В холерный год (Короленко) — ДО

Front matter

Въ холерный годъ.

(Бытовой очеркъ*).

Полное собраніе сочиненій В. Г. Короленко. Томъ третій

I.

Навѣрное, читатели не забыли еще солнечнаго затменія 1887 года.

Въ теченіе нѣсколькихъ часовъ солнце было омрачено; на двадцать минутъ для многихъ мѣстностей Россіи водворилась полная тьма.

Газеты очень много занимались этимъ явленіемъ, преимущественно съ астрономической его стороны. Однако, среди подробныхъ описаній небывалаго происшествія въ небесныхъ сферахъ, хотя и вскользь, хотя и мимолетно, было также отѣчено отношеніе народа какъ къ самому явленію, такъ и къ намъ, интеллигентнымъ людямъ, которые осмѣливались его предсказывать и наблюдать.

Случай привелъ насъ въ это время въ небольшой и глухой раскольничій городишко. Я помню, меня особенно поразила тогда одна мысль, которая теперь вспоминается невольно.

Передъ разсвѣтомъ, среди ночной темноты, я ходилъ по глухимъ улицамъ и замѣтилъ, что городъ, особенно его окраины, не спалъ. Въ окнахъ виднѣлись лампадки, кое-гдѣ люди стояли у иконъ и молились. Оказалось, что населеніе окраинъ ждало въ это утро свѣтопреставленія.

Да, ни болѣе, ни менѣе! Я стоялъ среди этого заколдованнаго мірка, слушалъ кое-гдѣ испуганныя рѣчи, видѣлъ кое-гдѣ непритворныя слезы и сердечное сокрушеніе. Подумайте только о настроеніи людей, съ полнымъ убѣжденіемъ, совершенно искренно вѣрующихъ въ возможность того, что черезъ часъ или два міръ дрогнетъ въ своихъ основаніяхъ и все живущее исчезнетъ въ первобытномъ хаосѣ. Внушите себѣ хоть на время эту идею, и вы поймете очень многое въ народномъ настроеніи. Если бы хоть на одно мгновеніе вы могли проникнуться этимъ мрачнымъ ожиданіемъ, то и у васъ, вѣроятно, появились бы на глазахъ слезы, въ лицѣ испугъ, въ душѣ смятеніе, и, пожалуй, даже вы ощутили бы ту же вражду къ какимъ-то дерзкимъ, невѣдомымъ людямъ, которые наѣхали Богъ вѣсть откуда въ вашъ городокъ и невѣдомо зачѣмъ уставили свои трубы на восходящее солнце… Затѣмъ, чтобы дерзкими взглядами оскорбить великую тайну, скрытую отъ простого, Богомъ даннаго глаза человѣческаго, или, быть можетъ, даже, чтобы содѣйствовать неизвѣстному темному началу, возставшему противъ свѣта…

Да, я помню, что въ то тумаиное утро я пережилъ впервые еще съ такою поразительною ясностью особенное жуткое чувство, происходящее отъ близости этихъ двухъ столь далекихъ другъ отъ друга и такъ близко поставленныхъ умонастроеній… И оба искренни… Значитъ…

Ну, да, конечно, значитъ, оба по-своему правы.

Затменіе длилось не долго, оно происходило въгсоко, на небѣ, ничѣмъ или почти ничѣмъ не задѣвая непосредственно земныхъ интересовъ. Около мѣста наблюденій, гдѣ стояли инструменты наблюдателей-астрономовъ, были поставлены отряды полиціи и два-три взвода солдатъ, н имъ не пришлось дѣйствовать. Отчасти газеты, брошюры, предварительные толки, грамота и школа внесли въ описанное настроеніе моментъ благотворнаго сомнѣнія, которое ослабило непосредственность и силу темнаго якобы благочестія. Съ другой стороны, полная тьма длилась не долго. Едва угнетенное и мрачно напрягавшееся ожиданіе достигло высшей точки, — какъ опять брызнула золотая искра свѣта, и страхъ улетѣлъ. Настроеніе разомъ измѣнилось и нерасположеніе къ ученымъ наблюдателямъ смѣнилось удивленіемъ: «До чего только народъ доходитъ. Удивительно!» Я никогда не думалъ, что и въ моей душѣ эта первая искра встрѣтитъ также живое чувство почти благоговѣнія… А между тѣмъ это было именно такъ: она разсѣяла вражду и отчужденіе, она дѣлала меня опять своимъ человѣкомъ, соотечественникомъ и собратомъ этой взволнованной, напуганной и омраченной толпы…

У насъ давно уже толкуютъ о розни между народомъ и интеллигенціей, но, право, именно тѣ, кто болѣе всѣхъ толкуетъ объ этомъ, едва ли сознаютъ всю глубину и важность этого факта, едва ли съ полною ясностью ощущаютъ его, едва ли стараются отдать себѣ отчетъ въ томъ, гдѣ эта рознь. Въ платьѣ, въ рѣчи, въ манерахъ и политическомъ образѣ жизни?..

Нѣтъ, въ основахъ міровоззрѣнія. Кто хочетъ ясно представить себѣ эту рознь, пусть ищетъ ее, между прочимъ и прежде всего, въ «трехъ китахъ». Человѣкъ, знающій, что солнце стоитъ, а земля вертится, и человѣкъ, полагающій, что кто-то рукой выводитъ на небо солнце, — человѣкъ, давно понявшій, что эти «зори» (звѣзды по-народному) — цѣлые міры, вращающіеся въ стройномъ порядкѣ, и человѣкъ, который полагаетъ, что громъ раздается изъ-подъ колесницы пророка Ильи, — это два глубоко различные человѣческіе ума. Въ отдѣльныхъ случаяхъ вы, конечно, часто не замѣтите этой разницы, и вамъ покажется, что она не имѣетъ значенія. Но соберите двѣ толпы, одну сплошь состоящую изъ первыхъ, другую — изъ вторыхъ, поставьте ихъ въ условія, которыя способны привести толпу въ движеніе, и вы увидите, что онѣ отзовутся совершенно различно. Какъ ни ничтожно измѣненіе въ каждомъ отдѣльномъ умѣ, но всѣ эти молекулярныя перемѣны, сложившись вмѣстѣ, дадутъ огромную коллективную силу. Вспомните, что молекулярныя движенія въ микроскопическихъ частицахъ воды разрываютъ чугунныя бомбы, разламываютъ гранитныя скалы. Теперь пришлось вспомнить объ этомъ по поводу холеры. Холера — не затменіе, она происходитъ на землѣ, она длится мѣсяцы, при ней намъ, нечестивымъ наблюдателямъ, не приходилось ограничиваться одними наблюденіями. Намъ пришлось не только узнавать, но и бороться съ тѣмъ, что народъ признавалъ волею Божіей, пришлось считаться не только съ его взглядами, но съ его домашнимъ бытомъ, съ его самыми интимными привычками, съ его пріемами борьбы передъ лицомъ смертельной опасности и самой смерти…

II.

Къ сожалѣнію, провинціальная пресса, изъ которой приходится теперь заимствовать матеріалы для характеристики недавняго народнаго настроенія, и теперь доставляетъ данныя по этому предмету далеко не въ изобиліи. Мы узнаемъ о случившихся фактахъ, имѣемъ дѣло съ внѣшиныи, самыми рѣзкими порой проявленіями, со сценами насилій, волненій, усмиреній и суда; подкладка же этихъ явленій (по обстоятельствамъ отъ печати независящимъ) отмѣчается неполно, неясно и слабо.

Постараемся, однако, собрать нѣкоторыя разбросанныя черты изъ этой области.

Прежде всего, приходится отмѣтить фактъ огромнаго значенія. Холера пришла вслѣдъ за голодомъ. Годъ неурожая, зима, полная лишеній, казенная ссуда, связанная съ этимъ зависимость отъ сторонней помощи, неувѣренность и тоска, — все это должно было наложить свою печать на народное настроеніе. Голодъ былъ не всюду, но фактъ голода въ двадцати губерніяхъ не могъ, конечно, не отозваться тревожными отголосками по всей Россіи. Вспомнимъ хотя бы о томъ, что Астрахань и низовья Волги были переполнены пришлыми рабочими, въ томъ числѣ изъ голоднаго района. Они принесли туда свѣжія еще воспоминанія объ ужасной зимѣ и веснѣ, и съ этими воспоминаніями шли на-встрѣчу новой гостьѣ.

Обратите вниманіе хотя бы на слѣдующую замѣтку, брошенную вскользь, кажется, «Астраханскимъ Вѣстникомъ»: «Любопытый фактъ, — говорится въ этой газетѣ: — въ полицейскіе участки все чаще и чаще начинаютъ доставляться страдающіе психическимъ разстройствомъ. По отзывамъ свѣдущихъ лицъ, такого наплыва умалишенныхъ въ прежніе годы не наблюдалось. Большинство этого рода больныхъ принадлежатъ къ числу иногородныхъ лицъ, попавшихъ въ Астрахань волею судебъ. По профессіямъ, главнымъ образомъ, чернорабочіе и прислуга. По бѣгломъ освидѣтельствованіи чрезъ городовыхъ врачей, больные отправляются въ домъ умалишенныхъ».

Замѣтка относится къ Астрахани, но «пришлыя лица» наводняли не одну Астрахань и всюду они несли съ собой расшатанные, угнетенные или возбужденные нервы. Всѣ эти толпы народа, которыя весна привела въ движеніе за поисками хлѣба и работы, въ массѣ представляли людей глубоко потрясенныхъ, истомленныхъ и несчастныхъ....

И вдругъ до нихъ доносятся слухи: господа предсказываютъ вдобавокъ ко всему холеру.

И тотчасъ же, какъ и передъ затменіемъ, является вопросъ: откуда они узнали? Человѣку, который представляетъ себѣ вселенную, какъ стройное цѣлое, гдѣ среди безконечнаго величія царствуетъ законосообразность и порядокъ, легко понять, что три свѣтила могутъ стать на одной линіи и что въ этомъ нѣтъ ничего угрожающаго или опаснаго. Человѣку, знающему, сколько безконечно малыхъ организмовъ носится въ воздухѣ и плаваетъ. въ водѣ, понятно, что въ сухомъ вѣтрѣ изъ знойной Индіи, въ ясной атмосферѣ можетъ носиться смерть къ лицѣ невидимаго безконечно малаго врага. Но народъ стоитъ на другой точкѣ зрѣнія и теперь, когда передъ его истомленною душой выдвигаютъ новую грозу, которой еще нѣтъ, онъ не понимаетъ: «откуда господа узнали?» Узнать, по его мнѣнію, «волю Божію» нельзя. Значитъ — это или выдумка, или… зависитъ отъ самихъ пророковъ…

Таково психологическое основаніе нелѣпой формулы: «холера выдумана, народъ умираетъ отъ докторовъ», которая облетѣла всю Россію. Фактъ, исполненный, самаго печальнаго и рокового значенія: въ XIX вѣкѣ одна часть русскихъ людей заподозрила другую въ коварной выдумкѣ, прикрывающей намѣреніе — огульныхъ, массовыхъ и систематическихъ убійствъ.

III.

Остановимся нѣсколько на внутреннемъ значеніи этого факта.

Всякая идея является несомѣнно движущею силой. Но идеи бываютъ разныя. «Жиды Христа распяли и потому подлежатъ мести до конца вѣка», — если хотите, это тоже идея, и мы видѣли не разъ ея дѣйствіе. И, однако, довольно 20 минутъ спокойнаго разговора, чтобы въ отдѣльномъ добросовѣстномъ умѣ пошатнуть ея основаніе. Вы напомните, что Христосъ самъ былъ еврей, что евреи первые дошли до идеи единобожія, что они разнесли по всему міру свѣтъ христіанства, что, наконецъ, никто не отвѣчаетъ за предковъ. И вотъ, эта сорная трава, разросшаяся на поверхности народной мысли, вырвана и, быть можетъ, на ея мѣстѣ пустила уже корни новая идея — истинно-христіанскаго братства и терпимости.

Это уже идея другого типа. Насаждается и культивируется она съ гораздо большимъ трудомъ, какъ и многія сложныя истины, недоступныя непосредственному воспріятію, которыя призваны замѣнить простые предразсудки. Для нихъ нужны трудъ и время, и не всякое время для нихъ благопріятно. Въ 90-хъ годахъ у насъ широко распространялась мысль «о вредѣ полузнанія», какъ будто знаніе есть что-либо замкнутое въ себѣ и законченное, что можно дѣлить на части или чѣмъ можно когда бы то ни было и кому бы то ни было обладать во всей полнотѣ. Многіе боятся, наконецъ, что народная вѣра можетъ поколебаться отъ первыхъ же прикосновеній истины о Божьемъ мірѣ. Когда же наступаютъ тревожные періоды, тогда мы спохватываемся, къ сожалѣнію, нѣсколько поздно. Дикія, сорныя идеи, разросшіяся, какъ бурьянъ, на нетронутой нивѣ, обладаютъ живучестью. Дѣйствіе ихъ не глубоко, но за то охватываетъ страшныя массы. Когда люди темны, несчастны, когда ихъ волнуетъ что-либо, въ чемъ они не отдаютъ себѣ яснаго отчета, тогда краткія, сильныя въ своей нелѣпой простотѣ и односложности сорныя идеи отзываются разомъ во всѣхъ темныхъ сердцахъ. «Жиды распяли Христа», — и толпа уже ищетъ глазами «распинателя». «Доктора морятъ народъ», — и уже трудно разсказывать о бациллахъ и запятыхъ…

IV.

Невольная жалость и глубокая грусть охватываютъ наблюдателя при видѣ наивныхъ пріемовъ, которые выдвигаетъ народная среда на-встрѣчу близкому у;ке и явно для всѣхъ надвинувшемуся бѣдствію, когда его уже нельзя отрицать. "Ингуши, напримѣръ, — пишетъ кавказскій корреспондентъ газ. «Каспій», — въ огражденіе своихъ селеній и себя лично отъ холеры, устраиваютъ таинственныя процессіи по подземинмъ галлереямъ. Для этого вырываются два колодца, соединяемые подземнымъ ходомъ. У того и другого колодца муллы читаютъ священный коранъ, а правовѣрные одинъ за другимъ спускаются въ одинъ изъ колодцевъ, проходятъ по тѣсной подземной галлерее въ другой, при чемъ по пути каждый проходящій отплевывается во всѣ стороны. Вышедшій такимъ образомъ на поверхность земли становится, но мѣстному повѣрью, какъ бы застрахованнымъ отъ холеры.

«Жители Малой Кабарды устраиваютъ процессіи вокругъ селеній съ пѣніемъ стиховъ изъ корана. Въ сел. Абаевомъ имѣла мѣсто процессія слѣдующаго рода. Выбраны были два почетныхъ обывателя, изъ которыхъ одинъ вооружился шашкой, а другой взялъ въ руки бычачью кожу, на которой правовѣрные совершаютъ свой обычный намазъ. Эти лица, въ сопровожденіи громадной толпы, обошли селеніе; впереди пгелъ воинъ съ шашкой, грозно размахивая ею въ пустомъ пространствѣ; товарищъ несъ за нимъ бычачью кожу въ видѣ священнаго знамени. Мѣстное повѣрье гласитъ, что холера не можетъ перейти извнѣ черту, по которой прошла описанмая процессія».

Въ нѣкоторыхъ станицахъ по рѣкѣ Малкѣ въ глухую полночь вы могли бы встрѣтить въ поляхъ и на дорогахъ процессіи изъ дѣвушекъ въ одномъ бѣльѣ, съ распущенными волосами, и 9 парней въ такихъ же костюмахъ, вооруженныхъ граблями, вилами, кочергами и дубинами, съ цѣлью избить первое встрѣчное существо, такъ какъ, по ихъ повѣрью, холера входитъ въ станицу по ночамъ въ видѣ какой-нибудь твари земной. Говорятъ, что станичныя власти своевременно приняли мѣры къ тому, чтобы не допустить процессію къ какой-нибудь встрѣчѣ, которая могла окончиться очень печально для запоздавшаго путника.

«Верстахъ въ четырехъ отъ Нижняго-Новгорода, — пишетъ корреспондентъ „Новостей Дня“, — находится деревушка Кузнечиха. Въ концѣ іюля въ Кузнечихѣ заболѣлъ одинъ крестьянинъ подозрительною по настоящему времени болѣзнью, и его отправили въ больницу. Испуганные жители рѣшились избавиться отъ лихой болѣзни и задумали попытать старинный, практиковавшійся въ такихъ случаяхъ снособъ. Около полуночи всѣ жители Кузнечихи собрались на околицѣ и всѣ въ бѣлыхъ длинныхъ повязкахъ и разстегнутыхъ одеждахъ. И когда на церкви сосѣдняго села Высокаго пробило двѣнадцать часовъ, толпа впряглась въ соху, и началось шествіе. Впереди шла молодая дѣвушка, съ растрепанными волосами и съ кадильницей въ рукахъ. Она бормотала какія-то заклинанія и кадила передъ иконой стариннаго письма, которую несли вслѣдъ за ней двѣ бабы. За иконой нѣсколько женщинъ тащили соху, а за сохой слѣдовала густая толпа народа. Процессія, съ тихимъ заунывнымъ пѣніемъ молитвъ, обошла вокругъ всей Кузнечихи, послѣ чего всѣ разошлись по домамъ, увѣренные вполнѣ, что избавились отъ опасности».

А вотъ обрядноети, совершаемыя чувашами Белебеевскаго у., Уфимской губ., по требованію стариковъ, сильно еще приверженныхъ къ языческой старинѣ. Все населеніе чувашской деревни, по общинному уговору, вымылось въ банѣ и, одѣлось въ чистое праздничное платье. Мужчины, кромѣ нѣсколькихъ человѣкъ, поставленныхъ съ заряженными ружьями по околицамъ, остались дома, а замужнія женщины и дѣвушки вышли за деревню. Туда же былъ привезенъ и плугъ (сабанъ). Нѣсколько дѣвушекъ и замужнихъ (преимущественно первенцы) впряглись въ этотъ плугъ и стали проводить борозду вокругъ своего селенія. Другія женщины шли впереди плуга, плясали и пѣли пѣсни, въ которыхъ выражали, главнымъ образомъ, слѣдующія мысли и желанія: «Уйди ты, бѣда, на сто саженъ выше, на сто саженъ ниже и на сто саженъ въ стороны отъ нашего селенія!» У околицъ это шествіе, сопровождавшееся неистовымъ визгомъ женщинъ, останавливалось, и находившійся въ засадѣ мужчина дѣлалъ выстрѣлъ изъ ружья. вѣруя, что испугаетъ и отгонитъ этимъ отъ селенія незваную гостью («Волжскій Вѣстникъ»).

Духоборы села Славянскаго, Елизаветпольскаго уѣзда, обратились за средствами чуть не ко временамъ идолоноклонничества. Они разведи треніемъ двухъ полѣнъ «живой огонь» и, стучась въ полночь въ двери обывателей, стали предлагать имъ потушить старый огонь и брать у нихъ «новый, такъ какъ старый зараженъ»…

Такихъ фактовъ можно бы привести очень много, но мы ограничимся приведеннымивыше. Ошг взяты изъ разныхъ концовъ нашего обширнаго отечества и, однако, поражаютъ своимъ сходствомъ. И на рѣкѣ Малкѣ, и подъ Нижнимъ, и у черемисъ, и у ингушей, и по всему лицу земли Русской сохранилась, столь тщательно сберегасмая людьми извѣстмаго лагеря, «невинность ума и сердца», побуждающая, передъ лицомъ общаго бѣдствія, обращаться къ обычаямъ сѣдой старины, бродить въ бѣлыхъ рубахахъ по темнымъ дорогамъ и бездорожьямъ и въ каждомъ встрѣчномъ существѣ искать врага и призракъ смерти. Къ чему порой ведетъ эта «невинность», показываетъ отчасти и слѣдующій фактъ, заимствусмый нами изъ «Приазовскаго Края»:

«Проѣзжая изъ Ѳедоровки мимо одного изъ поселковъ Ѳедоровской же волости, верстахъ въ 45 отъ Екатеринодара, священникъ ст. Абинской, архитекторъ Ф. и старшина той же волости г. Трипалитовъ замѣтили пожаръ, — горѣлъ хлѣбъ вблизи поселка. Они остановились, и старишна отправился на мѣсто пожара, а священникъ съ архитекторомъ Филипповымъ послѣдовали за нимъ въ нѣкоторомъ отдаленіи. пройдя нѣкоторое разстояніе, они услышали крикъ и замѣтили, — дѣло происходило въ 10 час. вечера, — двигавшуюся по направленію къ нимъ толпу. Быстро подойдя къ нимъ, поселяне остановили ихъ и спросили: не врачи ли они? Г. Филипповъ назвалъ себя, священникъ также, но толпа, очевидно, не повѣрила имъ, заподозрила, что священникъ — переодѣтый врачъ, и немедленно окружила каждаго изъ нихъ въ отдѣльности и принялась истязать г. Филиппова. Поселяне связали ему руки, одинъ изъ парней бросилъ въ него дубиной, другой ударилъ полѣномъ въ голову. Вообще, неизвѣстно; чѣмъ это могло бы кончиться, если бы случайно подоспѣвшій священникъ станицы Абинской и ихъ же благочинный не усовѣстилъ буяновъ, и они развязали руки г. Филиппову. «Съ большимъ трудомъ, преслѣдуемые (все-таки?) выстрѣлами, добрались пѣшкомъ священникъ съ г. Филипповымъ до переправы на ст. Марьинскую. Здѣсь г. Филипповъ встрѣтилъ своего извозчика, на которомъ прискакалъ къ парому подрядчикъ по постройкѣ дамбъ по лѣвую сторону Кубани, котораго также преслѣдовали верховые поселяне, и онъ спрятался въ домѣ паромщицы. Храбрая женщина встрѣтила выстрѣлами изъ револьвера непрошенныхъ гостей, добиравшихся до подрядчика. Испытавъ въ этомъ неудачу, поселяне хотѣли бросить въ воду извозчика, но подоспѣвшій съ г. Филипповымъ священникъ вырвали его изъ рукъ буяновъ, перешли на паромъ и очутились въ безопасномъ мѣстѣ. Оттуда они направились въ ст. Марьинскую и на другой день прибыли въ Екатеринодаръ».

V.

Слухи саыые нелѣпые, толки самые оскорбительные для нашего «національнаго самолюбія» носились тучами. Главнымъ образомъ неслись они съ низовьевъ Волги, отъ Каспійскаго моря и Астрахани. Казалось, передъ заразой, впереди ея, вѣтеръ гналъ эту тучу нелѣпыхъ толковъ, которые затѣмъ разлетались, жужжа надъ всею Русью, какъ ядовитыя мухи.

Борьба съ этими слухами, съ «превратными толкованіями, злонамѣренно распускаемыми въ народѣ», какъ у насъ принято выражаться по традиціи, составляетъ характернѣйшую страничку данной минуты. Остановимся, на нѣкоторыхъ пріемахъ боръбы съ ними въ эти тревожные мѣсяцы. И прежде всего намъ приходится обратиться къ Нижегородскому краю.

Нижегородскому краю въ этомъ году повезло хоть въ одномъ отношеніи: какъ продовольственная, такъ и противухолерная дѣятельность въ Нижнемъ сказалась чрезвычанно выпукло и ярко. Можно сказать много и за, и противъ практиковавшихся въ Нижнемъ-Новгородѣ пріемовъ, но мимо Нижняго наблюдателю пройти трудно. Все, что только намѣчается и робко проглядываетъ на свѣтъ въ нашей довольно-таки безпорядочной современности, здѣсь съ рѣзкою послѣдовательностью досказано до конца и освѣщается широко примѣняемою гласностью.

Поэтому и мы остановимся, прежде всего, на мѣрахъ борьбы съ превратными толками, практиковавшихся въ Нижнемъ.

Еще въ самомъ началѣ эпидемій (11 іюля) въ мѣстной газетѣ («Волгарь») были напечатаны два приказа генерала Баранова. Въ первомъ говорилось, между прочимъ: «Если, Боже упаси, гдѣ-нибудь, пользуясь глупостью и легковѣріемъ темныхъ людей, кому-нибудь удастся нарушить порядокъ, я возстановлю его находящеюся въ моемъ распоряженіи военною силой, зачинщиковъ и подстрекателей повѣшу немедленно на мѣстѣ, а участники жестоко, на глазахъ у всѣхъ, будутъ наказаны. Знающіе меня повѣрятъ, что я исполню обѣщаніе». Приказъ этотъ получаетъ особеыное освѣщеніе отъ прибавленія къ нему въ томъ же нумерѣ другого: «Сегодня ночью на пріемномъ пунктѣ Сибирской пристани, въ легкій досчатый баракъ, служащій мѣстомъ отдыха монахинь… брошенъ большой камень. Ударъ былъ такъ силенъ, что одна изъ досокъ сорвана съ гвоздей и вылетѣла оконная рама. Бездѣльникъ, пользуясь темнотою ночи, успѣлъ скрыться въ кустахъ Баранцева озера. Я радъ этому, потому что до отдачи вышепомѣщеннаго предостереженія я нѣсколько затрудненъ (!) былъ бы повѣшеніемъ негодяя на мѣстѣ преступленія и пришлось бы примѣнить къ нему слишкомъ мягкую мѣру. Съ завтрашняго же дня я буду считать себя свободнымъ отъ всякаго стѣсненія».

Въ печати уже говорилось объ этомъ приказѣ съ различныхъ точекъ зрѣнія. Мы только отмѣтимъ характерную черту: генералъ Барановъ чувствуетъ себя стѣсненнымъ до извѣстной степени (нѣсколько) лишь тѣмъ, что онъ лично не успѣлъ напечатать приказа ранѣе, и неизвѣстный, кинувшій камень, не былъ предупрежденъ о намѣреніяхъ г. нижегородскаго губернатора до своего поступка. Что же касается закона, который даже въ военное время требуетъ непремѣнно суда передъ казнью, то, повидимому, онъ ни въ какой мѣрѣ не подаетъ повода къ какимъ бы то ни было стѣсненіямъ. Этотъ безпримѣрный приказъ остался единственнымъ въисвоемь родѣ. Теченіе, имѣющее своихъ защитниковь въ извѣстной части прессы, — которое хотятъ почему-то называть «силою власти», хотя оно лучше бы характеризовалось словами «безсиліе закона», — здѣсь сказалось уже. повидимому, съ послѣдовательностью слишкомъ смѣлою. Другіе пріемы, практиковавшіеся въ томъ же Нижнемъ, нашли за то большое сочувствіе и откликъ, стали гораздо болѣе популярны. Такова, прежде всего, исторія невольнаго санитара Китаева. Въ газетѣ «Волгарь» (7 іюля, № 155) мы читаемъ: . «4 числа, вечеромъ, задержанъ нижегородскій мѣщанинъ домовладѣлецъ Китаевъ, который, въ присутствіи значительнаго числа рабочихъ, говорилъ, что холеры никакой нѣтъ и что ее выдумали врачи, зарывающіе въ землю живыхъ. При этомъ Китаевъ позволилъ себѣ высказать угрозы по адресу врачей и мѣстной администраціи, прибавивъ, что если бы нашлось еще 7 человѣкъ такихъ, какъ онъ, то о холерѣ и рѣчи бы не было… Дабы дать возможность Китаеву видѣть холерныхъ больныхъ, ухаживать за ними и слѣдить за тѣмъ, чтобы никто изъ такихъ больныхъ не былъ погребенъ заживо, я призналъ полезнымъ, не подвергая виновнаго никакому наказанію, назначить его на одинъ мѣсяцъ въ составъ санитарныхъ служителей плавучаго госпиталя, устроеннаго на случай холерныхъ заболѣваній. Китаевъ уже водыоренъ въ госпиталѣ (5 іюля)».

Другая мѣстная, спеціально ярмарочная газета, «Нижегородская Почта», въ которой всѣ мѣропріятія ген. Баранова находили всегда страстныхъ приверженцевъ и комментаторовъ, говоритъ, между прочимъ, что «извѣстный приказъ о Китаевѣ дышалъ юморомъ», и затѣмъ вспоминаетъ о знаменитыхъ воззваніяхъ Ростопчина. Можно что угодно думать о послѣднихъ, хотя бы, напримѣръ, о знаменитомъ «я пріѣду назадъ къ обѣду… сдѣлаемъ, додѣлаемъ, злодѣевъ отдѣлаемъ» и объ ихъ практическомъ. значеніи. Несомнѣнно, однако, что сближеніе до извѣстной степени вѣрно… Къ сожалѣнію, такіе приказы никогда еще не причислялись къ роду «юмористической литературы» и мы не можемъ отрѣшиться отъ вопросовъ объ ихъ законности, во-первыхъ, и цѣлесообразности — во-вторіихъ. Что касается перваго, то отвѣтъ не подлежитъ спору. Такого закона не существуетъ. Стоитъ, однако, прослѣдить исторію Китаева дальше, хотя бы по той-же газетѣ, чтобы увидѣть, какъ опасны эти самостоятельныя экскурсіи въ область «доморощенныхъ» уголовныхъ наказаній.

Прежде всего, что было бы, если бы Китаевъ заразился и умеръ въ первые же дни? Этого, къ счастію, не случилось, но… если бы! Вѣдь, это, все-таки, такъ возможно, особенно при наличности страха, вызваннаго подневольною службой въ опасномъ мѣстѣ. Была ли бы этимъ достигнута главная цѣль, или, наоборотъ, результаты получились бы совершенно противуположные?

Повторяемъ, этого не случилось. Судьба сохранила Китаева какъ будто нарочно для того, чтобы экспериментъ могъ быть доведенъ до конца. Китаевъ сталъ знаменитостью, въ особенности, когда, уже освобожденный, явился въ засѣданіе благотворительной холерной коммиссіи и объявилъ, что онъ опять идетъ въ баракъ, уже добровольно. Обѣ нижегородскія газеты въ трогательныхъ выраженіяхъ изображали эту сцену. Китаевъ кланялся въ ноги, благодарилъ за науку и прослезился. Китаева обнимали, Китаева лобызали, жали Китаеву руки и писали о Китаевѣ въ газетахъ. Весь эпизодъ прошелъ въ томъ особенномъ патріархальномъ жанрѣ, который теперь опять входитъ въ моду. Благодѣтельная строгость съ одной стороны, и смиренное уничиженіе съ другой, съ лобызаніемъ наказующей десницы. «Китаевъ, — писала та же „Нижегородская Почта“, служащая точнымъ отголоскомъ и истолкователемъ этого настроенія, — симпатичнѣйшій герой дня… онъ заставляетъ преклоняться передъ скромнымъ величіемъ своего подвига… это богатая натура, всегда способная къ самопожертвованію, это русскій человѣкъ, это русская земля…»

Все это писалось 15 іюля. Увы, 25 іюля «русская земля» въ лицѣ Китаева опять очутилась въ кутузкѣ, такъ, по крайней мѣрѣ, слѣдуетъ судить по глухому сообщенію той же газеты: «Китаевъ, — читаемъ мы въ ней, — напроказилъ снова… ему пора посидѣтъ… Странное существо русскій человѣкъ: не то его на пьедесталъ, не то его въ кутузку!»

Свѣтъ нижегородской гласности, освѣщавшій во всѣхъ подробностяхъ первыя фазы этой чисто-нижегородской эпопеи, на этомъ мѣстѣ меркнетъ, и мы не знаемъ точно ея дальнѣйшаго теченія. Одинъ изъ врачей, бывшій въ Нижнемъ, передавалъ намъ только, что Китаевъ явился въ баракъ не одинъ, а въ сопровожденіи 7 или 10 человѣкъ подозрительныхъ добровольцевъ, сгоравшихъ такимъ же самопожертвованіемъ, какъ и онъсамъ. Ихъ не приняли; явилось подозрѣніе, что это какъ разъ тѣ самые «7 человѣкъ, такихъ какъ онъ», которые ему были нужны раньше для уничтоженія холеры… Къ сожалѣнію, опытъ не ограничился Китаевымъ. 12 іюля въ холерный баракъ былъ препровожденъ мѣщанинъ города Балахны Лукьянычевъ, говорившій, «въ присутствіи многихъ лицъ, многія безсмысленныя выдумки о порядкахъ въ холерныхъ госпиталяхъ и объ обращеніи тамъ съ больными», Дальнѣйшая исторія этого невольнаго санитара менѣе извѣстна. Приказъ о немъ напечатанъ 12 іюля, о срокѣ выхода его ничего нигдѣ не говорилось, а такъ какъ въ мѣстныхъ газетахъ («Волгарь» № 179) упомянуто въ числѣ умершихъ имя и отчество Лукьянычева (Ѳедоръ Тимоѳеевъ), безъ указанія мѣста приписки, званія и фамиліи, то по городу и на ярмаркѣ носились слухи, что этотъ невольный санитаръ дѣйствительно «въ административномъ порядкѣ» умеръ. Мы желали бы, чтобы это оказалось ошибкой, и упоминаемъ объ этомъ отчасти для того, чтобы вызвать точное опроверженіе или подтвержденіе этого слуха… Невозможнаго въ немъ, однако, нѣтъ ничего.

Въ другихъ случаяхъ къ этой формѣ наказанія въ Нижнемъ, сколько можемъ судить изъ мѣстныхъ газетъ, уже не прибѣгали, довольствуясь дѣйствительно «жестокими», какъ говорится въ приказѣ, наказаніями (100 и 150 ударовъ розогъ), въ той же мѣрѣ не предусмотрѣнными ни общими законами, ни дѣйствующимъ въ Нижнемъ-Новгородѣ «положеніемъ объ усиленной охранѣ».

Нельзя не обратить вниманія на одну сторону этого явленія: совершенно естественно, что оно вызываетъ подражаніе и, прежде всего, въ подчиненныхъ. Въ газетѣ «Волгарь» (№ 169) мы уже безъ особеннаго удивленія читаемъ слѣдующее:. «13 іюля въ Наклово прибылъ, вновь назначенный исправникъ г. Ржевскій, немедленно обратившій всю свою энергію на подготовительныя мѣры противъ холеры, послѣдствій которой можно опасаться только именно здѣсь». Далѣе корреспондентъ, съ восторгомъ нѣсколько наивнымъ, разсказываетъ о томъ, какъ г. Ржевскимъ «ночью были собраны земскій начальникъ, волостной старшина и другіе», какъ по селу Павлову былъ расклеенъ «приказъ» (опять толки), какъ «въ унывающее населеніе г. исправникъ вдохнулъ новыя силы», какъ, наконецъ, онъ самъ для ободренія больныхъ лично «принималъ сильно-дѣйствующія средства (каломель)». Все это, конечно, очень похвально, жаль только, что корреспонденція заканчивается слѣдующими двумя «анекдотами»: у одного торговца хлѣбомъ были найдены два пирога съ тухлою начинкой. Торговецъ былъ посаженъ въ кутузку до тѣхъ поръ, пока не съѣстъ самъ оба пирога; онъ съѣлъ ихъ и былъ освобожденъ, убѣдившись въ необходимости печь пироги со свѣжею начинкой. Одного волостного писаря, неправильно увѣдомившаго о холерѣ, когда была естественная (?) смерть, г. исправникъ повелъ въ бараки показывать холеру (?!), но по его особой трусости отпустилъ его съ дороги".

Мы тщательно просмотрѣли дальнѣйшіе NoNo нижегородской газеты въ слабой, правда, надеждѣ найти опроверженіе хоть этого сообщенія. Опроверженія не было.

Какъ видите, тутъ не замѣтно уже ни капли остроумія — заставлять въ холерное время ѣсть пироги съ тухлою начинкой или читать клиническія лекціи писарямъ! За то слишкомъ замѣтно плохое подражаніе Нижнему. Что же, однако, будетъ, если горбатовскіе урядники станутъ подражать господину горбатовскому исправнику и, вмѣсто указаній закона, примутъ въ руководство исключительно наличные запасы собственнаго остроумія? Не слишкомъ ли ужъ юмористична станетъ наша бѣдная провинціальная жизнь?

Къ этимъ, быть можетъ, слишкомъ даже яркимъ эпизодамъ остается прибавить немного: отдача въ невольные санитары нашла откликъ въ далекой Сибири. «Четверо лечившихъ холерныхъ больныхъ обложеніемъ мокрыми тряпками и нагрубившихъ участковому врачу, — пишутъ „Сибирскому Вѣстнику“ изъ Омска, — отданы, по распоряженію губернатора, служителями въ холерную больницу, а мѣщанинъ (изъятый по закону отъ тѣлеснаго наказанія, замѣтимъ отъ себя) Францъ Домбровскій за оскорбленіе врача и ложные толки схваченъ полиціей и высѣченъ розгами, о чемъ въ назиданіе (?!) объявлено по городу расклеенными афишами» («Сибирскій Вѣстникъ», № 100).

Затѣмъ, сѣченіе довольно усердно примѣняется въ Орлѣ (губернаторъ недавно переведенъ изъ Нижняго-Новгорода, гдѣ онъ былъ вице-губернаторомъ). Въ «Орловскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ» объявлены приказы, изъ которыхъ видно, что крестьянинъ Ливенскаго уѣзда Іона Степановъ Шутовъ и запасный рядовой Мценскаго уѣзда Тимоѳей Деминъ подвергнуты «строгому тѣлесному наказанію» 4 августа… Какъ видите, здѣсь не опредѣлено даже число ударовъ и краткая формула «строгое наказаніе» такъ и отзывается не просто добрыми старыми, а добрѣйвшми старѣйшими временами, когда постановлялось просто: «бить батоги нещадно». Дальше, тому же наказанію подвергнутъ уже мѣщанинъ Бодровъ за то, что позволилъ себѣ сорвать вывѣшенное на дворѣ мѣщанина Петрищева объявленіе губернскаго правленія, при чемъ дерзко глумился надъ составителями объявленія и надъ санитарными мѣрами. За таковыя дѣянія Бодровъ получилъ 50 ударовъ. Интересенъ еще приказъ (въ № 237 «Орловскихъ Губернскихъ Вѣдомостей»), которымъ крестьянинъ Болховскаго уѣзда Филиппъ Горыльниковъ, заключенный предварительно въ тюрьму, предавался затѣмъ суду «по 37 ст. устава о наказ., налагаемыхъ мировыми судьями».

А вотъ еще извѣстіе, напечатанное въ «Орловскомъ Вѣстникѣ», которое мы, впрочемъ, заимствуемъ изъ «Кіевскаго Слова» (8 сентября, № 1670): «Два болховскіе купца, живущіе въ уѣздѣ — Захаровъ и Сидоровъ, подвергнуты мѣстнымъ земскимъ начальникомъ, за неисполненіе санитарныхъ требованій, довольно чувствительнымъ наказаніямъ». Что значатъ «довольно чувствительныя наказанія», которымъ купцовъ счелъ себя въ правѣ подвергнуть г. земскій начальпикъ, — это старается пояснить «Кіевское Слово», прибавляя отъ себя, что «Сидоровъ и Сидорова коза въ извѣстномъ смыслѣ достигли равенства»… Остроуміе, надо сказать, довольно печальнаго свойства. Однако, неужто, въ самомъ дѣлѣ, дошло уже до этого? Да, поневолѣ придется сказать въ этомъ случаѣ, что сила подражанія велика… Что же касается силы закона, то о ней никакъ нельзя сказать того же.

Въ Кіевѣ мѣры, принимаемыя противъ «слуховъ и толковъ», хотя тоже были довольно суровы, но, повидимому, отличались нѣсколько большимъ спокойствіемъ и однообразіемъ и не выходили изъ предѣловъ, отведенныхъ положеніемъ усиленной охраны. По городамъ и селамъ Кіевской губерніи расклеено обязательное постановленіе, по которому «за распространеніе злонамѣренныхъ слуховъ о мѣропріятіяхъ власти и санитармыхъ учрежденій по предупрежденію и пресѣченію холерной эпидеміи, гласное осужденіе дѣйствій тѣхъ же властей, оказаніе имъ явнаго неуваженія или сопротивленія, а также за выраженіе угрозъ, Хотя бы заочно, по отношенію къ лицамъ, облеченнымъ обязанностью служить дѣлу помощи, виновные подвергаются аресту до 3 мѣс.» («Одесскія Новости», № 2380).

Въ «Кіевскомъ Словѣ» (№№ 1667 и 1673) встрѣчаемъ приказы кіевскаго губернатора, которыми крестьяне: Слупскій, Панасюкъ и Ковальчукъ («приведшіе въ большое смущеніе женщинъ села Юрконецъ»), мѣщанинъ Остапцовъ, отст. солдатъ Яковъ Кривуля, крестьяне Зайченко, Костенко, Тыртычный, Макаренко, Дахно, Черный и Науменко приговорены въ разное время къ аресту, на различные сроки, въ общей сложиости составляющіе сумму въ 21 мѣсяцъ (по 53 дня на человѣка).

Такія же мѣры примѣнялись въ Казаиа.

Въ «Екатеринославскихъ Губернск. Вѣдомостяхъ» встрѣчаемъ распоряженіе о высылкѣ этапнымъ порядкомъ на родину крестьянина Тверской губерніи Трофимова, а изъ «Саратовскаго Дневника» (№ 192) узнаемъ, что «нѣсколькимъ лицамъ предложено оставить Астрахань». Вѣроятно, въ связи съ этимъ находится краткое и нѣсколько загадочное сообщеніе «Астраханскаго Листка» (3 сентября, № 191) слѣдующаго содержанія:

«Постановленіемъ губернскаго правленія отъ 27 августа купецъ Н. И. Артемьевъ имѣетъ быть подвергнутъ административной высылкѣ въ Енотаевскъ на неопредѣленный срокъ». И далѣе, «вслѣдствіе отношенія г. начальника губерніи г. городскому головѣ, купецъ Н. И. Артемьевъ устраненъ отъ участія въ засѣданіяхъ думы». Какъ причины высылки, такъ и вопросъ, отъ кого исходитъ это распоряженіе, въ газетахъ остались невыясненными.

Этимъ, безъ сомнѣнія, далеко не полнымъ перечнемъ мы закончимъ обозрѣніе административныхъ мѣръ, направленныхъ къ прекращенію ходившихъ въ народѣ толковъ и слуховъ въ теченіе послѣднихъ недѣль. Слухи эти проникали всюду. Надо думать, однако, что въ другихъ мѣстахъ къ нимъ относились спокойнѣе и считали достаточными болѣе простыя и болѣе законныя мѣры обычнаго времени… И, навѣрное, съ неменьшимъ успѣхомъ…

VI.

Нужно отмѣтить, однако, и другую сторону дѣятельности той же нижегородской адмиинстраціи.

Въ томъ же No нижегородской газеты, гдѣ помѣщенъ приказъ объ отдачѣ Китаева въ баракъ, въ невольные санитары, мы читаемъ другое офиціальное обращеніе къ населенію, отмѣченное инымъ характеролъ: Для чего построены бараки и холерныя больницы. Повторивъ вкратцѣ указанія на пріемы первоначальной помощи заболѣвшымъ на дому и на необходимость тотчасъ же обратиться къ врачу, г. нижегородскій губернаторъ продолжаетъ:

«Но что дѣлать тѣмъ, у кого нѣтъ своего жилья, какъ быть съ проѣзжими и приходящими, которыхъ болѣзнь можетъ захватить на чужой сторонѣ, въ пути, за кѣмъ некому ухаживать, у кого нѣтъ даже пристанища? Кто пуститъ къ себѣ такого больного, кто рѣшится ухаживать за чужимъ человѣкомъ, не боясь заразы? Что дѣлать, наконецъ, съ людьми, живущими въ артеляхъ? Товарищи уйдутъ на работу, а больной можетъ умереть одинъ, безъ помощи. Кромѣ того, отъ него могутъ заразиться другіе и разнести болѣзнь. Этого нельзя допускать, и потому для такихъ больгыхъ построены и строятся особые бараки и временныя больницы, при которыхъ находятся доктора и нрислуга. Въ этихъ баракахъ бездомные больные находятъ пріютъ, уходъ и леченіе».

Объяснивъ, такимъ образомъ, назначеніе бараковъ, г. губернаторъ ставитъ вопросъ уже совершенно опредѣленно:

«И такъ, — продолжаетъ онъ, — въ баракахъ и временныхъ больницахъ помѣщаются: 1) заболѣвающіе холерой на пароходахъ и баржахъ; 2) проѣзжающіе и проходящіе дорогою люди, которыхъ болѣзнь застигнетъ въ пути; 3) заболѣвшіе въ такихъ артеляхъ, гдѣ не можетъ быть домашняго ухода и гдѣ можетъ заразиться много людей; наконецъ, изъ мѣстныхъ жителей тѣ больные, которые пожелаютъ сами (курсивъ подлинника) или которыхъ доставятъ родственники для леченія и ухода… Но выздоровленіи больные будутъ выпускаемы въ новомъ бѣльѣ и необходимой одеждѣ. Больные другими болѣзнями, а не холерой, отнюдь въ бараки помѣщаемы не будутъ… Усопшіе будутъ отпѣваемы въ открытыхъ гробахъ, по истеченіи 24 часовъ; имена скончавшихся будутъ выставляться на доскахъ у пристани рѣчной полиціи и указанъ будетъ часъ обряда для доставленія роднымъ возможности присутствовать при отпѣваніи близкихъ. Усопшіе, принадлежащіе къ православному вѣроисповѣданію, будутъ предаваемы землѣ при соблюденіи всѣхъ обрядовъ православной церкви; поклонники другихъ вѣроисповѣданій будутъ похоронены каждый по обряду еіо вѣры».