По низинам (Свирский)

Оглавление

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1.01. Миша Окунев

1. МИША ОКУНЕВ

Голубой шелк взморья, светлый горизонт, озолоченный утренним солнцем, и широкая россыпь домов радуют мой взор. Стою на вершине холма, гляжу на распластанный в зелени долин город, и сердце взволнованно мечется в груди.

Наконец-то я достиг того, к чему стремился целых два года! Сколько верст истоптал я босыми ногами, какие случались встречи… Не счесть тяжелых дней, бесприютных ночей под открытым небом, и не забыть мне пустынного одиночества, полного боязни перед огромными пространствами, лежащими впереди…

И вот я у цели — внизу лежит город Севастополь, где живет мой богатый родственник Михель Окунь — сын Переца.

Я знаю, как и где его можно найти, — три дня расспрашивал о нем всех, кто попадался мне по пути, еще задолго до приближения моего к городу. Теперь надо найти главную улицу — Нахимовский проспект, а там в самом конце на берегу бухты стоит большой белый дом. Это гостиница Киста, а при гостинице служит комиссионером Михаил Петрович Окунев, или просто — Миша.

Меня волнует вопрос: есть ли этот Миша Окунев мой родственник — Михель Окунь. И еще меня смущает мой «костюм». Стараюсь привести себя в порядок. Плюю на тряпочку и вытираю порыжевшую грязь на моих искривленных и тяжелых сапогах. Застегиваю ворот серой косоворотки и аккуратненько опоясываюсь коричневым шнурком. Бросаю палку, беру подмышку мой убогий узелок и медленно сползаю по Матросской улице к центру города.

Вот и Нахимовский проспект. Улица красивая, богатая, зеркальные окна в магазинах, хорошая мостовая — почти Одесса.

Иду по теневой стороне. Солнце поднимается над городам. Будет жаркий день. А вот и синий щит воды —— значит сейчас увижу гостиницу Киста.

Вхожу в разбитый на площади сквер, иду по главной дорожке, посыпанной мелким гравием. По случаю раннего часа в сквере нет гуляющих, и вообще город, повидимому, спит.

Еще немного, и я сквозь густую зелень сада замечаю белый дом. Подхожу к нему совсем близко, но подняться по мраморным ступеням парадного хода не решаюсь — меня пугают строгие бакенбарды и осыпанная блестящими пуговицами ливрея швейцара.

Несколько минут стою в нерешительности, не зная, что предпринять, как вдруг раскрывается дверь и появляется веселое, улыбающееся лицо человека в форменной фуражке с золотой надписью — «Отель Кист». Его русая бородка, небольшой рост и жизнерадостное выражение больших серых глаз внушают мне доверие. Набравшись храбрости, подхожу к нему и вежливо спрашиваю:

— Скажите пожалуйста… не знаете ли, где здесь находится Михель Окунь?

Обладатель веселых глаз при моем вопросе немного отступает и в свою очередь задает вопрос:

— А вам на что это нужно? И откуда вы знаете Михеля Окуня?

Лицо его становится серьезным, и с губ соскальзывает улыбка.

— Он мне очень нужен, — отвечаю я. — Я ему родственник…

— Родственник?.. С какой стороны?..

— Со стороны отца, — отвечаю я уже более смело.

— А кто ваш отец?

— Вигдор Свирский…

— Вигдора сын? — почти кричит мой собеседник. — Не может быть!.. Так я же тебя знаю!.. Ты Шиммеле!.. Ну, так я таки-да Окунь…

И он протягивает мне руку.

— Ну, а теперь мы так сделаем, — говорит Михель: — подойдем к пристани — сейчас придет из Одессы пассажирский пароход, — я, может, встречу гостей, а потом поведу тебя домой.

Я до того рад и счастлив, что не могу слова сказать и с трудом сдерживаю смех, готовый вырваться из глотки.

По пристани разгуливает публика. Преобладают светлые легкие костюмы. Бросаются в глаза красные и белые зонтики. За широко раздавшимися берегами бухты в тихой истоме разметалось безгранное море. Утро теплое, неподвижное, безоблачное. Огненные блики солнца дрожат, сверкают и плещутся в голубом просторе покойно дремлющего моря.

Всюду такая чистота, так прозрачны воздух и вода, такой опрятностью веет от белых платьев женщин, так нежно закутаны в зеленые плащи стройные кипарисы вокруг белого здания конторы, и куда ни взглянешь — везде так безупречно чисто, такая ласковая голубизна растекается по неохватным просторам, что невольно хочется стать невидимым, хочется исчезнуть вместе с — «Владимир»!.. «Владимир»!.. — раздаются несколько голосов.

Пароход уже настолько близок, что можно разглядеть многие детали и даже пассажиров, столпившихся на палубе. Вот у борта стоит матрос. В руках у него свернутая в виде круга веревка, прикрепленная одним концом к канату, лежащему на носу парохода рядом с якорем.

«Владимир» делает крутой поворот и скользит к пристани. Пассажиры машут шляпами, платками, приветствуя собравшихся на пристани. Кипит и пенится вода из-под кормы, слышна команда, матрос ловким движением руки бросает конец на берег, и совсем близко, почти касаясь деревянного настила пристани, прижимается колоссальный остов парохода.

Слежу за Мишей. Он впереди всех, поминутно снимает фуражку, кланяется, здоровается, и по всему видно, что он знает многих и многие знакомы с ним.

Сижу в сквере на первой от входа зеленой скамейке. Жду Мишу. В сквере появляются гуляющие — няни с ребятами. Катают колеса, бросают мячи. По ту сторону ограды показываются загорелые белозубые лица матросов. Они стараются улыбками, глазами, шутками обратить на себя внимание нянек и бонн. Матросы не смеют входить в сквер, потому что по аллеям расхаживают с дамами флотские офицеры в белоснежных кителях и с кортиками на боку.

Выше и выше поднимается солнце, а моего родственника нет. Боль под ложечкой напоминает мне, что я со вчерашнего полдня ничего не ел. В голову приходит пугающая меня мысль, что Миша забыл обо мне и не придет.

— Ну, ты таки сидишь себе, — раздается позади меня уже знакомый голос.

Вскакиваю — и предо мною улыбающийся русобородый Михель Окунь.

— Ну, а теперь можем себе пойти домой… Позавтракаем… Ты кушать любишь? — заканчивает он свою речь вопросом.

Я смущенно молчу, но глаза мои говорят о моем сильном желании позавтракать.

Квартира Окунева находится неподалеку на Нахимовском проспекте в небольшом двухэтажном доме. По каменной лестнице поднимаемся на второй этаж. Нам открывает дверь небольшого роста худенькая женщина, черноглазая, с густым румянцем на впалых щеках. Одета в легкое полупрозрачное платье. Женщина смотрит на меня с удивлением, а когда замечает мои сапоги, на губах появляется брезгливая улыбка.

— Линочка, ты себе представляещь, кто он такой? Нет? Ну, так я тебе скажу: это мой двоюродный брат по фамилии Свирский… Как тебе это нравится? А?.. Ну, давай кушать, — обрывает Миша, заметив, что жена не разделяет его восторга по поводу моего появления в их доме.

Квартира состоит, судя по дверям, белеющим вдали, из нескольких комнат. Обстановка, на мой взгляд, богатая и красивая. Чувствую себя немного смущенным, а неприветливость хозяйки дома окончательно убивает мою уверенность. «Ну, что ж, — думаю я про-себя, — дадут что-нибудь — возьму и пойду дальше».

— А ты знаешь, кто такая моя жена? — неожиданно обращается ко мне Миша, когда усаживаемся за стол. — Ну, конечно, ты не знаешь… Но, может, ты слыхал о знаменитом скульпторе Антокольском?.. Ну, так знай: вот эта Лина — его двоюродная сестра…

— Ты закажи себе большую медную трубу и труби по всему городу, кто я такая, — произносит жена, поставив на стол большое блюдо с дымящимся жарким.

— А где Вадя? — обращается к жене Миша.

— Откуда я могу знать? Он целыми днями шляется… Хоть бы скорее уж начинались занятия в гимназии…

— У меня есть сын, — говорит Миша, заглядывая мне в глаза. — Он у меня гимназист… Завтрак окончен. Хозяин не дает мне опомниться:

— Пойдем, я тебе покажу мой каретный двор… По дороге я расскажу, какое у меня дело и на какую работу я хочу тебя посадить.

Оставляю узелок в передней и следую за Окуневым.

Попадаем на Екатерининскую улицу. Меня поражают полуразрушенные дома с торчащими трубами, с обнаженными внутренними стенами. Можно подумать, что недавно здесь был пожар или произошло землетрясение.

— Что здесь такое? — невольно вырывается у меня восклицание.

— Это ты насчет поломанных домов? Так их поломали французы, итальянцы, турки, англичане… Была война… Понимаешь?..

— Давно?

— Говорят, тридцать лет.

— И никто не чинит?

— А кому это нужно? Царь здесь не живет, а купцам делать нечего. Коммерция тут плохая…

Подходим к самому большому и сильно разрушенному дому. Ворота раскрыты настежь, и виден обширный, вымощенный крупными камнями двор. Вдоль ограды стоят тяжелые кареты, ландо, четырехместные коляски и рессорные брички. В конюшнях стоят лошади и перетирают зубами овес. Пахнет навозом и потными испарениями коней.

— Вот это все мое, — говорит Окунь, широко распластав руки.

— И дом ваш? — спрашиваю я.

— Нет. Дом принадлежит Красильникову, и очень хорошо, что не мой. Кому нужны эти камни? Но лошади и кареты — моя собственность.

К нам подходит широкоплечий рослый кучер с русой бородой, в длинной ситцевой рубахе с засученными рукавами. Он спрашивает, имеются ли пассажиры и какую надо приготовить запряжку. Миша отдает приказание, кучер уходит, и мы остаемся вдвоем. Здесь решается моя судьба, и я надолго прикрепляюсь к Окуневу.

Узнаю от Миши, что он живет в Севастополе без малого двадцать лет. Юношей прибыл сюда, устроился при гостинице Киста — сначала в качестве подручного коридорного, а потом сделался комиссионером, каковым остается до сего дня. Зарабатывал он очень хорошо, обслуживая господ приезжающих. А когда скопил первую тысячу рублей, он по случаю приобрел четверку лошадей и одну подержанную карету. С этого у него началось. Ежегодно прикупал лошадей и увеличивал число экипажей.

— И вот я себе, слава богу, живу, — рассказывает мне Миша, — и ничего больше не прошу у бога. Но ты же хочешь знать, зачем мне столько лошадей и карет? Так давай сядем на эти камни, и я тебе расскажу все.

Мы подходим к ограде, усаживаемся на большие цокольные камни, лежащие в тени, и Миша продолжает дальше рассказывать.

— Наш край был бы очень беден, если бы не московские купцы и петербургские князья. Эти люди имеют привычку каждый год весной и летом приезжать в Крым купаться, кушать виноград и целоваться с барынями. Сначала они приезжают сюда, в Севастополь, а уже отсюда едут в Ялту. А так как у нас нет железной дороги, то едут на лошадях… Ну, теперь ты понял, почему мне нужны лошади и кареты? Приезжает богатый господин. Я его снимаю с парохода или с вокзала железной дороги, везу его в гостиницу Киста, и он в моих руках, как ребенок у груди матери. Сколько хочу, столько он дает, и я его везу в Ялту, в Мисхор, в Гурзуф, куда он хочет…

У рассказчика глаза купаются в смехе. Он рад, что может поделиться своим успехом, богатством и теми удачами, какими вымощена его жизненная дорога.

Теперь, Шиммеле… Нет, это не — Шиммеле… Тебя надо назвать как-нибудь по-русски…

— У меня русское имя.

— Какое?

— Меня зовут Алексей… А еще можно и Алеша.

Миша смотрит на меня с удивлением, и в глазах у него какой-то испуг.

— Почему Алексей? Что это за имя?

Кровь бросается мне в лицо, — чувствую, как заливаюсь краской стыда, и жалею, что сболтнул, но делать нечего: приходится сознаться. И я в немногих словах рассказываю ему о московских событиях, о сестре и о моем крещении.

Несколько мгновений Миша сидит с опущенной головой, а потом, откинувшись немного назад, говорит:

— Э, знаешь что?.. Ты хорошо сделал. По крайней мере у тебя имеется право жительства. А веры все хороши, когда деньги есть. Только знаешь что? Пусть Линка об этом не знает. Она такая религиозная, что просто ужас. Из-за нее мне приходится платить первую гильдию, чтобы иметь право на жительство. Первая гильдия стоит тысячу двести рублей в год, а креститься я бы мог за один полтинник… Но что поделаешь с сумасшедшей женщиной… Так пусть она ничего не знает, а я с тобой поведу дальше разговор.

Миша достает из верхнего кармана пиджачка серебряный портсигар, предлагает мне папиросу и сам закуривает.

— Теперь я тебе должен вот что сказать: когда господин много дает, то он хочет за это получить большое удовольствие. Вот тебе пример — я беру с пассажира семьдесят пять, а то и все сто… Ну, и что же он за это у меня получает? Карету или, скажем, ландо, четверку лошадей и ночевание в Байдарах…

— Вы хотели сказать — ночевку, — вежливо поправляю я «Михаила Петровича».

Миша обеими руками расправляет бороду, смотрит на меня смеющимися глазами и повторяет:

— Ночевка… ночевка… Это таки-да правильно. Меня вот этот язык губит. Если бы я говорил по-русски, как ты говоришь, — я бы уже давно был миллионером. И вот что я тебе скажу: за твой правильный русский язык я хочу посадить тебя на очень хорошее дело. Я уже тебе сказал, что я даю моим пассажирам. Но этого мало. Господину скучно ехать семьдесят верст на лошадях и всю дорогу молчать. Образованный человек любит поговорить. Он хочет познакомиться с окрестностями и со всякими замечательными предметами. Но с кем же ему говорить? С кучером? Так наши кучера умеют хорошо водку пить, а не говорить. Так вот я и хочу тебя сделать рассказчиком окрестностей.

— Ведь я же сам ничего не знаю, — перебиваю я Мишу.

— Погоди… Сначала ты сам узнай все, что попадется тебе по пути, а потом уже будешь рассказывать. Кроме всего, ты должен вежливо ухаживать за пассажирами. Что значит вежливо? Ты сидишь с кучером на козлах. Пассажир хочет остановиться, ты соскакиваешь, деликатно открываешь дверцы кареты и говоришь: «Пожалуйте, мусью или мадам…» Ну, а потом еще в гостинице в Байдарах, где будут ночевать наши гости, подашь умыться, если нужно, сапоги почисть… Вообще будь вежливым и элегантным… Вот тогда тебе будут хорошо давать на чай, и это уже будет твой собственный капитал. Я никаких процентов с тебя не буду брать.

— Мне неловко, — тихо роняю я, опустив голову.

— Почему неловко?

— Я очень плохо одет.

— О, вот об этом я и хочу говорить. Прежде всего я тебе куплю костюм, ботинки, соломенную шляпу и даже манишку монополь. Ты себе будешь выглядеть, как высокопоставленный лакей. И ты будешь получать хороший на-чай, если не будешь лениться. Все, что я на тебя истрачу, я высчитаю. Я, конечно, думаю, что ты согласен обеими руками на это. А если так, то пойдем на базар, и я тебя одену с головы до ног. Но помни, ты должен быть благороден и не удрать с новым костюмом.

Мы встаем и покидаем каретный двор.

1.02. «Рассказчик окрестностей»

2. «РАССКАЗЧИК ОКРЕСТНОСТЕЙ»

Новая полоса жизни светится предо мной. Пригретый и обласканный крымским солнцем, начинаю чувствовать себя неплохо. Но то, что со мной происходит, так ново, интересно, неожиданно, что я перестаю обращать внимание на неприятные мелочи жизни, временами больно ударяющие по моему самолюбию и сознанию человеческого достоинства.

Жена Окунева, не стесняясь моего присутствия, заявляет о своем нежелании видеть меня живущим в их квартире. Она называет меня вшивым бродягой. Михаил, находящийся в подчинении у этой маленькой злой женщины, вынужден меня устроить в доме Красильникова в небольшой каморке рядом с кучерской. Там я сплю, вместе с кучерами обедаю, пью чай, но чаще всего нахожусь в разъездах.

Пространство в восемьдесят верст, лежащее между Севастополем и Ялтой, мне уже хорошо знакомо. Я знаю все достопримечательности Южного берега, могу назвать всех владельцев имений, с подробнейшими перечислениями титулов, родственных связей и благосостояний. На все вопросы господ пассажиров я отвечаю быстро, подробно и, конечно, не без выдумки.

С кучерами я в большой дружбе, по-братски делюсь чаевыми и часто являюсь ходатаем перед Мишей, когда он за пьянство прогонит того или иного возницу.

Конец августа. Сезон в полном разгаре. Гостиница Киста переполнена. Миша занят день и ночь. Он носится с пристани на вокзал, с вокзала в гостиницу, оттуда на свой каретный двор, снаряжает выезды и достает новых и новых пассажиров. Приезжают люди богатые — министры, князья, банкиры, фабриканты — весь «цвет» обеих столиц.

Никогда еще мне не приходилось видеть такого скопления знаменитых аристократов, замечательно красивых женщин… Какие наряды, шелка, кружева, бархат! Как сладко пахнет духами!.. Среди этой богатой, утонченной, образованной ярмарки верчусь я, в коротеньком пиджачке и в серых туфельках на босу ногу.

Сегодня Миша мне говорит:

— Ты поедешь себе с очень хорошим господином. Он один, а заплатил за тройку лошадей семьдесят пять рублей. Будь внимательным, вежливым и, как я тебя учил, элегантным. Ты получишь хороший на-чай. За это я тебе ручаюсь.

В восемь утра мы с кучером подаем открытую коляску, сверкающую на солнце черным блеском лакированных крыльев. Швейцар, низко сгибая спину и широко раскрыв парадную дверь, пропускает мимо себя человека в темносером пальто, в фетровой шляпе, с небольшой темной бородкой и длинными, ровно подстриженными на затылке волосами. Миша петушком бежит за ним, нежно дотрагивается рукой до локтя пассажира, когда тот поднимается на подножку экипажа, и, сняв свою комиссионерскую фуражку, желает пассажиру счастливого пути и светлых радостей.

Откуда Миша взял эти «светлые радости», я не знаю, но он решительно всем пассажирам повторяет это пожелание.

Пассажир грузно опускается на пружинное сидение, откидывается на спинку, снимает шляпу, проводит рукой по каштановым с проседью волосам, закинутым назад, устремляет грустный взгляд больших серых глаз на пристяжную и мягким грудным голосом роняет:

— Можно…

Кучер перебирает вожжи, натягивает их, чмокает, и мы срываемся с места. Кучер Данила любит быструю езду.

Едем. За нашей коляской рыжими клубами несется пыль. Жарко. Приступаю к своим обязанностям. Оборачиваюсь лицом к пассажиру, осторожно вглядываюсь в его лицо, в его утомленные полузакрытые глаза и, указывая рукой на пышную зелень, вырисовывающуюся с левой руки, далеко от нашей степной дороги, говорю:

— Вон там английское кладбище. В земле зарыты генералы, офицеры и множество солдат… А еще дальше по той же линии будет французское кладбище. Видите, вон там вдали темнеет… вроде леса… Миллион человек похоронено.

У моего слушателя в углах рта чуть-чуть появляется усмешка. Улавливаю в его глазах хитрые блестки. Мне становится неловко. Умолкаю и незаметно поворачиваюсь обратно к лошадям.

В полдень, когда солнце висит среди неба и обжигает землю потоками знойных лучей, мы въезжаем в Байдарскую долину. Здесь гораздо интереснее. Уже чувствуется близость моря и прохладной тени от густо разросшейся зелени богатой и сочной долины. Здесь я уже не могу молчать и считаю долгам своим заинтересовать, развеселить моего угрюмого, молчаливого пассажира. И я говорю, говорю без конца. Рассказываю ему о том, как выглядит море с высоты Яйлы, какие бывают здесь восходы и как хорошо чувствуют себя господа, остающиеся ночевать в гостинице Осипова. Подробно излагаю перед ним, какие прелестные виды открываются на утренней заре, когда идешь смотреть на восход солнца.

Пассажир смотрит на меня добрыми, многоречивыми глазами и спрашивает:

— Так ты советуешь переночевать? Нет, милый, слишком много времени терять надо. Думаю иначе устроить наш отдых. Пока накормят лошадей, ты сбегай в гостиницу и закажи хороший завтрак, а вино у меня в чемодане. Все понял?

— Очень даже понял, — говорю я, и на ходу, не дожидаясь остановки экипажа, спрыгиваю на шоссе и бегу к гостинице Осипова — небольшому белому домику, состоящему из четырех комнат и обширной террасы.

Мой пассажир завтракает. На столе разнообразная закуска. Подают шипящую на сковороде большую отбивную телячью котлету.

Господин пьет из маленького граненого стаканчика охлажденную водку.

Стою неподалеку от стола и помогаю Осипову обслуживать этого скромного на вид, но должно быть, судя по стараниям хозяина гостиницы, богатого человека.

— Лошади уже поданы, — говорю я, выглянув из окошка.

— Ну, что же, поданы так поданы… У лошади четыре ноги — может постоять. Не беда… — добавляет пассажир и снова берется за графин.

Замечаю, что лицо его делается все оживленней, на широких калмыцких скулах появляется легкий румянец, шире становится улыбка, и влажным блеском наполняются просторные умные глаза.

— У тебя, я замечаю, всего две ноги, а потому приглашаю тебя присесть, — говорит мой господин, лаская меня добрым голосом и веселым взглядом.

Сажусь. Он предлагает мне выпить. Я отказываюсь.

— Простите. Я еще никогда не пил…

— Охотно прощаю, — приятным баритоном говорит пассажир, после чего выпивает сам и закусывает не котлетой, а кусочком соленого огурца.

— Хочу сказать тебе, мой милый проводник, несколько полезных для тебя слов. Ты хорошо и складно врешь, но делаешь ты это без огня. Так не годится. Надо так врать, чтобы тебя самого слеза умиления, восторга и радости прошибла. Вот тогда тебе поверят, и ты станешь впереди людей. Я сам брехун великий… Меня вся Россия знает, и за хорошую брехню большие деньги платят… Запомни это… А сейчас — едем дальше.

Он поднимается, велит позвать Осипова, щедро расплачивается и направляется к экипажу.

Всю дорогу до самой Ялты не перестаю думать о пассажире, сумевшем так ловко уличить меня во лжи. Но кто же он? Почему он знает?..

Только к вечеру узнаю от швейцара первоклассной гостиницы «Россия», что он знаменитый московский адвокат и зовут его Плевако.

Иногда случается возвращаться из Ялты порожнем. Мой хозяин не любит таких «пустых» возвращений. И тогда мне достается.

— Ты что себе думаешь, — сердито говорит Миша, — лошади у меня едят воздух? А кучера и ты совсем не кушаете?.. Вот то-то... Надо подумать хорошенько… Я — не Ротшильд…

Если во время хозяйского выговора присутствует Лина, то, поджав тонкие, бескровные губы, она замечает, блестя злыми черными глазами:

— Ты, Миша, напрасно ищешь подков из-под ленивого коня — ленивый конь подков не теряет…

Я знаю, чего от меня хотят мои хозяева. Они были бы мною довольны, если бы я каждый раз возвращался из Ялты с «обратными» пассажирами. Но мне, по правде говоря, не очень улыбаются беготня по гостиницам, меблированным комнатам, заискивающие расспросы, просьбы, унизительные выпрашивания с обещаниями процентного вознаграждения.

Люблю возвращаться один. И тогда шутки ради я изображаю богатого господина. Сажусь в ландо, закуриваю, угощаю кучера, разваливаюсь на мягких кожаных подушках и капризным тоном приказываю:

— Послушай, братец, будь, пожалуйста, осторожнее на поворотах.

Кучер, тоже шутя, отвечает ругательной лаской.

Больше всего мне нравится, когда проезжаем мимо виноградников Ливадии и Ореанды. Янтарные гроздья среди сникшей от жары зелени дразнят глаз. Приказываю кучеру остановиться, что тот исполняет с большой охотой.

Вползаю в самую гущу и, лежа на спине, поедаю с большой жадностью сладко пахнущий виноград. А наевшись до-отказа, тащу долю кучеру.

Но самый большой и незабываемый для меня праздник — это те три часа, когда в Байдарах кормим лошадей.

По знакомым тропинкам легко взбираюсь на вершину горы, откуда в осенние утренние зори проезжающие аристократы любят смотреть на восход солнца. Здесь все нравится, и каждый куст, и великаны-деревья, и цветы, и густая листва — близки и дороги мне. Один стою на высоте темнозеленой горы и до устали восхищаюсь морем. Отсюда чистым голубым глазом мира кажется мне эта водная равнина.

Вот где хорошо и сладостно мечтать! Никто не мешает. Я могу говорить о чем угодно.

Знаю и помню, что на моей верхней губе с недавних пор растет темный пушок. И вместе с ним крепче бьется в груди сердце, и в моих мечтах все чаще появляется женщина. Кто она — не знаю. Но она становится мне родной. Я готрв с этой невидимой, но хорошо ощущаемой девушкой беседовать, объясняться в любви, источать всю живущую во мне радость жизни, отдать ей горячие порывы сердца, пролить за нее буйную кровь юности и плакать слезами умиления и глубокого счастья.

Когда на нашем горизонте появляется очень богатый или знаменитый «гость», то еще задолго до его появления Миша уже знает, когда, с каким поездом или на каком пароходе прибудет ожидаемое лицо.

Вот так носятся слухи о предстоящем приезде королевы Наталии, бывшей жены сербского короля Милана. Миша суетится, готовится, ежедневно посещает каретный двор, велит убрать, вычистить, вымыть, покрыть лаком лучшую коляску.

В один солнечный, ясный день приезжает бывшая королева. Весь Севастополь заинтересован. Особенно много сегодня гуляют в сквере около гостиницы Киста, — моряки и артиллеристы. Все чисто выбриты, лакированные ботфорты горят черным блеском, и мне кажется, что каждый из офицеров хочет сделать грудь свою шире и выпуклей.

В полдень мы подаем коляску. Миша собственноручно оправляет на мне манишку и красный галстучек бантиком и велит убрать упрямые иссиня-черные кудри, падающие мне на глаза.

Собирается народ. Шуршат по гравию сабли кавалеристов, и позванивают шпоры. Выходит королева. Одна. Одета в светло-серое платье с блестящей нитью перламутровых пуговиц позади. Никаких украшений. Без золота, без бриллиантов, и — ничего королевского. Милое улыбающееся лицо, матово-смуглое, озаренное большими темносерыми глазами, прекрасная, гибкая, молодая фигура и радостная полнозубая улыбка на правильно очерченных губах.

Офицеры подносят руки к вискам. Она, любезно блестя глазами, отвечает поклонами и, слегка приподняв платье, ставит маленькую ножку, обутую в туфелек цвета платья, на ступеньку коляски.

Данила, лучший из наших кучеров, одет по-праздничному. Тщательно расчесана и пышно расправлена борода, на затылке лоснятся под скобку остриженные волосы, а на малиновой безрукавке ни одной пылинки. Даже темнорыжие пристяжные, изогнувшись кренделями, косят черными выпуклыми яблоками масляных глаз на интересную пассажирку.

Пятый час пополудни. Спадает жара. Легкий ветер пропитан запахом моря. Едем по голой степи. Жду с нетерпением, когда справа на минуту блеснет голубая лента в каменном коридоре Балаклавы. Тогда, может быть, пассажирка задаст какой-нибудь вопрос. Мне очень хочется обернуться к ней лицом и поговорить об окрестностях.

Мне впервые приходится возить одиноко едущую женщину. Знаю, что моя госпожа — «бывшая» королева. И в моей памяти оживают образы всех знакомых мне принцесс, цариц, королев… из прочитанных книг. То, что было недосягаемо, сейчас становится живой действительностью. Не графиня и не княгиня, а настоящая королева сидит в нашей коляске.

Но почему она молчит? Хоть бы одно слово сказала, а там уж я поговорю как следует… И вдруг: — Что там такое? — раздается тонкий женский голос.

Маленькая ручка в серой перчатке протягивается по направлению к показавшейся Балаклаве.

Быстрым движением поворачиваюсь на козлах, не без опаски обнимаю глазами королеву и отвечаю:

— Это Балаклава… Здесь во время войны погиб многочисленный флот… Один водолаз, нырнув до дна, видел эти суда…

— Когда это было?

— В прошлом году, — не задумываясь, твердо лгу я.

Королева удивлена. Мне нравится приподнятая бровь над серым ясным глазом.

Стелятся сумерки наступающего вечера. До Байдар еще десять верст. Королева забилась в угол коляски и молчит, и не смотрит.

Зато я беспокойно верчусь на козлах, заглядываю в коляску, надолго сохраняю в зрачках моих образ красавицы и перебираю в уме несколько ярких полосок из ее жизни, известных мне из рассказов Миши.

Она дочь бессарабского помещика, миллионера. За красоту, а, может быть, и за огромное состояние король Милан взял ее себе в жены. А потом, с обычной для жестокостью), создал такую обстановку, что дочь помещика отказалась от высокого королевского звания, ушла из дворца, вернулась на родину, и вот сейчас я везу ее в Ялту.

Не знаю почему, но я ни о чем другом не могу думать, как только о бывшей королеве. Моментами мне даже становится жаль ее: «Бедняжка, носила корону, была вхожа во все царские дворцы, а теперь сидит одна-одинешенька в Мишиной коляске и, наверно, страдает…»

Вот и Байдары. Встречает нас сам Осипов, заранее оповещенный телеграммой. Лучшая комната убрана со всею тщательностью и вниманием. Освещена двумя лампами. На столе бархатная скатерть с узорами. Кровать блещет чистотой. На окнах живые розы. И сам Осипов в новом костюме.

Королева приказывает подать чай. Я иду к воротам. Люблю выглянуть из ворот и посмотреть на лежащее у подножья горы море. Всегда оно неожиданно появляется, и всегда меня радостно поражает этот безбрежный простор и далекие-далекие горизонты, но сейчас вечер с черным небом, украшенным бисерными узорами сверкающих звезд. Заглядываю за ворота и вижу огромный золотой шар, катящийся по водной пустыне. Это — месяц. От него тянется к самому берегу серебряный зыбкий мост. А по обеим сторонам моста в темных глубинах вод горят, сверкают и трепещут маленькие огни. Догадываюсь, что ночное небо с поднимающейся луной отражается в воде, и прихожу в волнение: такой картины я никогда еще не видал.

Бегу в гостиницу, открываю дверь в комнату пассажирки и говорю:

— Не хотите ли посмотреть на восход луны?

Королева стоит у зеркала с распущенной косой. Она чуть-чуть поворачивает голову, обдает меня ледяным взглядом серых глаз и движением руки указывает мне на дверь. И ни слова.

И кончается сказка. Нет королевы, нет красавицы, а есть холодная женщина, чужая и недоступная. Ну и пусть так… Не нужна она и мне.

У хожу в кучерскую, пью с Данилой чай, закусываю сладкими булочками и ложусь спать.

На рассвете меня будит Осипов.

— Вставай… На восход солнца пора…

Быстро вскакиваю и кулаками тру сонные глаза. Я уже привык к подобным встряскам: часто приходится на рассвете водить приезжих господ на вершину Байдар. Выхожу во двор, у колодца промываю студеной водой глаза и направляюсь к королеве. На мой длительный стук в дверь раздается сонный, капризный женский голос:

— Не мешайте спать. Сама позову, когда надо…

Возвращаюсь на свое место и мгновенно засыпаю.

Солнце выходит из-за гор, когда Осипов вторично будит меня и велит итти к пассажирке. Застаю королеву сидящей на постели в одной сорочке.

— Дай умыться. Принеси холодную воду и чистый таз…

Выкатываюсь из комнаты с горячими иглами в глазах. Мне стыдно, неловко и в то же время чрезвычайно любопытно. И пока я исполняю приказание, не перестаю про-себя повторять: «Почему ей не стыдно?.. Ведь я же мужчина… Неужели не видит, что скоро должны у меня вырасти усы!..»

Приношу большой белый таз, кувшин холодной воды и, стараясь не глядеть на пассажирку, направляюсь к двери. Но королева меня останавливает:

— Погоди, ты мне поможешь…

С этого момента я не выхожу из состояния сильного смущения и неловкости. И все, что происходит, до того необычайно, что кажется мне сном. Но когда красавица сбрасывает с себя рубаху, войдя ногами в таз, и приказывает мне поливать ее из кувшина, я окончательно теряюсь, и кувшин качается в моей дрожащей руке.

Дальше идут уже мелочи — обтирание тела лохматой простыней, пахнущей духами, свертывание длинных волос в узел и последние слова:

— Ступай, ты больше мне не нужен…

И при этом ничего не выражающий холодный взгляд и застывшие черты красивого лица.

Спускаемся по зигзагообразной желтой ленте шоссейной дороги из Мисхора в Ялту. Сижу рядом с Данилой и храню упорное молчание. Ни разу не заглядываю в коляску. Я зол и мысленно не перестаю ссориться с королевой. Моему возмущению нет границ. За кого она меня принимает? Она смотрит на меня, как на собаку. Перед животным человеку не стыдно. Так пусть же она знает, что такое же отношение и у меня к ней. Пусть она и королева, но раз в ней нет стыда к человеку, стоящему ниже нее, то в моих глазах она теряет всякое достоинство.

И когда швейцар гостиницы «Россия» сует мне в руку пятирублевку, говоря, что королева меня награждает за оказанные услуги, — я до боли сжимаю бумажку в руке, подхожу к коляске и передаю пятерку Даниле.

— Это тебе, Данила…

— А сколько ты получил?

— Ничего… И не хочу никаких наград от таких королев.

Вот вое, что живет в моей памяти от поездки с высокопоставленной особой от Севастополя до Ялты.

1.03. Пресыщение

3. ПРЕСЫЩЕНИЕ

У Миши есть компаньон — ялтинский дачевладелец Цыбульский. Владение Цыбульского обширно, застроено разнообразными зданиями, большой конюшней и красивым домом с просторной террасой на море. Находится владение Цыбульского на Аутской улице, с виноградником, поднимающимся вверх по Яйле.

Цыбульский — небольшого роста толстяк с длинными опущенными усами — похож на Тараса Бульбу. Он содержит лошадей с легкими шарабанами, пролетками и является единственным конкурентом известного и прославленного московскими купчихами Османа и его многочисленных братьев. Отношения между Мишей и Цыбульским заключаются в том, что мы имеем стоянку у компаньона. Последний обязан кормить лошадей и рекомендовать «обратных» пассажиров. За это Миша Цыбульскому известный процент и, в свою очередь, рекомендует приезжим дачу Цыбульского и его экипажи для прогулок по окрестностям Ялты.