто и в то же время так по-настоящему возвышенна и благородна.

22. Кем (Cuesmes), 5 августа 1879

22

Кем (Cuesmes), 5 августа 1879.

…Я недавно был в одной мастерской, у священника Питерсена, который пишет в манере Шельфхута и Хофенброуера и понимает кое-что в искусстве.

Он попросил один из моих набросков и рисунки с типами горняков. Я иногда сижу до глубокой ночи и рисую, желая сохранить некоторые воспоминания и оживить в памяти то, к чему меня невольно приковывает созерцание вещей.

Но, мой дорогой, мне некогда, я должен ещё написать Терстигу и поблагодарить его за ящик с красками и за наполовину уже использованный альбом, которые он мне прислал.

В Брюсселе я купил у одного еврея-книгопродавца большой альбом для набросков со старой голландской бумагой…

23. Кем, август 1880

23

[Кем, август 1880].

…Я — горячий человек, который способен и обречён делать более или менее нелепые вещи, в коих потом мне приходится часто раскаиваться. Мне случается говорить и действовать несколько торопливо, в то время как было бы лучше выдержать с большим терпением. Полагаю, что и другим людям случается делать подобные глупости.

Однако, что же при таких условиях делать — нужно ли считать себя опасным и ни к чему непригодным человеком? Не думаю. Дело идет о том, чтобы попытаться всеми средствами самому извлечь пользу из своих страстей. Чтобы назвать одну из них, укажу, хотя бы, на мою почти неистребимую страсть к книгам. Я чувствую такую же потребность постоянно учиться, изучать, как, может быть, есть хлеб. Ты поймёшь это. Когда я был в другой обстановке, в окружении картин и художественных произведений, меня, как тебе известно, захватила к ним сильная страсть, доходившая до энтузиазма. Я и сейчас, находясь вне этого окружения, не раскаиваюсь в этой страсти и часто тоскую по стране картин.

Ты, наверно, помнишь, что я очень хорошо знал — может быть, знаю и сейчас — чем был Рембрандт или чем был Милле, Жюль Дюпре, Делакруа, Миллэс или, наконец, Матис Марис. Пусть сейчас у меня нет этого окружения, однако, остаётся нечто, называемое душой, причём утверждают, что это нечто никогда не умирает, живёт вечно и непрестанно ищет и стремится всё дальше и дальше.

Итак, вместо того, чтобы поддаваться тоске по родине, я решил, что родина для меня везде; вместо того, чтобы впадать в отчаяние, я избрал себе деятельную меланхолию, поскольку я в состоянии действовать; иными словами, я предпочёл меланхолию надеющуюся, стремящуюся, ищущую — безмолвно пребывающей в отчаянии. Я изучал более или менее серьёзно те книги, которые оказывались в моём распоряжении, так например, библию, «Французскую революцию» Мишле и, прошлой зимой, Шекспира, немного Виктора Гюго, Диккенса и Бичер Стоу, а недавно — Эсхила и некоторых классиков, так же как и нескольких великих «малых мастеров».