Семейный очаг (Баранцевич) — ДО

СЕМЕЙНЫЙ ОЧАГЪ.

Романъ.

Heiraten heisst — seine Rechte halbieren, und seine Pflichten verdoppeln. Schopenhauer.

(Посвящается Николаю Андреевичу Протасову).

I.

«С.-Петербургъ, 27 мая 1886 года».

Любезный братъ!

«По долгу и обязанности близкаго родного я долженъ сообщить тебѣ объ одномъ, весьма важномъ, рѣшающемъ мою судьбу дѣлѣ»…

Писавшій эти строки, приземистый, нѣсколько сутуловатый человѣкъ, лѣтъ 43, 45, положилъ перо на столъ, откинулся на спинку стула и задумался, медленно и слегка поглаживая гладко выбритый подбородокъ.

«Братъ будетъ читать и подумаетъ, что не выдержалъ, старый холостякъ, потомъ покажетъ письмо Викторинѣ, а та, съ свойственнымъ всѣмъ француженкамъ, легкомысліемъ…»

Брови его сдвинулись, и сѣрые, спокойные глаза сверкнули. Но это продолжалось не болѣе минуты: морщинки на переносьѣ разгладились и глаза приняли свое обычное, безстрастное выраженіе.

«Пусть думаютъ, что хотятъ. Все-таки я обязанъ написать, а до остального мнѣ нѣтъ никакого дѣла!»

И, какъ-бы желая на бумагѣ утвердить незыблемость принятаго рѣшенія, онъ взялъ перо, согнулся надъ столомъ, выдвинувъ, по привычкѣ людей многопишущихъ, правое плечо впередъ и, къ написаннымъ строкамъ, быстро прибавилъ крупнымъ, связнымъ почеркомъ:

«… Я намѣренъ жениться. Дѣвушка, которую я избралъ въ спутницы моей жизни, — Надежда Сергѣевна Заболотина, — образованная, милая особа, правда, немного молода для меня, — ей всего 20 лѣтъ, но съ выработаннымъ, серьезнымъ взглядомъ на жизнь»…

Онъ опять задумался, какъ-бы затрудняясь въ выборѣ выраженій, но въ сущности наплывъ воспоминаній о его будущей «спутницѣ жизни» помѣшалъ продолжать письмо.

Ему вспомнилась стройная, энергическая фигура дѣвушки въ темномъ платьѣ, съ гладко зачесанными въ двѣ косы густыми, каштановыми волосами, вспомнился спокойный, внушающій необыкновенное довѣріе свѣтлый взглядъ ея большихъ карихъ глазъ и плавныя неторопливыя движенія нѣсколько большихъ рукъ. Когда она разговариваетъ, то немного наклоняетъ на бокъ голову, и это у ней выходитъ очень мило, — припомнилось ему за одно.

Онъ встрѣтился и познакомился съ этимъ семействомъ около мѣсяца тому назадъ. Знакомство вышло совершенно случайное. Одинъ изъ сослуживцевъ, нѣкій Кирилочкинъ, зазвалъ его къ себѣ въ воскресенье на дачу. Это было на Карповкѣ. Послѣ обѣда сослуживцы вышли погулять въ общій садъ, и тутъ Петръ Степанычъ увидѣлъ ее. Она сидѣла въ бесѣдкѣ и читала. Услышавъ шаги, — она хотѣла было удалиться, но Кирилочкинъ, развязный молодой человѣкъ, очень находчивый, умѣвшій не теряться ни при какихъ обстоятельствахъ, подошелъ къ ней и заговорилъ на правахъ сосѣда по дачѣ. Хотя Кирилочкинъ дѣйствительно уже черезъ-чуръ развязенъ и вполнѣ заслуживаетъ названія нахала, но Петръ Степанычъ ему все-таки долженъ быть благодаренъ. Не будь его, ему-бы никогда и въ голову не пришло познакомиться съ Надеждой Сергѣевной и ея семействомъ… Кирилочкинъ тутъ-же представилъ его, и нужно сказать правду, Надежда Сергѣевна не обратила на него никакого вниманія, хотя Петру Степанычу пріятно было замѣтить, что почти такимъ-же вниманіемъ пользовался и самъ Кирилочкинъ, несмотря на свои развязныя манеры, болтовню, новый, съ иголочки костюмъ и сиреневаго цвѣта галстухъ, нравившійся, кажется, больше всего, самому обладателю. Весьма важно то обстоятельство, — и о немъ Петръ Степанычъ не забудетъ никогда, — что въ тотъ-же вечеръ, послѣ катанья на лодкѣ, сопровождавшагося всевозможными глупостями того-же Кирилочкина и еще двоихъ какихъ-то молодыхъ людей, Петръ Степанычъ познакомился съ мамашей Наденьки и произвелъ на нее столь благопріятное впечатлѣніе, что она пригласила его.бывать… — «Кстати, нужно будетъ сообщить ему объ этомъ семействѣ!» сказалъ себѣ Петръ Степанычъ и написалъ:

«Это семейство одного отставного капитана, состоящее изъ моей невѣсты, другой дочери, Ольги, 19 лѣтъ, еще дочери, 16 лѣтъ, Вѣры, и сына Владиміра, студента. Мать, Олимпіада Петровна — женщина уже почтенныхъ лѣтъ, — съ мужемъ не живетъ»…

— Отчего она не живетъ съ мужемъ? задалъ себѣ вопросъ Петръ Степанычъ, — это довольно странно, и для меня докуда необъяснимо! Не зачеркнуть-ли, чтобы братъ не заподозрилъ чего-нибудь дурного? Ну, ужъ все равно! Написалъ, оставлю такъ. Въ самомъ дѣлѣ, отчего она съ мужемъ не живетъ? Характеромъ не сошлись, что-ли? Это бываетъ! Да, это бываетъ! вслухъ повторилъ Петръ Степанычъ и задумался… Не сойдутся характерами, и… кончено… А то еще бываетъ, несоотвѣтствіе лѣтъ… разные взгляды на жизнь…

— Да, бываетъ! вздохнулъ Петръ Степанычъ, — и… не дай Богъ!

Онъ снова согнулся надъ столомъ, и приписалъ къ письму, какъ-бы желая послѣдующими строками стушевать впечатлѣніе отъ написаннаго раньше:

«Семейство это, какъ я могъ замѣтить, въ полномъ смыслѣ слова порядочное. Они бѣдны, и, конечно, ни на какое приданое разсчитывать нечего, да я объ этомъ не думаю, какъ не думалъ никогда. Трудъ, по моему, самое лучшее обезпеченіе въ жизни»!!.

Заключивъ эту фразу двумя большими восклицательными знаками. Петръ Степанычъ откинулся на спинку стула.

Взглядъ его безцѣльно блуждалъ въ пространствѣ, скользя то по письменному столу съ стоявшими на немъ: большой, бронзовой чернильницей, парой подсвѣчниковъ, лампой подъ голубымъ, стекляннымъ абажуромъ и нѣсколькими, неизбѣжными на такомъ столѣ, бездѣлушками, то по стѣнамъ, оклееннымъ темными, шоколаднаго цвѣта, обоями съ англійской гравюрой въ простѣнкѣ и двумя-тремя олеографіями по сторонамъ, то по двумъ, широкимъ окнамъ, на подоконникахъ которыхъ стояло нѣсколько горшковъ цвѣтовъ. Фраза, которую онъ только что изобразилъ, не написалась просто, такъ, ради того, чтобы блеснуть краснымъ словцомъ, — нѣтъ, эта фраза составляетъ одно изъ главныхъ его воззрѣній на жизнь. Въ какихъ фазисахъ своего, развитія ни припоминаетъ себя Петръ Степанычъ, — во всѣхъ ихъ трудъ игралъ главную роль. Съ трудомъ давалось ему ученье, и упорствомъ онъ достигъ того, что для другихъ было сравнительно легко, — окончилъ курсъ въ одной изъ столичныхъ гимназій. На рукахъ его была мать, больной, разслабленный отецъ и трое братьевъ. Увлеченный примѣромъ нѣсколькихъ товарищей, Петръ Степанычъ думалъ было поступить въ университетъ, но этотъ послѣдній такъ и остался въ области мечтаній: нужно было прямо начать зарабатывать пропитаніе для семьи. Это былъ его долгъ, и Петръ Степанычъ рѣшилъ его исполнить. Онъ поступилъ канцелярскимъ чиновникомъ въ одинъ изъ безчисленныхъ столичныхъ департаментовъ. То-же сознаніе долга по отношенію къ родителямъ и воспитанная съ дѣтства аккуратность въ исполненіи своихъ обязанностей — побудили Петра Степаныча служить, что называется, вѣрой и правдой, не манкировать и не гордыбачить. Не было въ Петрѣ Степанычѣ ни приниженности, ни искательства, онъ не старался сдѣлать карьеру и не сдѣлалъ, въ 45 лѣтъ оставшись столоначальникомъ съ чиномъ коллежскаго ассесора, но онъ служилъ съ честью и это сознаніе заставляло его внутренне гордиться передъ другими. Онъ не былъ глупъ, и зналъ, что на службѣ ему приходится дѣлать много лишняго и ненужнаго, что формализмъ заѣдаетъ дѣло, но онъ не позволялъ себѣ изъ одного этого сознанія относиться къ работѣ спустя рукава, и многимъ изъ своихъ сослуживцевъ говорилъ прямо: — «вы говорите то не нужно, это не нужно! Прекрасно, я съ вами согласенъ. Но измѣнить порядка вы не можете и даже не хотите приниматься. А между тѣмъ за это ненужное вы получаете жалованье. Такъ одно изъ двухъ: или уходите, или, если остаетесь, дѣлайте то, что велятъ, честно исполняйте ваши обязанности».

Его называли чудакомъ, человѣкомъ отжившихъ понятій, нѣкоторые просто считали его глупцомъ, но всѣ отдавали ему преимущество въ одномъ: онъ былъ честный чиновникъ и «мученикъ труда», какъ прозвалъ его легкомысленный Кирилочкинъ.

И вотъ теперь онъ намѣренъ жениться… Это намѣреніе пришло не сразу. Петръ Степанычъ долго обдумывалъ опасный шагъ, долго присматривался въ знакомыхъ семьяхъ къ дѣвицамъ, — поговаривали даже, что ради этого онъ познакомился съ одной свахой, — но ни одна изъ видѣнныхъ имъ дѣвушекъ не удовлетворяла его внутреннимъ потребностямъ. Въ невѣстѣ онъ искалъ прототипа своей матери, скромной, любящей женщины, трудившейся у семейнаго очага и жертвовавшей дѣтямъ собою. На эту тему онъ пробовалъ заговаривать съ дѣвицами, которыхъ ему прочили въ невѣсты, и тотчасъ, послѣ нѣсколькихъ словъ, разочаровывался. Дѣвицы оказывались просто дѣвицами, т. е. существами, желавшими прежде всего нравиться въ самомъ обыденномъ смыслѣ этого слова, а затѣмъ выйти замужъ. Онѣ надѣвали лучшія платья, украшали себя кружевами, лентами, принимали красивыя, по ихъ мнѣнію, позы, наивничали самымъ непозволительнымъ образомъ и безданно-безпошлинно говорили глупости. Петру Степанычу это не нравилось и онъ тотчасъ-же охладѣвалъ къ своему намѣренію жениться. Если случалось, что онъ начиналъ заговаривать на тему о супружествѣ и взаимныхъ обязанностяхъ мужа и жены, о томъ, что брачущіеся должны быть готовыми ко всякимъ испытаніямъ въ жизни и научиться идти рука объ руку вмѣстѣ, — дѣвица раскрывала большіе глаза, поджимала губы, дѣлала недовольное лицо и умолкала. Петръ Степанычъ видѣлъ, что тутъ ему дѣлать нечего, уходилъ и уже болѣе не возвращался. А дѣвицы жаловались на него мамашамъ, говорили, что онъ слишкомъ серьезенъ, солиденъ, слишкомъ прозаиченъ и немного старъ.

На его глазахъ нѣсколько такихъ поэтическихъ дѣвицъ повышли замужъ чуть-ли не за перваго попавшагося любезника и говоруна, и всѣ онѣ впослѣдствіи влачили жалкое существованіе.

Петръ Степанычъ, до фанатизма вѣрный своимъ взглядамъ, въ томъ же тонѣ, въ какомъ бесѣдовалъ съ предшествовавшими дѣвицами, заговорилъ съ Наденькой, и съ удивленіемъ замѣтилъ, что къ затронутымъ имъ вопросамъ она относится просто, по человѣчески, а не по дѣвически. Не было ни широко раскрытыхъ, недоумѣвающихъ глазъ, ни поджиманья губъ. Наденька оказалась одного взгляда съ нимъ. Разговоръ происходилъ на набережной Невы, обсаженной вѣковыми липами. Лучи заходящаго солнца освѣщали спокойную поверхность рѣки, на которой не было видно ни барокъ, ни лодокъ. Только къ маленькой пристани, время отъ времени, подходили пароходы, высаживали нѣсколькихъ пассажировъ и убѣгали въ даль, подернутую розоватымъ туманомъ заката.

И, когда, сидя на скамейкѣ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ пристани, Петръ Степанычъ съ увлеченіемъ убѣжденнаго человѣка говорилъ Наденькѣ о томъ, что когда они женятся, они всю жизнь, не взирая ни на какія бѣды, должны идти вмѣстѣ, вѣрные другъ другу, не обращая вниманія на годы, которые все измѣняютъ, но не должны измѣнить ихъ взаимныхъ чувствъ, — ему казалось, что олицетвореніемъ этихъ грядущихъ, смѣняющихъ одинъ другого годовъ, — являются пассажиры пароходовъ, невѣдомые, чужіе люди, неизвѣстно откуда прибывающіе и куда уходящіе. Какое имъ дѣло до этихъ неизвѣстныхъ людей, какое имъ дѣло до того, что будетъ впереди, только бы они любили, уважали другъ друга и до гроба были бы всегда вмѣстѣ!

— Надежда Сергѣевна, прежде всего вы должны узнать мой характеръ, — говорилъ Петръ Степанычъ, — я человѣкъ холодный, разсудительный, можетъ быть даже черезъ-чуръ. Я не способенъ и никогда, даже въ юношескіе годы, не былъ способенъ на увлеченія. Боюсь, что со мною вамъ покажется скучно!

— Скучно? Что вы хотите этимъ сказать, Петръ Степанычъ?

— Ну, хотя бы потому скучно, что я люблю сидѣть дома.

— Я тоже. У меня характеръ такой, я не люблю ходить въ гости; не люблю, когда и у насъ бываютъ. Единственное и любимое мое развлеченіе — театръ.

Петръ Степанычъ задумался. Онъ не любилъ театра, но тутъ же рѣшилъ, что долженъ будетъ принести жертву будущей женѣ.

— Театръ — благородное развлеченіе, и даже, какъ бы сказать… полезное, — отвѣчалъ онъ, — затѣмъ остается одинъ еще очень важный пунктъ. Мнѣ бы хотѣлось знать, какъ вы понимаете любовь… то-есть, что вы подразумеваете подъ словомъ: любить человѣка?

Наденька затруднилась въ отвѣтѣ и Петръ Степанычъ не настаивалъ на немъ, — ему важнѣе всего было высказаться самому.

— Любовь бываетъ разная, — продолжалъ онъ, — вотъ напримѣръ, если бы мнѣ было 20, 25 лѣтъ, я былъ… ну, строенъ, красивъ собою, носилъ бы еще какую-нибудь военную форму, этакой какой-нибудь доломанъ, ботфорты со шпорами, словомъ, что-нибудь въ этомъ родѣ, — и вы бы влюбились въ меня. Для меня было бы ясно, что вы влюбились въ мою.фигуру, въ мою форму, а не въ меня, не въ человѣка, и этотъ сортъ любви я считаю самымъ непрочнымъ. Вѣдь можетъ же явиться другой, красивѣе, въ болѣе красивомъ нарядѣ и вы забудете меня и влюбитесь въ того. Эта любовь самаго незрѣлаго юношества. Конечно, было бы смѣшно, если бы я, въ 45 лѣтъ, при моей фигурѣ сталъ бы претендовать на такую любовь. Да я ее даже не признаю за чувство. А вотъ другая любовь. Это когда вы меньше всего обращаете вниманіе на внѣшность человѣка. Миритесь даже и съ тѣмъ, если онъ уродъ, горбатый, и любите въ немъ его душу, сошлись съ нимъ во взглядахъ, уважаете его убѣжденія. Это самая прочная, самая сильная любовь — она переживаетъ людей. Человѣкъ можетъ умереть, но память о немъ останется вѣчно, вѣчно будетъ вспоминаться, что онъ сказалъ тогда-то, что думалъ, какъ относился къ такому-то вопросу жизни…

Петръ Степанычъ смолкъ и пристально посмотрѣлъ на Наденьку.

Она сидѣла, задумчиво устремивъ глаза на Неву и машинально чертила кончикомъ зонтика по песку. На ея лицѣ было вдумчивое, сосредоточенное выраженіе. Казалось, она взвѣшивала въ умѣ каждое слово Петра Степаныча. Она вздохнула протяжно и глубоко и не сказала ничего.

— Вся эта поэзія любви, воспѣваемая въ стихахъ и прозѣ, съ годами исчезаетъ, — продолжалъ Петръ Степанычъ, — нѣкоторые находятъ возможнымъ продолжать тоже съ другими, но не о нихъ рѣчь! Что же остается? Остается то, что дѣйствительно серьезно и глубоко: единодушіе, привычка другъ къ другу, когда одинъ не можетъ жить безъ другого, когда онъ въ этомъ другомъ лишается половины себя самого! Вотъ это и есть истинная любовь…

Петръ Степанычъ тоже задумался на минуту, потомъ продолжалъ:

— Надежда Сергѣевна! Послушайте, что я вамъ сейчасъ скажу. Я не могу, конечно, разсчитывать, чтобы вы такъ сразу стали думать какъ я, для этого мы еще недостаточно знаемъ другъ друга. И если вы не чувствуете въ себѣ способности или желанія сойтись со мною только при этомъ условіи, то лучше не затѣвать ничего и оборвать сейчасъ же. Простите за рѣзкость. Я привыкъ ко всякому дѣлу относиться честно, а такое дѣло, какъ женитьба, вы понимаете, что это дѣло не шуточное!..

Да, она это понимала. Въ ней происходила какая-то скрытая борьба. Но по внѣшности она была спокойна по прежнему и только частое дыханіе выдавало ее.

— Не зачѣмъ спѣшить, — продолжалъ Петръ Степанычъ, — если вы еще хорошенько не узнали меня, мои взгляды на супружескую жизнь, — подождемъ. По крайней мѣрѣ я буду ждать сколько хотите, и сдѣлаю предложеніе, то-есть сообщу вашей мамашѣ, кода вы скажете: пора! Подумайте хорошенько о томъ, что я вамъ сказалъ. Больше я не прибавлю ни слова, но ни отъ одного слова не откажусь…

Они встали со скамейки и пошли по аллеѣ домой. У самой калитки дачи Наденька, прощаясь, протянула ему руку. Рука была холодна, но въ голосѣ дѣвушки звенѣли твердыя, увѣренныя нотки, когда она сказала:

— Я все обдумала. Да, я согласна. Приходите въ слѣдующее воскресенье, и тогда…

Онъ не далъ ей договорить, потянулъ къ себѣ руку и поцѣловалъ.

Возвращаясь домой, въ Гороховую, онъ не предавался восторгамъ, не строилъ радужныхъ плановъ будущей супружеской жизни. Опытъ жизни подсказывалъ ему, что радоваться преждевременно, и все еще можетъ измѣниться. «Поживемъ — увидимъ!» — говорилъ себѣ Петръ Степанычъ.

Наступило воскресенье, Петръ Степанычъ пришелъ къ Заболотинымъ, провелъ у нихъ весь день и вечеръ, но формальнаго предложенія не сдѣлалъ, а Наденькѣ сказалъ, что торопиться нечего, и что въ ея же интересахъ подождать еще.

Но когда онъ возвращался домой, то рѣшилъ, что женится на Наденькѣ непремѣнно…

Петръ Степанычъ взялъ перо и быстро закончилъ письмо къ брату слѣдующими строчками:

«И такъ, я женюсь!.. Что же тебѣ сказать болѣе? Я еще не. сдѣлалъ предложенія, т. е. формальнаго, но знаю, что оно будетъ принято, и думаю обвѣнчаться въ будущемъ мѣсяцѣ. Во всякомъ случаѣ ты еще получишь.отъ меня письмо съ обозначеніемъ дня свадьбы, на каковую, надѣюсь, пріѣдешь, чѣмъ доставишь большое удовольствіе любящему тебя брату — .Петру Рыняеву».

Запечатавъ письмо въ конвертъ и написавъ адресъ, Петръ Степанычъ всталъ съ кресла и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по комнатѣ.

Сумерки сгущались. Изъ оконъ комнаты Петра Степаныча, находившейся въ пятомъ этажѣ, открывался видъ на крыши сосѣднихъ домовъ съ безчисленными трубами, съ вырисовывавшимися кое-гдѣ силуэтами двухъ-трехъ церковныхъ колоколенъ. Багровый закатъ еще освѣщалъ эту панораму нагроможденныхъ въ одну кучу крышъ и трубъ съ тянувшимся къ голубому небу розоватымъ дымкомъ, но внизу уже были полныя сумерки бѣлой, петербургской ночи. Движеніе экипажей непрерывнымъ, неяснымъ грохотомъ доносилось сюда.

Въ комнатѣ было еще свѣтло.

Не зажигая лампы, Петръ Степанычъ сѣлъ на диванъ въ глубинѣ комнаты и, откинувшись на спинку, предался неопредѣленному, неясному, какъ сами сумерки, раздумью. Что-то похожее на грусть закралось ему въ душу. Онъ привыкъ къ своему жилью, къ обстановкѣ, и ему было немного жаль покидать то, съ чѣмъ онъ успѣлъ сродниться. Въ немъ сказались свойства холостяка — привыкать къ внѣшнимъ предметамъ, даже любить ихъ.

Сколько разъ онъ сиживалъ тутъ на диванѣ, безмолвный, одинокій, повѣряя свои думы этимъ мрачнымъ стѣнамъ съ шоколадными обоями, которыя, казалось, съ укоромъ смотрѣли теперь на него. Сколько разъ, подходя къ окну и опершись о косякъ рамы, онъ смотрѣлъ на затихавшій, начинавшій постепенно погружаться во мракъ городъ, этотъ огромный городъ, въ отношеніи обитателей котораго онъ составлялъ такую же незначительную величину, какъ какая-нибудь песчинка въ необозримой пустынѣ! Сколько разъ онъ думалъ при этомъ, найдется ли, и гдѣ именно найдется то существо, которое бы рѣшилось соединиться съ нимъ и пошло съ нимъ рука объ руку, по тернистому пути жизни. И вотъ, такое существо нашлось, не далекъ тотъ день, когда онъ назоветъ Надю своею женою. Чего же болѣе? Отчего же, однако, чувство тихой грусти все сильнѣе и сильнѣе разростается въ его груди, и ему, 45-лѣтнему мужчинѣ, хочется не то излиться передъ кѣмъ, не то плакать?…

Да, странна бываетъ природа человѣка!

Въ дверь тихонько постучали.. Петръ Степанычъ вздрогнулъ отъ неожиданности и, тотчасъ же оправившись, сказалъ:

— Войдите!

Въ комнату вошла среднихъ лѣтъ женщина въ кокетливомъ, свѣтломъ капотѣ съ бантиками и черной фаншонкѣ съ оранжевыми лентами на головѣ. Ея полное, круглое лицо съ мясистымъ носомъ и большими сѣрыми глазами на выкатѣ производили впечатлѣніе чувственности. Движенія ея были медленны и вялы, какъ у всѣхъ зажирѣвшихъ людей; при этомъ она страдала одышкой, что не замедлило обнаружиться, какъ только-что дама по приглашенію Петра Степаныча сѣла на стулъ.

— Сумерничаете, Петръ Степанычъ? — спросила квартирная хозяйка, оправляя капотъ и приводя въ легкое колебаніе ленты на головномъ уборѣ.

— Сумерничаю, Степанида Михайловна! — отвѣчалъ жилецъ.

— Нынче дни долгіе. Восьмой часъ, а вонъ какъ еще свѣтло!

— Да, свѣтленько!

— Будете чай-то пить, или пойдете куда?

— Хотѣлъ было идти, да ужъ никуда не пойду! — отвѣчалъ жилецъ.

— Тогда я самоваръ велю поставить.

— Пожалуйста!

Степанида Михайловна встала, подплыла къ двери и, крикнувъ въ корридоръ: «Ѳекла, поставь Петру Степанычу самоваръ!» снова усѣлась, устремивъ мимоходомъ на жильца проницательный взглядъ.

— Что же, въ гости, что ли, собирались? — спросила она.

— Да, собирался!

— А далеко?

— Порядочно! На Петербургскую.

— Что же, тамъ теперь хорошо! Все равно, что на дачѣ. Вотъ я тоже все въ Лѣсной, къ знакомымъ собираюсь. Да не соберусь.

— Отчего же такъ?

— Все несправка! Утромъ встанешь, на рынокъ нужно идти, обѣдъ готовить, потомъ убираться, на Ѳеклу-то нельзя положиться, этакая деревеньщина-разиня… То да другое, — глядишь и вечеръ. Когда тутъ освободишься!.. Петръ Степанычъ, о чемъ я васъ хотѣла спросить…

— Что такое, Степанида Михайловна?

Хозяйка въ смущеніи опустила глаза. На полномъ лицѣ ея появился румянецъ; даже уши покраснѣли.

— Ужъ не знаю, неловко какъ будто, а только очень меня интересуетъ… Вы извините пожалуйста, ежели я что не такъ. Пожалуйста извините!

— Что-же такое? Не стѣсняйтесь пожалуйста.

— Вотъ вы все на Петербургскую ѣздите…

— Да. Ну такъ что-же?

— А тутъ поговариваютъ, что будто вы… того… жениться собираетесь… Вонъ лавочникъ Федосѣичъ намедни меня спрашивалъ: «Что это», спрашиваетъ, — «никакъ жилецъ-то вашъ жениться собирается?»

— Странно, откуда это могло сдѣлаться извѣстнымъ лавочнику?

— Да черезъ прислугу, Петръ Степанычъ, все черезъ прислугу!

— Я Ѳеклѣ ничего о своихъ намѣреніяхъ не говорилъ.

— Вы не сердитесь, Петръ Степанычъ, право не сердитесь… Вѣдь это что-же… нужно о чемъ-нибудь людямъ говорить, — смущенно прошептала хозяйка.

— Да я-то Ѳеклѣ ничего не говорилъ.

— Ну, конечно! Господи! Станете вы съ прислугой о такомъ дѣлѣ разговаривать! Какъ нибудь ужъ сама узнала…

Степанида Михайловна сложила коротенькія, пухлыя руки на животѣ и скромно опустила глаза, стараясь въ то же время хоть украдкой наблюсти за выраженіемъ лица Петра Степаныча.

Жилецъ всталъ и въ нѣкоторомъ волненіи началъ ходить по комнатѣ.

— Ну, ужъ если хотите знать правду, — сказалъ онъ, на минуту пріостанавливаясь передъ хозяйкой и многозначительно глядя на нее, — то я долженъ сознаться, что дѣйствительно намѣреваюсь жениться.

— Ахъ! Въ самомъ дѣлѣ? всколыхнулась на стулѣ Степанида Михайловна, — вотъ новость! Вотъ сюрпризъ!

— Да ужъ тамъ сюрпризъ не сюрпризъ, — понимайте какъ знаете, а только намѣреніе у меня это есть и объ этомъ я сегодня-же пишу брату!

— Вотъ какъ!.. Ну, не ожидала! Что-же, дай Богъ! Совѣтъ да любовь! съ притворнымъ чувствомъ произнесла хозяйка.

— Вы искренно? Тогда, спасибо!

Петръ Степанычъ протянулъ руку и крѣпко пожалъ мягкую, жирную руку хозяйки.

— Я очень, очень рада! повторяла Степанида Михайловна, хотя по внезапно измѣнившемуся лицу ея, краснымъ пятнамъ на щекахъ и обиженному взгляду, можно было заключить, что она не очень-то рада сообщенному ей. Но женщины умѣютъ притворяться и еще лучше умѣютъ заставить повѣрить себѣ. Черезъ минуту Степанида Михайловна была по прежнему и мила и любезна, и съ нѣжнымъ участіемъ разспрашивала Петра Степаныча о его невѣстѣ.

— Двадцати лѣтъ, говорите? кивала она въ тактъ головой, приводя въ движеніе головной уборъ съ желтыми лентами, — такъ… такъ… Молода еще какъ будто!.. Въ эти годы дури много у нашей сестры. Я ужъ на что была степенная дѣвушка, а все-таки любила и потанцовать иногда, и чтобы кавалеры около были, ухаживали… Теперь ужъ, какъ за тридцать стукнуло да схоронила я своего благовѣрнаго, теперь и разумъ явился… Приведись ежели… это конечно смѣшно, и никогда ничего подобнаго не можетъ случиться, но если-бы нашелся солидный, основательный человѣкъ… Вѣдь я на двадцать лѣтъ была моложе моего покойнаго мужа. Подумайте только! На двадцать лѣтъ…

— Ну что-же тутъ особеннаго? спросилъ немного задѣтый за живое Петръ Степанычъ.

— Какъ-же, помилуйте!.. Вѣдь что я понимала? Мнѣ-бы только танцовать да бѣситься, совсѣмъ дѣвчонкой была, а мужу нужна была хозяйка. Ни хозяйство-то вести я не умѣла, ни купить что, развѣ по части нарядовъ, да и то лишнее переплачивала. Все какъ-то у насъ черезъ пень колода валилось. Денегъ выходило пропасть, а бывало придутъ гости, — стакановъ нѣтъ, чаю не изъ чего напиться. Принялъ со мною муки покойникъ!

— Извините, Степанида Михайловна, а сколько вамъ было лѣтъ, когда вы замужъ вышли?

— Двадцать… двадцать одинъ кажется..

— Гм! Ну, такъ я вамъ вотъ что скажу, плохое вы воспитаніе получили у родителей.

— Какъ плохое! вспыхнула хозяйка, — нѣтъ ужъ извините, Петръ Степанычъ, — родители мои были люди со средствами и ничего, ничего для меня не жалѣли. Я вѣдь у нихъ была единственная! И на рояли меня учили, и языкамъ. Въ первоклассный пансіонъ ходила… можетъ быть знаете, — мадамъ Миллеръ.

— Такъ-то оно такъ, образованіе-то можетъ быть вы и получили порядочное, да я не о томъ говорю! Я о воспитаніи. Дома-то васъ, видно, ни къ чему не пріучали.

— А зачѣмъ меня было пріучать, ежели родители со средствами, подумайте сами.

Петръ Степанычъ дѣйствительно задумался, только не о томъ, о чемъ ему предлагала хозяйка. Ему вдругъ до невыносимости стала скучна эта женщина. А давно-ли было то время, когда онъ любилъ сумерничать и болтать о чемъ придется съ Степанидой Михайловной. Тогда она ему казалась женщиной хотя и недалекой, но простой, доброй, съ которой было пріятно поболтать отъ нечего дѣлать, поговорить о какой-нибудь новости дня, не выходившей изъ круга ея понятій, о дороговизнѣ провизіи, о новомъ какомъ-нибудь распоряженіи полиціи. Тогда онъ не замѣчалъ тѣхъ мелкихъ, женскихъ ухищреній, которыя Степанида Михайловна пускала въ ходъ, то въ видѣ какого-нибудь новаго, кокетливо сшитаго капота, то сильныхъ духовъ, о присутствіи которыхъ слышно было даже черезъ запертую дверь комнаты, то въ видѣ болѣе или менѣе прозрачныхъ намековъ на тяжесть одиночества. Теперь, когда на сцену явился и первоклассный пансіонъ г-жи Миллеръ — оставившій, какъ оказывалось, весьма ничтожные слѣды вліянія на Степаниду Михайловну, и краска въ лицѣ, и обиженный, почти озлобленный взглядъ, — теперь вдругъ все стало яснымъ Петру Степанычу, какъ яснымъ стало и то, что наступилъ, наконецъ, финалъ придуманной имъ идилліи холостой жизни и простыхъ, задушевныхъ бесѣдъ съ хозяйкой, имѣвшей такія явныя поползновенія на его свободу.

И ему, какъ тогда, когда онъ сидѣлъ на диванѣ, немножко стало жаль этой, выдуманной имъ идилліи, этой красивой лжи, которою онъ такъ долго украшалъ свою одинокую жизнь…

«Этакая баба, этакая дура», — думалъ Петръ Степанычъ, угрюмо, изподлобья поглядывая на хозяйку и ея желтыя ленты, — «не могла сдержаться, подождать! Много-ли мнѣ житія-то тутъ осталось, да и знаетъ она отлично, что не женился-бы я на ней ни за что, а вотъ нужно-же было раскрывать свои карты!.. Уѣхалъ-бы я тихо, мирно, и вспоминалъ-бы иногда съ благодарностью, какъ мы съ ней болтали просто и хорошо, какъ я скуку размыкивалъ…»

Ѳекла, — толстая, рябая баба, съ носомъ въ видѣ луковицы, который еще болѣе уподоблялся этому неблаговонному овощу тѣмъ, что постоянно находился въ періодѣ какого-то страннаго шелушенія, — внесла бурлившій самоваръ и такъ основательно хватила имъ объ столъ, что жилецъ и хозяйка, каждый предававшійся своимъ сокровеннымъ думамъ, невольно вздрогнули.

Петръ Степанычъ досталъ чайницу съ изображеніемъ двухъ прогуливавшихся по синему полю подъ красными зонтиками китайцевъ и принялся заваривать чай.

Но и успокаивающіе звуки бурлившаго самовара и пріятный ароматъ чая, паромъ выходившій изъ чайника, — не въ силахъ были вернуть Петра Степаныча къ его обычному, благодушному настроенію духа.

«Вотъ теперь подъѣдетъ съ вареньицемъ», — сердито думалъ онъ про хозяйку, — «или баранокъ съ макомъ предложитъ!.. Знаемъ мы, матушка, къ чему все это клонилось, знаемъ. Теперь-то ужъ ты меня не поддѣнешь! Нѣтъ».

Но Степанида Михайловна не имѣла на этотъ разъ никакого желанія поддѣвать своего «неблагодарнаго», какъ она его называла въ душѣ — жильца. Сильнѣйшій приступъ головной боли далъ ей прекрасный поводъ оставить, арену своихъ матримоніальныхъ поползновеній и выйти изъ комнаты жильца, бросивъ на него взглядъ, долженствовавшій изображать сожалѣніе о готовившейся ему участи.

И вотъ Петръ Степанычъ остался одинъ, съ глазу на глазъ съ своимъ старымъ собесѣдникомъ — самоваромъ. Старый, не всегда молчаливый, но всегда непрекословящій собесѣдникъ и другъ! Сколько разъ, бывало, зимою, наполняя комнату теплотою своего могучаго дыханія и согрѣвая содержимымъ иззябшіе члены Петра Степаныча, — ты пѣлъ ему одну и ту-же тоскливую пѣсню одиночества,, и онъ, отрываясь на минуту отъ бумаги, которую писалъ, прислушивался къ этой пѣснѣ и въ тактъ ей качалъ головой! Сколько разъ подъ разнообразныя варіаціи твоего пѣнія, въ головѣ молчаливаго единственнаго слушателя возникали высокія думы и строились героическіе планы. Не ты-ли недавно пропѣлъ ему свою послѣднюю пѣсню, пѣсню о томъ, что «недобро быти человѣку едину» и что пора, пора наконецъ, пока не будетъ поздно, испытать себя въ той высокой, полной глубокаго, жизненнаго смысла роли, о которой ты такъ долго, такъ упорно мечталъ! Теперь ты молчишь? Ты пропѣлъ свою послѣднюю пѣсню, и не надо, не надо больше твоихъ пѣсенъ… Другіе напѣвы чуются твоему одинокому собесѣднику и онъ жадно прислушивается къ нимъ…

II.

— Господа, кто желаетъ на гигантскіе? воскликнула Ольга Сергѣевна, приподнимаясь и обводя группу молодежи вызывающимъ взглядомъ.

— Съ удовольствіемъ!..

— Даже съ большимъ!

— Отличная идея! послышались голоса, и нѣсколько молодыхъ людей въ возрастѣ отъ 15 до 20 лѣтъ ринулись изъ бесѣдки, въ которой обѣдали, вслѣдъ за молоденькой, живой и вертлявой брюнеткой.

— Оля, ты съ ума сошла! Сейчасъ послѣ обѣда? Это вредно! раздался вслѣдъ голосъ Олимпіады Петровны, но отвѣта не было; палевое платье дѣвушки мелькнуло далеко среди кустовъ акаціи и пропало.

— Молодежь! Что будете дѣлать! покачалъ головой сидѣвшій противъ хозяйки пожилой человѣкъ съ длинными, по военному отпущенными усами и принялся свертывать папиросу.

— Молодежь — молодежи рознь, батюшка, Сократъ Иванычъ! Эта у меня какая-то шалая, — замѣтила, хозяйка, какъ-бы жалуясь, но видимо симпатизируя выходкамъ дочери.

— Мало-ли что, матушка! Богъ лѣса не сравнялъ, не только людей. Да и не на что вамъ жаловаться! Оленька у васъ веселая, живая, Наденька серьезная, а ужъ про Вѣрочку говорить нечего, — совсѣмъ философъ.

Младшая дочь, худенькая, блѣдная дѣвушка, съ голубоватыми жилками на вискахъ, молча, и сосредоточенно взглянула на гостя, потомъ встала и тихо вышла изъ бесѣдки.

Сократъ Иванычъ многозначительно посмотрѣлъ на хозяйку, подмигнулъ всторону уходившей и сдѣлалъ большую затяжку.

— Эхъ, дѣти, дѣти, — вздохнула Олимпіада Петровна, — съ маленькими сколько возни, а выростутъ — того больше!

И она задумчиво устремила глаза въ пространство. Сократъ Иванычъ счелъ бы крайне невѣжливымъ тревожить думы хозяйки. Поэтому онъ молча углубился въ куренье, развлекая себя тѣмъ, что залпами табачнаго дыма прогонялъ комаровъ, садившихся ему то на руку, то на носъ, большой, мясистый и довольно красный, изобличавшій въ обладателѣ нѣкоторое пристрастіе къ спиртнымъ напиткамъ.

О чемъ можетъ думать женщина въ положеніи Олимпіады Петровны, т. е. будучи соломенной вдовой, не получающей ни откуда никакой матеріальной помощи и имѣющей на рукахъ четырехъ дѣтей?

Олимпіада Петровна ежедневно, если только не еженочно, была всецѣло погружена въ изысканія источниковъ существованія. По истинѣ можно было удивляться той изобрѣтательности, съ какою она изъ пустяковъ, изъ самыхъ ничтожныхъ мелочей, изъ всего того, что незамѣтно проходитъ передъ глазами сотни людей, умѣла извлечь какой-нибудь новый источникъ пріобрѣтенія.. Мягкая, услужливая, сочувствовавшая всѣмъ, готовая на помощь всякому, она незамѣтнымъ образомъ тотчасъ же принималась эксплуатировать вспомощсствуемое лицо, и дѣлала это такъ незамѣтно, такъ мягко, съ такими тонкими разсчетами, что оно не скоро бросалось въ глаза.

Самыми обыкновенными жертвами ея эксплуатаціи являлись жильцы, поселявшіеся въ большой квартирѣ, причемъ комнаты свои она сдавала съ разборомъ, предпочитая одинокихъ, а пуще всего пріѣзжихъ. Пріѣзжіе въ столицу провинціалы были самыми для нея удобными жильцами. Начиналось обыкновенно съ того, что она очаровывала жильца необыкновенной любезностью и услужливостью и очень мягко забирала его въ руки. Жильцу, напримѣръ, нужны были самоваръ, посуда, постельное и носильное бѣлье; Олимпіада Петровна съ очаровательной любезностью предлагала свои услуги для покупки всего необходимаго и, получивъ на руки нужную для покупокъ сумму, летѣла на рынокъ. Въ тотъ же день жилецъ являлся счастливымъ обладателемъ и самовара и посуды и проч., а на столѣ у него появлялся подробный (какъ же иначе) счетъ съ правильно подведеннымъ итогомъ и съ обозначеніемъ нѣкоторой небольшой суммы, передержанной сверхъ полученныхъ хозяйкою денегъ. Жилецъ уплачивалъ передержку, и въ семьѣ Олимпіады Петровны, послѣ длиннаго ряда дней поста и унынія, наступалъ періодъ благосостоянія, выражавшійся въ томъ, что семья начинала обѣдать каждый день и обѣдъ состоялъ не изъ двухъ, а изъ трехъ блюдъ, кухаркѣ уплачивалась часть зажитого жалованья, а Олимпіада Петровна, вмѣсто ежедневныхъ продолжительныхъ рысканій по городу, по дѣламъ, усаживалась въ кресло за рабочій столикъ и, сохраняя на лицѣ выраженіе невозмутимаго величія древней римской матроны, вышивала какой-нибудь домашній пустячекъ, какую-нибудь салфеточку на диванъ. Постепенно, день за днемъ, путемъ частыхъ собесѣдованій съ жильцомъ, Олимпіада Петровна узнавала всю его жизнь, со всѣми интимными подробностями, въ обсужденіи которыхъ принимала дѣятельное участіе. Отношенія между жильцомъ и хозяйкой устанавливались самыя дружескія. Олимпіада Петровна ярлялась къ жильцу со своими тревогами, опасеніями, со своимъ горемъ, жилецъ посвящалъ ее въ свои дѣла и планы на будущее. При такой близкой степени дружественныхъ отношеній мало-по-малу начинали исчезать всякія различія между собственностью той и другой стороны, т. е. вѣрнѣе, хозяйка привыкала распоряжаться вещами жильца какъ своими собственными. Новый самоваръ жильца съ большими удобствами замѣнялъ старый, хозяйскій, который протекалъ, жильцово постельное бѣлье въ равной степени служило для употребленія хозяйки, галстухи жильца занашивались сыномъ хозяйки, его папиросы выкуривались имъ же, его зонтикъ служилъ для защиты отъ дождя каждому члену хозяйской семьи.

Все это носило отпечатокъ какого-то милаго студенчества прежнихъ временъ и получало особенную прелесть оттого, что для пользованія чужимъ имуществомъ не требовалось никакихъ разрѣшеній владѣльца..

Олимпіада Петровна искренне радовалась всякому торжеству, праздновавшемуся жильцомъ. И было отъ чего, такъ какъ Олимпіада Петровна въ такіе торжественные дни получала на руки для необходимыхъ расходовъ нѣкоторую сумму денегъ. Надо правду сказать: въ такіе дни Олимпіада Петровна не жалѣла трудовъ, вставала рано и тотчасъ же принималась за дѣло. На кухнѣ, гдѣ обыкновенно царили мертвая тишина и пустота и уныло бродили голодные тараканы, замѣчалось необыкновенное оживленіе. Молодецъ изъ рынка втаскивалъ корзину съ припасами, другой молодецъ изъ ренсковаго погреба приносилъ корзину съ напитками. Обуреваемая жаждой дѣятельности, Олимпіада Петровна облекалась въ передникъ, вооружалась ножомъ или сѣчкой и принималась съ рѣдкимъ оживленіемъ рѣзать, потрошить и рубить.