В разбойном стане

Предисловие

Б. Л. Седерхольм

Борис Леонидович Седерхольм родился 14 января 1884 г. в России, в гор. Николаеве Херсонской губернии. По окончании Морского корпуса в Санкт-Петербурге в 1903 г. поступил на службу в Черноморский флот, откуда был переведен в Балтийский флот и в сентябре 1912 г. назначен портовым минером Свеаборгского порта. 10 апреля 1916 г. Б. Л. Седерхольм был произведен в капитаны 2 ранга.

Б. Л. Седерхольм был человек общительный, отзывчивый, жизнерадостный. На его живую, незлобивую и чуткую душу пребывание в «разбойном стане» легло самым роковым образом. Пережитое в СССР потрясло его душу и привело к нервному расстройству, окончившемуся воспалением мозга.

Скончался Б. Л. Седерхольм 30 мая 1933 г. в Гельсингфорсе, где и был погребен на православном кладбище.

Б. Л. Седерхольм не чужд был литературе. Он участвовал в сборнике «Флаг Адмирала» (Рига, 1930 г.) своими бойко написанными очерками. Но лучшим свидетельством его литературного таланта служат печатаемые ныне его воспоминания.

Вот что о нем писало в свое время «Возрождение»:

«Всего несколько лет тому назад, сначала в „Возрождении“, затем почти на всех языках в лучших издательствах и наиболее распространенных органах печати появились обратившие на себя всеобщее внимание воспоминания Бориса Леонидовича Седерхольма. Бывший русский морской офицер, ставший финляндским гражданином, по поручению крупной южно-американской фирмы отправившийся в СССР, описал в них с большой искренностью условия советской жизни, переговоры, которые он вел с коммунистической верхушкой о заключении торгового договора, невероятный шантаж советской власти и, наконец, свой арест, сидение по тюрьмам, допросы, пытки и пребывание на Соловках. Теперь это всё известно до последних мелочей, тогда же мы, привыкшие к большевистским зверствам, содрогнулись. Для многих иностранцев, прочитавших книгу Седерхольма, она была откровением.

Бориса Леонидовича Седерхольма не стало в Гельсингфорсе после тяжелой болезни, основанной на нервном расстройстве, несомненном следствии всех вынесенных им в советских застенках пыток физических и нравственных.

Б. Л. Седерхольм был произведен в офицеры в 1903 году, специализировался по минной и электрической части, во время Великой войны служил в штабе Балтийского флота, наблюдая за постройкой новых кораблей и оборудованием их сложнейшими электрическими установками. Последнее время жизнь Б. Л. на новой родине ввиду его болезни протекала тяжело; жил он в Гангэ, где его жена руководила курортным пансионом и где неоднократно он пытался применить свои морские познания и любовь к морю к всевозможным портовым работам. С. занимался литературой и переводами со шведского языка, что во время кризиса тоже не могло спасти его от нужды. Со смертью капитана 2 ранга Б. Л. Седерхольма ушел стойкий борец с большевизмом, талантливым и искренним свидетельством, распространившимся по всему миру, нанесший серьезный удар советской власти».

Примечания

Предисловіе

Б. Л. Седерхольмъ.

Борисъ Леонидовичъ Седерхольмъ родился 14 января 1884 г. въ Россіи въ гор. Николаевѣ Херсонской губерніи. По окончаніи Морского корпуса въ С.П.Б. въ 1903 г. поступилъ на службу въ Черноморскій флотъ, откуда былъ переведенъ въ Балтійскій флотъ и въ сентябрѣ 1912 г. назначенъ портовымъ минеромъ Свеаборгскаго порта. 10 апрѣля 1916 г. Б. Л. Седерхольмъ былъ произведенъ въ капитаны 2 ранга.

Б. Л. Седерхольмъ былъ человѣкъ общительный, отзывчивый, жизнерадостный. На его живую, незлобивую и чуткую душу пребываніе въ „разбойномъ станѣ” легло самымъ роковымъ образомъ. Пережитое въ С.С.С.Р. потрясло его душу и привело къ нервному разстройству, окончившемуся воспаленіемъ мозга.

Скончался Б. Л. Седерхольмъ 30 мая 1933 г. въ Гельсингфорсѣ, гдѣ и былъ погребенъ на православномъ кладбищѣ.

Б. Л. Седерхольмъ не чуждъ былъ литературѣ. Онъ участвовалъ въ сборникѣ „Флагъ Адмирала“ (Рига, 1930 г.) своими бойко написанными очерками. Но лучшимъ свидѣтельствомъ его литературнаго таланта служатъ печатаемыя нынѣ его воспоминанія.

Вотъ что о немъ писало въ свое время „Возрожденіе“:

„Всего нѣсколько лѣтъ тому назадъ, сначала въ „Возрожденіи“, затѣмъ почти на всѣхъ языкахъ въ лучшихъ издательствахъ и наиболѣе распространенныхъ органахъ печати появились обратившія на себя всеобщее вниманіе воспоминанія Бориса Леонидовича Седерхольма. Бывшій русскій морской офицеръ, ставшій финляндскимъ гражданиномъ, по порученію крупной южно-американской фирмы отправившійся въ СССР, описалъ въ нихъ съ большой искренностью условія совѣтской жизни, переговоры, которые онъ велъ съ коммунистической верхушкой о заключеніи договора, невѣроятный шантажъ совѣтской власти и, наконецъ, свой арестъ, сидѣніе по тюрьмамъ, допросы, пытки и пребываніе на Соловкахъ. Теперь это все извѣстно до послѣднихъ мелочей, тогда же мы, привыкшіе къ большевицкимъ звѣрствамъ, содрогнулись. Для многихъ иностранцевъ, прочитавшихъ книгу Седерхольма, она была откровеніемъ.

Бориса Леонидовича Седерхольма не стало въ Гельсингфорсѣ послѣ тяжелой болѣзни, основанной на нервномъ разстройствѣ, слѣдствіи всѣхъ имъ въ совѣтскихъ застѣнкахъ пытокъ физическихъ и нравственныхъ.

Б. Л. Седерхольмъ былъ произведенъ въ офицеры въ 1903 году, спеціализировался по минной и электрической части, во время Великой войны служилъ въ штабѣ Балтійскаго флота, наблюдая за постройкой новыхъ кораблей и оборудованіемъ ихъ сложнѣйшими электрическими установками. Послѣднее время жизнь Б. Л. на новой родинѣ въ виду его болѣзни протекала тяжело; жилъ онъ въ Гангэ, гдѣ его жена руководила курортнымъ пансіономъ и гдѣ неоднократно онъ пытался примѣнить свои морскія познанія и любовь къ морю къ всевозможнымъ портовымъ работамъ. С. занимался литературой и переводами со шведскаго языка, что во время кризиса тоже не могло спасти его отъ нужды. Со смертью кап. 2 р. Б. Л. Седерхольма ушелъ стойкій борецъ съ большевизмомъ, талантливымъ и искреннимъ свидѣтельствомъ, распространившимся по всему міру, нанесшій серьезный ударъ совѣтской власти.“

Примѣчанія

Глава 1

В конце лета 1923 года я выехал в советскую Россию в качестве представителя одной южно-американской фирмы, занимающейся экспортом дубильных веществ.

Моя поездка не являлась случайной, а подготовлялась уже давно. Новая экономическая политика советского правительства, или по советской терминологии — НЭП, привлекала внимание директоров нашей фирмы с самого начала своего зарождения. Многие иностранные коммерческие круги видели в НЭПе возрождение русской промышленности, рассчитывая, что НЭП откроет широкие возможности для снабжения русского рынка сырьем.

Я лично относился весьма скептически ко всем слухам о блестящих выгодах торговли с советским правительством, но, в конце концов, я должен был уступить желаниям моих принципалов, довольно прозрачно намекавших на мою малую осведомленность в современном положении советского рынка и советской торговой политики.

По получении подробных инструкций от моей фирмы я начал переговоры с советским торговым представительством в Гельсингфорсе о возможностях заключения концессионного договора на монопольную и постоянную поставку нашего товара для советской кожевенной промышленности.

С первых же шагов я заметил, что советское торговое представительство было чрезвычайно стеснено в своих действиях инструкциями из «центра», то есть из Москвы. Мои переговоры протекали крайне медленно, и по каждому самому незначительному поводу торговое представительство должно было запрашивать Москву. Около двух с половиной месяцев потребовалось для того, чтобы выработать наш договор, заключавший сорок семь пунктов. В конце концов все-таки наступил день, когда этот контракт был нами взаимно подписан, и мне лишь оставалось выждать, когда будет в одном из английских банков открыт советским правительством аккредитив. С этого момента наш контракт вступал в законную силу взаимно для обеих сторон.

Прошли обусловленные контрактом две недели для открытия аккредитива, но… он не был открыт. После бесчисленных телеграмм, переговоров и напоминаний торговое представительство сообщило мне, что из Москвы получено предписание ратифицировать наш контракт в Петербурге, в правлении кожевенного синдиката. Для скорейшего проведения всего дела по разным инстанциям необходимо было мое личное присутствие в Петербурге. Итак, надо было ехать.

Получение визы на въезд в пределы советской республики заняло около шести недель, но наконец виза была получена, и я выехал в конце лета 1923 года в Петербург. Я покидал Финляндию с тяжелым сердцем, так как ехал в страну, в которой, несмотря на НЭП и кажущуюся эволюцию, царили неопределенность, террор и произвол. Несколько смущало меня и то обстоятельство, что до революции я был офицером российского императорского флота; но я не считал нужным скрывать моей прежней профессии. В данной мне в советском дипломатическом представительстве анкете для получения визы я написал: «Финляндский гражданин, торговый представитель такой-то и такой-то фирмы, бывший капитан 2-го ранга русского императорского флота».

Скрывать мое прежнее звание было бы неумно и бесполезно, так как не подлежало никакому сомнению, что о моей прежней службе в царском флоте было известно Чека. Если бы я не упомянул в анкете о моем прежнем звании, то это лишь вызвало бы обостренные подозрения Чеки. На мою прежнюю профессию и на мой офицерский чин я давным-давно поставил крест, и после революции и отделения Финляндии от России я всецело посвятил себя коммерческой деятельности. Обо всем этом было, вне всяких сомнений, известно Чеке через своих агентов, так как обо всех лицах, въезжающих в пределы советской России, Чека имеет самые подробные сведения.

После Выборга в вагоне, кроме меня, осталось только два пассажира: голландский купец и его жена — типичная русская дама.

Голландец был доверенным какой-то очень крупной голландской фирмы, заключившей недавно с советским правительством концессионный договор. Он провел в Петербурге почти весь 1922 и часть 1923 года. Несмотря на то, что ему удалось в конце концов добиться концессии, голландец был настроен весьма скептически и не верил в прочность договорных обязательств советского правительства.

«Поживем — увидим. Мое дело исполнять желания моих хозяев», — и, обращаясь с улыбкой ко мне, он закончил свой рассказ: «И вы поживете и увидите. А теперь давайте кончать разговоры, так как сейчас станция Териоки, и к нам сядут в вагон агенты финляндской разведки и тайные агенты советской Чеки. И вообще помните мой совет: поменьше говорите в России. За нами, как за иностранцами, Чека тщательно следит».

На станции Териоки в вагон вошло несколько новых пассажиров. Еще не искушенный опытом я, при всем моем старании, не мог различить, кто из пассажиров шпион, и где именно «наши» и где «их» агенты.

После станции Райяйоки наш вагон передали на другую ветку, и мы покатили по пограничной зоне. В последний раз мелькнули в окне вагона нарядные и аккуратные здания финляндской станции, прошел через вагон бравый унтер-офицер финляндской пограничной стражи, и «сдал» нас, то есть меня и голландца с женой, какому-то субъекту в неряшливой, наброшенной на плечи солдатской шинели и в русской фуражке с зеленым верхом.

На русской пограничной станции Белоостров, очень неряшливой и запущенной, мы вышли из вагона. Предстоял таможенный осмотр наших вещей и контроль паспортов. Все стены станции пестрели плакатами, приглашавшими советских граждан бороться против взятки. Среди этих плакатов выделялись ярко раскрашенные воззвания о подписке на золотой крестьянский заем. На картине был изображен мужик, таким как его обыкновенно изображают на сценах провинциальных театров: аккуратно причесанный, в шелковой красной рубашке и плисовых шароварах, заправленных в высокие лакированные сапоги. Чья-то благодетельная рука сыпала на мужика дождь золотых монет, а внизу значилось большими буквами: «Отдай все сбережения на облигации золотого займа и со временем ты будешь богат».

Голландец иронически и незаметно подмигнул мне, показывая на золотой дождь, и я подумал: «Недурно для коммунистического пролетарского государства это „со временем ты будешь богат“…»

После осмотра вещей и паспортных формальностей мы пересели в русский вагон. Из окон виден был печальный пейзаж русской северной природы с разбросанными там и сям покривившимся, полуразрушенными избами и чахлыми деревьями.

В вагоне было довольно много пассажиров, бедно и неряшливо одетых. Все лица какого-то грязно-землистого цвета с выражением сосредоточенной озабоченности. Нигде ни смеха, ни улыбки. Двое сидящих в углу бросают на меня по временам острые и внимательные взгляды. От этого противного сверлящего взгляда мне становится стыдно за мой элегантный костюм. Эти двое, несмотря на различие в их костюмах и во внешности, имеют между собой что-то общее, неуловимое, но делающее их похожими друг на друга. Я стараюсь дать себе отчет, что именно так делает этих двух людей похожими друг на друга и что их так отличает от остальной серой массы пассажиров. Вдруг мое сознание пронизывает мысль: «Агенты Чеки».

«Ну и черт с ними. Пусть себе смотрят», — решаю я и углубляюсь в газету.

На платформе вокзала бывшей финляндской железной дороги я простился с голландцем и, к своему большому удовольствию, увидел шедшего мне навстречу нашего генерального консула в Петербурге, магистра Х.

Мимо сновали небрежно и бедно одетые люди и всюду преобладала молодежь. Какая разница с прежней петербургской толпой!

Ни одного интеллигентного лица. У всех сумрачный, сосредоточенный взгляд, и у всех на лицах озабоченность.

Мы едем в автомобиле по знакомым петербургским улицам, которых я не видал более семи лет. Петербург производит какое-то обветшалое, полинявшее впечатление. Полинявшие серые люди, дома с пятнами наспех и кое-как набросанной свежей штукатурки, выбоины и ухабы мостовой, на которых наш автомобиль немилосердно подскакивает. Всюду обилие простонародной молодежи. На набережной Невы стоят дворцы и особняки с облупившейся краской. На некоторых красуются надписи и вывески, вроде «Дом отдыха рабочих» или «Музей труда» и так далее. Доминирует впечатление запущенности и точно все сделано наспех, временно.

На Екатерингофском проспекте № 19, у дома, принадлежащего финляндскому правительству, наш автомобиль остановился. В этом доме живут генеральный консул и служащие генерального консульства. Свободные комнаты сдаются приезжающим в Петербург по различным торговым делам финляндцам.

Мне отвели комнату в одном из флигелей дома, выходящем окнами во двор.

ДО

.

Въ концѣ лѣта 1923 года я выѣхалъ въ совѣтскую Россію въ качествѣ представителя одной Южно-Американской фирмы, занимающейся экспортомъ дубильныхъ веществъ.

Моя поѣздка не являлась случайной, а подготовлялась уже давно. Новая экономическая политика совѣтскаго правительства, или по совѣтской терминологіи — „Нэп“, привлекала вниманіе директоровъ нашей фирмы съ самаго начала своего зарожденія. Многіе иностранные коммерческіе круги видѣли въ „Нэпѣ“ возрожденіе русской промышленности, разсчитывая что „Нэп“ откроетъ широкія возможности для снабженія русскаго рынка сырьемъ.

Я, лично, относился весьма скептически ко всѣмъ слухамъ о блестящихъ выгодахъ торговли съ совѣтскимъ правительствомъ, но въ концѣ концовъ я долженъ былъ уступить желаніямъ моихъ принципаловъ, довольно прозрачно намекавшихъ на мою малую освѣдомленность въ современномъ положеніи совѣтскаго рынка и совѣтской торговой политики.

По полученіи подробныхъ инструкцій отъ моей фирмы я началъ переговоры съ совѣтскимъ торговымъ представительствомъ въ Гельсингфорсѣ о возможностяхъ заключенія концессіоннаго договора на монопольную и постоянную поставку нашего товара для совѣтской кожевенной промышленности.

Съ первыхъ же шаговъ я замѣтилъ, что совѣтское торговое представительство было чрезвычайно стѣснено въ своихъ дѣйствіяхъ инструкціями изъ „центра“, т.е. изъ Москвы. Мои переговоры протекали крайне медленно, и по каждому самому незначительному поводу торговое представительство должно было запрашивать Москву. Около двухъ съ половиной мѣсяцевъ потребовалось для того, чтобы выработать нашъ договоръ, заключавшій 47 пунктовъ. Въ концѣ концовъ все таки наступилъ день, когда этотъ контрактъ былъ нами взаимно подписанъ, и мнѣ лишь оставалось выждать, когда будетъ въ одномъ изъ англійскихъ банковъ открытъ совѣтскимъ правительствомъ аккредитивъ. Съ этого момента нашъ контрактъ вступалъ въ законную силу взаимно для обѣихъ сторонъ.

Прошли обусловленныя контрактомъ двѣ недѣли для открытія аккредитива, но… онъ не былъ открытъ. Послѣ безчисленныхъ телеграмъ, переговоровъ и напоминаній торговое представительство сообщило мнѣ, что изъ Москвы получено предписаніе ратифицировать нашъ контрактъ въ Петербургѣ, въ правленіи кожевеннаго синдиката. Для скорѣйшаго проведенія всего дѣла по разнымъ инстанціямъ необходимо было мое личное присутствіе въ Петербургѣ. Итакъ надо было ѣхать.

Полученіе визы на въѣздъ въ предѣлы совѣтской республики заняло около шести недѣль, но наконецъ виза была получена, и я выѣхалъ въ концѣ лѣта 1923 года въ Петербургъ. Я покидалъ Финляндію съ тяжелымъ сердцемъ, такъ какъ ѣхалъ въ страну, въ которой несмотря на „Нэп“ и кажущуюся эволюцію царили неопредѣленность, терроръ и произволъ. Нѣсколько смущало меня и то обстоятельство, что до революціи я былъ офицеромъ Россійскаго Императорскаго флота; но я не считалъ нужнымъ скрывать моей прежней профессіи. Въ данной мнѣ въ совѣтскомъ дипломатическомъ представительствѣ анкетѣ, для полученія визы, я написалъ: „Финляндскій гражданинъ, торговый представитель такой то и такой то фирмы, бывшій капитанъ 2-го ранга Русскаго Императорскаго флота“.

Скрывать мое прежнее званіе было бы не умно и безполезно, такъ какъ не подлежало никакому сомнѣнію, что о моей прежней службѣ въ Царскомъ флотѣ было извѣстно Чека. Если бы я не упомянулъ въ анкетѣ о моемъ прежнемъ званіи, то это лишь вызвало бы обостренныя подозрѣнія Чеки. На мою прежнюю профессію и на мой офицерскій чинъ я давнымъ давно поставилъ крестъ, и послѣ революціи и отдѣленія Финляндіи отъ Россіи я всецѣло посвятилъ себя коммерческой дѣятельности. Обо всемъ этомъ было, внѣ всякихъ сомнѣній, извѣстно Чекѣ черезъ своихъ агентовъ, такъ какъ обо всѣхъ лицахъ, въѣзжающихъ въ предѣлы совѣтской Россіи, имѣетъ самые подробныя свѣдѣнія.

Послѣ Выборга въ вагонѣ, кромѣ меня, осталось только два пассажира: голландскій купецъ и его жена,—типичная русская дама.

Голландецъ былъ довѣреннымъ какой-то очень крупной голландской фирмы, заключившей недавно съ совѣтскимъ правительствомъ концессіонный договоръ. Онъ провелъ въ Петербургѣ почти весь 1922 и часть 1923 года. Несмотря на то, что ему удалось въ концѣ концовъ добиться концессіи, голландецъ былъ настроенъ весьма скептически и не вѣрилъ въ прочность договорныхъ обязательствъ совѣтскаго правительства.

„Поживемъ—увидимъ. Мое дѣло исполнять желанія моихъ хозяевъ“ и, обращаясь съ улыбкой ко мнѣ, онъ закончилъ свой разсказъ: „И вы поживете и увидите. А теперь давайте кончать разговоры, такъ какъ сейчасъ станція Теріоки, и къ намъ сядутъ въ вагонъ агенты развѣдки и тайные агенты совѣтской Чеки. И вообще помните мой совѣтъ: поменьше говорите въ Россіи. За нами, какъ за иностранцами, Чека тщательно слѣдитъ“.

На станціи Теріоки въ вагонъ вошло нѣсколько новыхъ пассажировъ. Еще не искушенный опытомъ я, при всемъ моемъ стараніи, не могъ различить кто изъ пассажировъ шпіонъ и гдѣ именно „наши“ и гдѣ „ихъ“ агенты.

Послѣ станціи Райяйоки нашъ вагонъ передали на другую вѣтку и мы покатили по пограничной зонѣ. Въ послѣдній разъ мелькнули въ окнѣ вагона нарядныя и аккуратныя зданія финляндской станціи, прошелъ черезъ вагонъ бравый унтеръ офицеръ финляндской пограничной стражи, и „сдалъ” насъ, т.е. меня и голландца съ женой, какому то субъекту въ , наброшенной на плечи солдатской шинели и въ русской фуражкѣ съ зеленымъ верхомъ.

На русской пограничной станціи „Бѣлоостровъ“, очень неряшливой и запущенной, мы вышли изъ вагона. Предстоялъ таможенный осмотръ нашихъ вещей и контроль паспортовъ. Всѣ стѣны станціи пестрѣли плакатами, приглашавшими совѣтскихъ гражданъ бороться противъ взятки. Среди этихъ плакатовъ выдѣлялись ярко раскрашенныя воззванія о подпискѣ на золотой крестьянскій заемъ. На картинѣ былъ изображенъ мужикъ такимъ, какъ его обыкновенно изображаютъ на сценахъ провинціальныхъ театровъ: аккуратно причесанный, въ шелковой красной рубашкѣ и плисовыхъ шароварахъ, заправленныхъ въ высокіе лакированные сапоги. Чья то благодѣтельная рука сыпала на мужика дождь золотыхъ монетъ, а внизу значилось большими буквами: „отдай всѣ сбереженія на облигаціи золотого займа и, со временемъ, ты будешь богатъ“.

Голландецъ иронически и незамѣтно подмигнулъ мнѣ, показывая на золотой дождь, и я подумалъ: „недурно для коммунистическаго пролетарскаго государства это „со временемъ ты будешь богатъ“…

Послѣ осмотра вещей и паспортныхъ формальностей мы пересѣли въ русскій вагонъ. Изъ оконъ виденъ былъ печальный пейзажъ русской сѣверной природы съ разбросанными тамъ и сямъ покривившимся полуразрушенными избами и чахлыми деревьями.

Въ вагонѣ было довольно много пассажировъ бѣдно и неряшливо одѣтыхъ. Всѣ лица какого-то грязно землистаго цвѣта, съ выраженіемъ сосредоточенной озабоченности. Нигдѣ ни смѣха, ни улыбки. Двое, сидящихъ въ углу, бросаютъ на меня, по временамъ, острые и внимательные взгляды. Отъ этого противнаго сверлящаго взгляда мнѣ становится стыдно за мой элегантный костюмъ. Эти двое, несмотря на различіе въ ихъ костюмахъ и во внѣшности, имѣютъ между собой что то общее неуловимое, но дѣлающее ихъ похожими другъ на друга. Я стараюсь дать себѣ отчетъ, что именно такъ дѣлаетъ этихъ двухъ людей похожими другъ на друга и что ихъ такъ отличаетъ отъ остальной сѣрой массы пассажировъ. Вдругъ мое сознаніе пронизываетъ мысль: „агенты Чеки“.

„Ну и чортъ съ ними. Пусть себѣ смотрятъ“,—рѣшаю я и углубляюсь въ газету.

На платформѣ вокзала бывшей финляндской желѣзной дороги, я простился съ голландцемъ, и къ своему большому удовольствію увидѣлъ шедшаго мнѣ навстрѣчу нашего генеральнаго консула въ Петербургѣ, магистра X.

Мимо сновали небрежно и бѣдно одѣтые люди и всюду преобладала молодежь. Какая разница съ прежней петербургской толпой!

Ни одного интеллигентнаго лица. У всѣхъ сумрачный, сосредоточенный взглядъ, и у всѣхъ на лицахъ: „“.

Мы ѣдемъ въ автомобилѣ по знакомымъ петербургскимъ улицамъ, которыхъ я не видалъ болѣе семи лѣтъ. Петербургъ производитъ какое то обвѣтшалое, полинявшее впечатлѣніе. Полинявшіе сѣрые люди, дома съ пятнами наспѣхъ и кое-какъ набросанной свѣжей штукатурки, выбоины и ухабы мостовой, на которыхъ нашъ автомобиль немилосердно подскакиваетъ. Всюду обиліе простонародной На набережной Невы стоятъ дворцы и особняки съ облупившейся краской. На нѣкоторыхъ красуются надписи и вывѣски, вродѣ: „домъ отдыха рабочихъ“ или „музей труда“ ит.д. Доминируетъ впечатлѣніе запущенности и точно все сдѣлано на спѣхъ, временно.

На Екатерингофскомъ проспектѣ № 19, у дома, принадлежащаго финляндскому правительству, нашъ автомобиль остановился. Въ этомъ домѣ живутъ генеральный консулъ и служащіе генеральнаго консульства. Свободныя комнаты сдаются пріѣзжающимъ въ Петербургъ по различнымъ торговымъ дѣламъ финляндцамъ.

Мнѣ отвели комнату въ одномъ изъ флигелей дома, выходящемъ окнами во дворъ.

Глава 2

2

Жизнь в нашем доме шла размеренным регулярным темпом. С утра все служащие консульства уезжали на занятия. Консульство помещалось тоже в финляндском доме на Невском проспекте №26, в одном из этажей этого громадного дома. Свободные помещения в этом здании отдавались внаем под конторы различных финляндских коммерсантов.

К шести часам вечера мы все возвращались домой и сходились к обеду в большой столовой нашего общежития.

Вечерами мы большею частью сидели дома, лишь изредка посещая оперу или балет. Наши русские знакомые навещали нас редко, и такие посещения всегда вызывали в нас некоторое беспокойство за их судьбу, так как иногда Чека арестовывала кого-либо из них по подозрению в шпионаже. После этого мы временно теряли всех наших друзей и знакомых, и при встречах на улице ни они нас, ни мы их «не узнавали»… Так проходило несколько недель и… все начиналось снова, часто с теми же последствиями.

Наш дом с его изолированной жизнью, совершенно отличной от мрачной и подавляющей советской действительности, естественно являлся приманкой для исстрадавшихся людей, знававших когда-то лучшие времена. У нас они хоть на мгновенье забывали среди культурной обстановки весь ужас и убожество советской жизни.

Первые дни моего пребывания в Петербурге я, признаюсь, не замечал ничего ужасного. Мне даже казалось, что все рассказы наших знакомых и отзывы заграничных газет о ненормальностях советской жизни чересчур преувеличены.

Я начал прозревать по мере того, как в хлопотах по делам моей фирмы мне приходилось все теснее соприкасаться с советскими учреждениями и с советским бытом.

С первых же шагов подтвердилось мое предположение, что нельзя делать никаких серьезно обоснованных расчетов и предположений в коммерческих делах, связанных с советскими торговыми учреждениями. Успех любых торговых переговоров зависел исключительно от случая и политического момента, так как монополизированная советским государством торговля направлялась интересами Коминтерна. Я убедился, что в торговле и промышленности советской России доминировал и доминирует политический момент и совершенно отсутствует торговая политика.

В правлении кожевенного государственного синдиката я был встречен не только любезно, но даже с некоторой «помпой». Все правление этого учреждения состояло из случайных людей, как это вообще наблюдается во всех советских учреждениях. Председатель правления — заслуженный член коммунистической партии, очень подвижный и болтливый еврейчик Эрисман, в недавнем прошлом помощник провизора, принял меня в своем служебном кабинете и часа полтора рассказывал мне о блестящем будущем национализированной промышленности.

Громадный кабинет, устланный восточными коврами и обставленный сборной, но роскошной мебелью; сам хозяин в черной сатиновой толстовке, подпоясанной ремнем, и его наигранный энтузиазм советского красноречия — производил на меня впечатление чего-то временного, ненастоящего, лишенного прочного фундамента. Мне кажется, что и сам Эрисман смотрел на себя и на возглавляемое им учреждение как на инсценировку, необходимую для требований данного политического момента.

Во время этого нашего первого делового свидания мы так и не коснулись в разговоре содержания моего контракта. По словам Эрисмана необходимо было запросить Москву об инструкциях. Пока что, в ближайшее время мы должны были обсудить с принципиальной стороны все пункты договора, и для этого на будущей неделе Эрисман распорядился назначить заседание синдиката.

—А теперь позвольте вас пригласить позавтракать, — обратился ко мне с любезной улыбкой Эрисман. — Вы в первый раз в Советской России, и воображаю, какого вы о нас представления.

В семиместном открытом «Бенце» в обществе Эрисмана и консультанта синдиката — профессора технолога Свенторжецкого мы понеслись по Невскому проспекту в Европейскую гостиницу, сохранившую свое прежнее название, но, разумеется, национализированную.

В большой зале ресторана было все почти как раньше, — пожалуй, грязнее и запущеннее. Было заметно, что за годы революции здание сильно пострадало. Потускнела позолота, местами обвалились лепные украшения и потрескалась штукатурка. Официанты в поношенных фраках с чужого плеча, видимо, старались создать иллюзию былого, но тщетно. За столиками сидела самая пестрая публика, которую когда-либо мне приходилось видеть. Масса ярко и грубо накрашенных дам в несоответственно утрированных модных платьях; преобладающее количество молодых людей в серых, черных, коричневых и бархатных рубашках-толстовках, подпоясанных ремнями; иностранцы в общеевропейских костюмах и несуразно модно одетые представители новой советской буржуазии, так называемые «нэпманы» — советские дельцы.

Мы заняли один из боковых круглых столиков, и мой любезный хозяин заказал завтрак и вино. «Профессор» — консультант синдиката, вероятно, был приглашен как лицо «буржуазного происхождения» специально для разговоров со мной.

Никогда не забыть мне той почти неуловимый, грустной иронии, с которой этот пожилой, умный и образованный человек подавал реплики разговорчивому Эрисману.

Глядя мне в переносицу, профессор посвящал меня в организацию «стройной системы» советской торговли и промышленности, доказывая все неоспоримые выгоды для нас иностранцев, желающих торговать с советским государством.

Подогретое «Шамбертен» отсвечивало кровавым рубином в хрустальных бокалах. С хор лилась томная, чувственная мелодия «en sourdine», и за соседним столиком молодой человек в кожаной куртке сосредоточенно говорил даме с коралловыми губами: «Да ты не бойся его. Что с того, что он твой муж? Мне только мигнуть, и его в два счета ликвидируют. Пусть скажет спасибо, что еще дышит. Это я тебе говорю».

На тарелках солидного, толстого фарфора красовался старый императорский герб — двуглавый орел. Один бог ведает, какую сложную кривую должна была описать судьба, чтобы соединить в одном месте чекиста с подругой, старого профессора технологии, помощника провизора — председателя синдиката, меня и тарелки из императорского дворца в национализированной «Европейке».

ДО

2-я.

Жизнь въ нашемъ домѣ шла размѣреннымъ регулярнымъ темпомъ. Съ утра всѣ служащіе консульства уѣзжали на занятія. Консульство помѣщалось тоже въ финляндскомъ домѣ на Невскомъ проспектѣ №26, въ одномъ изъ этажей этого громаднаго дома. Свободныя помѣщенія въ этомъ зданіи отдавались въ наемъ подъ конторы различныхъ финляндскихъ коммерсантовъ.

Къ шести часамъ вечера мы всѣ возвращались домой и сходились къ обѣду въ большой столовой нашего общежитія.

Вечерами, мы большею частью сидѣли дома, лишь изрѣдка посѣщая оперу или балетъ. Наши русскіе знакомые навѣщали насъ рѣдко, и такія посѣщенія всегда вызывали въ насъ нѣкоторое безпокойство за ихъ судьбу, такъ какъ иногда Чека арестовывала кого либо изъ нихъ по подозрѣнію въ шпіонажѣ. Послѣ этого мы временно теряли всѣхъ нашихъ друзей и знакомыхъ, и при встрѣчахъ на улицѣ, ни они насъ, ни мы ихъ „не узнавали“… Такъ проходило нѣсколько недѣль и… все начиналось снова, часто съ тѣми же послѣдствіями.

Нашъ домъ съ его изолированной жизнью, совершенно отличной отъ мрачной и подавляющей совѣтской дѣйствительности, естественно являлся приманкой для изстрадавшихся людей, знававшихъ когда-то лучшія времена. У насъ они хоть на мгновенье забывали, среди культурной обстановки, весь ужасъ и убожество совѣтской жизни.

Первые дни моего пребыванія въ Петербургѣ, я, признаюсь, не замѣчалъ ничего ужаснаго. Мнѣ даже казалось, что всѣ разсказы нашихъ знакомыхъ и отзывы заграничныхъ газетъ о ненормальностяхъ совѣтской жизни черезчуръ преувеличены.

Я началъ прозрѣвать по мѣрѣ того, какъ, въ хлопотахъ по дѣламъ моей фирмы, мнѣ приходилось все тѣснѣе соприкасаться съ совѣтскими учрежденіями и съ совѣтскимъ бытомъ.

Съ первыхъ же шаговъ подтвердилось мое предположеніе, что нельзя дѣлать никакихъ серьезно обоснованныхъ разсчетовъ и предположеній въ коммерческихъ дѣлахъ, связанныхъ съ совѣтскими торговыми учрежденіями. Успѣхъ любыхъ торговыхъ переговоровъ зависѣлъ исключительно отъ случая и момента, такъ какъ монополизированная совѣтскимъ государствомъ торговля направлялась интересами Коминтерна. Я убѣдился, что въ торговлѣ и промышленности совѣтской Россіи доминировалъ и доминируетъ политическій моментъ, и совершенно отсутствуетъ торговая политика.

Въ правленіи кожевеннаго государственнаго синдиката я былъ встрѣченъ не только любезно, но даже съ нѣкоторой „помпой“. Все правленіе этого учрежденія состояло изъ случайныхъ людей, какъ это вообще наблюдается во всѣхъ совѣтскихъ учрежденіяхъ. Предсѣдатель правленія — заслуженный членъ коммунистической партіи, очень подвижный и болтливый еврейчикъ Эрисманъ, въ недавнемъ прошломъ помощникъ провизора, принялъ меня въ своемъ служебномъ кабинетѣ, и часа полтора разсказывалъ мнѣ о блестящемъ будущемъ націонализированной промышленности.

Громадный кабинетъ, устланный восточными коврами и обставленный сборной, но роскошной мебелью; самъ хозяинъ въ черной сатиновой толстовкѣ, подпоясанной ремнемъ, и его наигранный энтузіазмъ совѣтскаго краснорѣчія,—производилъ на меня впечатлѣніе чего-то временнаго, ненастоящаго, лишеннаго прочнаго фундамента. Мнѣ кажется, что и самъ Эрисманъ смотрѣлъ на себя и на возглавляемое имъ учрежденіе, какъ на инсценировку, необходимую для требованій даннаго политическаго момента.

Во время этого нашего перваго дѣлового свиданія мы такъ и не коснулись въ разговорѣ содержанія моего контракта. По словамъ Эрисмана необходимо было запросить Москву объ инструкціяхъ. Пока что, въ ближайшее время мы должны были обсудить, съ принципіальной стороны, всѣ пункты договора, и для этого на будущей недѣлѣ Эрисманъ распорядился назначить засѣданіе синдиката.

„А теперь позвольте васъ пригласить позавтракать“, — обратился ко мнѣ съ любезной улыбкой, Эрисманъ. — „Вы въ первый разъ въ Совѣтской Россіи, и воображаю, какого вы о насъ представленія“.

Въ семимѣстномъ открытомъ „Бэнцѣ“, въ обществѣ Эрисмана и консультанта синдиката — профессора технолога Свенторжецкаго, мы понеслись по Невскому проспекту въ Европейскую гостиницу, сохранившую свое прежнее названіе, но, разумѣется, націонализированную.

Въ большой залѣ ресторана было все почти какъ раньше — пожалуй, грязнѣе и запущеннѣе. Было замѣтно, что за годы революціи зданіе сильно пострадало. Потускнѣла позолота, мѣстами обвалились лѣпные украшенія и потрескалась штукатурка. Оффиціанты въ поношенныхъ фракахъ съ чужого плеча, видимо старались создать иллюзію былого, но тщетно. За столиками сидѣла самая пестрая публика, которую когда-либо мнѣ приходилось видѣть. Масса ярко и грубо накрашенныхъ дамъ въ несоотвѣтственно утрированныхъ модныхъ платьяхъ; преобладающее количество молодыхъ людей въ сѣрыхъ, черныхъ, коричневыхъ и бархатныхъ рубашкахъ-толстовкахъ, подпоясанныхъ ремнями; иностранцы въ обще-европейскихъ костюмахъ, и несуразно модно одѣтые представители новой совѣтской буржуазіи, такъ называемые „нэпманы“ — совѣтскіе дѣльцы.

Мы заняли одинъ изъ боковыхъ круглыхъ столиковъ, и мой любезный хозяинъ заказалъ завтракъ и вино. „Профессоръ“ — консультантъ синдиката, вѣроятно былъ приглашенъ, какъ лицо „буржуазнаго происхожденія“, спеціально для разговоровъ со мной.

Никогда не забыть мнѣ той почти неуловимый, грустной ироніи, съ которой этотъ пожилой, умный и образованный человѣкъ, подавалъ реплики разговорчивому Эрисману.

Глядя мнѣ въ переносицу, профессоръ посвящалъ меня въ организацію „стройной системы“ совѣтской торговли и промышленности, доказывая всѣ неоспоримыя выгоды для насъ иностранцевъ, желающихъ торговать съ совѣтскимъ государствомъ.

Подогрѣтое „Шамбертэнъ“ отсвѣчивало кровавымъ рубиномъ въ хрустальныхъ бокалахъ. Съ хоръ лилась томная, чувственная мелодія „en sourdine“, и за сосѣднимъ столикомъ, молодой человѣкъ въ кожанной курткѣ, сосредоточенно говорилъ дамѣ съ коралловыми губами: „Да ты не бойся его. Что съ того, что онъ твой мужъ? Мнѣ только мигнуть, и его въ два счета ликвидируютъ. Пусть скажетъ спасибо, что еще дышетъ. Это я тебѣ говорю“.

На тарелкахъ солиднаго, толстаго фарфора красовался старый императорскій гербъ — двухглавый орелъ. Одинъ Богъ вѣдаетъ какую сложную кривую должна была описать судьба, чтобы соединить въ одномъ мѣстѣ чекиста съ подругой, стараго профессора технологіи, помощника провизора — предсѣдателя синдиката, меня и тарелки изъ императорскаго дворца, въ націонализированной „Европейкѣ“.

Глава 3

3

В ожидании назначенного через неделю совещания в кожевенном синдикате я мог посвятить мой вынужденный досуг осмотру и изучению советского Петербурга.

По имевшимся у меня сведениям некоторые из моих знакомых и друзей были еще пощажены террором Чеки и влачили жалкое существование «бывших» людей. Но, не ознакомившись с укладом советской жизни, было благоразумнее отложить встречи с друзьями до поры до времени, а пока заняться внешним осмотром города и его окрестностей.

Как раз против нашего дома высился среди запыленных деревьев сквера Никольский собор, бывший собор для морских частей расквартированных в Петербурге. Как снаружи, так и внутри, собор очень обветшал за время революционных годов и церковных гонений.

На субботней вечерней службе было довольно много молящихся, всё почти исключительно пожилые люди из «бывших». Еще задолго до революции я знавал одного из священников собора, и, заметив его во время всенощной, я решил пройти к нему в алтарь по окончании службы. Старичок-священник очень удивился и обрадовался мне, но его повесть о событиях последних лет была не из веселых. Двое из его бывших сослуживцев были расстреляны в 1922 году, а третий был сослан в Соловецкий концентрационный лагерь, расположенный на островах Белого моря. Мой собеседник, хотя уцелел, но влачил полуголодное существование под ежечасной угрозой внезапного ареста. Вся утварь собора, заключавшая, между прочим, много исторических предметов, была конфискована советским правительством, и обнищавшие прихожане были не в силах обеспечить существование причта собора.