Над лиманом (Короленко) — ДО

I.

«Некрасовскій корень» 1).

) Атаманъ Игнатій Некрасовъ, имя котораго часто упоминается въ этомъ очеркѣ, сподвижникъ атамана Булавина. Послѣ усмиренія булавинскаго бунта, Некрасовъ въ началѣ XVII столѣтія вывелъ за собой съ Дона казаковъ и поселился на низовьяхъ Дуная, въ Добруджѣ. Въ настоящее время потомки некрасовцевъ живутъ слободами подъ властью румынъ.

Наша лодка тихо скользитъ по лиману…

Весла мѣрно опускаются въ синюю, какъ будто загустѣвшую отъ зноя воду и такъ же мѣрно подымаются, сбрасывая съ себя серебристыя капли. Впереди за легкою дымкой, едва смягчающей переливы красокъ, виднѣется красивая цѣпь невысокихъ горъ. На одной изъ нихъ темнымъ вѣнцомъ рисуются развалины старинной генуэзской крѣпости.

Лиманъ называется Reaselm (Рязельмъ), — но наши соотечественники некрасовцы, издавна поселившіеся здѣсь, на гирлахъ Дуная, по плавнямъ и на равнинахъ Добруджи — зовутъ его Разинымъ. Они говорять, будто Стенька Разинъ, въ одинъ изъ трудныхъ промежутковъ своей дикой карьеры, приходилъ сюда, бродилъ по этимъ берегамъ, мечтая устроить здѣсь свою вольную общину. Разумѣется, это только совпаденіе названій.

На берегу, вдоль котораго, мимо рыбныхъ заводовъ, «скелей» и «киргановъ», спокойно подвигается наша лодка — раскинулось липованское село Сарыкіой. Село большое, — «больше 600 нумеровъ», какъ выражаются селяне, — все утонуло въ зелени. Хаты строены изъ чамура (земля, смѣшанная съ навозомъ, отрубями и соломой), выбѣлены чисто известкой, кое-гдѣ окна украшены синими разводами. По большей части на улицу глядитъ одно окно, — двери и остальныя окна продѣланы во дворъ, крѣпко обнесенный заборами. Старая, «раскольничья» привычка, отъ которой не было причинъ отступаться при турчинѣ. Кое-гдѣ въ наружныхъ окнахъ видны желѣзныя рѣшетки.

Живутъ сарыкіойцы «пространно» и, пожалуй, богато. Лошади у нихъ здоровыя, коровы сытыя, хлѣбъ жнутъ жнейками, а возятъ съ полей на «гарманы» такими огромными возами, что подъ вечеръ, когда я ѣхалъ сюда, мнѣ показалось, будто по дорогѣ на меня надвигается домъ. Кромѣ того, у сарыкіойцевъ есть рыбныя ловли въ лиманѣ и отличные виноградники. Въ иномъ русскомъ селѣ не пьютъ столько квасу, сколько сарыкіойцы выпиваютъ вина и пелену (вино, настоенное на полыни).

Въ Сарыкіоѣ двѣ корчмы: одну арендуетъ болгаринъ Дмитрій, другую Рышканъ. Уже издалека слышится легкій виноградный запахъ, которымъ корчмы обвѣяны такъ же, какъ наши кабаки запахомъ сивухи. Передъ корчмой утоптанная площадка, слегка возвышающаяся надъ улицей. На площадкѣ столики и скамейки, а надъ столами и скамейками — зеленыя тѣнистыя акаціи. Необыкновенно пріятное мѣсто. Поглядишь налѣво — улица съ бѣлыми хатами и кудрявыми садами, а въ ея перспективѣ, точно изогнутый хребетъ дракона, синѣютъ вершины далекаго Махмудійскаго горнаго кряжа. Поглядишь направо — глазъ пробѣгаетъ по такой же веселой улицѣ и падаетъ прямо въ лиманъ, который затѣмъ все точно подымается и подымается кверху, захвативъ своей колыхающейся синевой полнеба… И кажется: вотъ-вотъ море хлынетъ въ село… Грѣетъ теплое южное солнце, вѣетъ теплый вѣтеръ, то и дѣло стучатъ по столамъ кружки, и два молодыхъ болгарина проворно шмыгаютъ съ «полъ-оками» свѣтлаго, холоднаго вина. Есть, конечно, горькая нужда и въ Сарыкіоѣ. Но и самая нужда какая-то чистенькая и прибранная, не лѣзущая въ глаза рванью и растрепанными крышами…

Въ первый разъ я былъ въ этомъ селѣ года четыре назадъ, но тогда попалъ не совсѣмъ удачно. Пріѣхалъ я съ русскимъ докторомъ изъ Тульчи, человѣкомъ необыкновенно популярнымъ въ Добруджѣ. Занесенный сюда тѣмъ же вѣтромъ, который гналъ съ незапамятныхъ временъ на Синій Дунай столько русскихъ людей, «шукавшихъ» кто счастья, кто воли, а кто и вѣры, докторъ бродилъ въ молодости по заливу съ рыбацкой артелью, въ качествѣ ея атамана, и еще къ этому времени относятся его знакомство и дружба съ сарыкіойцами.

Теперь его пріѣзду очень обрадовались многочисленные пріятели, а такъ какъ, вдобавокъ, недавно кончили сборъ винограда, и былъ праздникъ, то въ Сарыкіоѣ проснулось внезапно «старинное гостепріимство» — добродѣтель чрезвычайно свирѣпая и опасная. Сначала мы сидѣли подъ акаціями у Рышкана, пили бѣлое вино и горьковатый пеленокъ. Потомъ насъ повели до избамъ. Въ домахъ подносили вино, пироги и рыбу. Хозяйки кланялись, хозяева угощали и обижались отказами. Потомъ хозяева присоединялись къ намъ, и точно лавина, выростающая на пути, вся наша компанія перекатывалась дальше. Въ избахъ стоялъ только нестройный веселый гулъ, чавканіе, отрывочныя и мало понятныя рѣчи. На улицахъ сторожили нашъ выходъ, во дворахъ впередъ ставили самовары… Отъ этого гостепріимства я скоро почувствовалъ что-то похожее на предсмертную тоску и, узнавъ отъ доктора, что эта процедура едва ли можетъ закончиться ранѣе слѣдующаго утра, запросилъ пощады. Жизнь какъ-то сразу потеряла въ моихъ глазахъ всю свою цѣну, и даже чудесная рамка Сарыкіоя, съ синимъ лиманомъ и жемчужною цѣпью горъ на другой сторонѣ — опостылѣла до послѣдней степени. Мнѣ казалось, что на каждой горѣ закипаетъ по самовару, а отъ лимана пахло ухой и яичницей.

Сарыкіойцы сначала немного обидѣлись и даже начинали слегка шумѣть… Но докторъ рѣшительно стукнулъ кулакомъ по столу, — и они уступили. Было извѣстно, что онъ не чтитъ многихъ священныхъ обычаевъ, и ему это прощалось… .

— Ну счастливо, господинъ, — говорили мнѣ сарыкіойцы, гурьбой провожая насъ къ повозкѣ. — Поѣдете въ Рассею, — скажите «нашимъ», какъ мы тутъ живемъ.

— Вотъ наша церква… видѣли?

— Двѣ церквы у насъ. Бѣлокриницкая и безпопская.

— Не безпопская. Говори: бѣглаго священства. Безпопская на турецкой магалѣ, у Тульчѣ…

— Все одно — нѣтъ попа, такъ безпопская.

— Сбѣжалъ! — насмѣшливо замѣтилъ кто-то, но другой, пополитичнѣе, тотчасъ же прибавилъ, прекращая готовый возникнуть между двумя «вѣрами» споръ:

— Звонъ имѣемъ. Жалко, не остались до завтра, — звона нашего не слышали.

— При турчинѣ, и то звонъ имѣли. На Дунаѣ слободно..

— Намъ и турчинъ ничего! Жили, слава Богу, и при турчинѣ.

— Что жалиться! И рамунъ тоже ничего. Подати ты ему заплатилъ, остальное либеръ… Конститунцыя!

— Точно такъ. Намъ и турчинъ ничего былъ, и рамунъ ничего. Ты до ево хорошъ, и онъ до тебя хорошъ. Не зачипаеть…

Но теперь, когда, черезъ четыре года, я опять посѣтилъ Добруджу и завернулъ въ Сарыкіой, принявъ всѣ мѣры къ тому, чтобы не подвергаться опасному общественному гостепріимству, настроеніе сарыкіойцевъ было уже не такъ благодушно…

Румынъ сталъ сильно «зачипать» нашихъ соотечественниковъ надъ Дунаемъ.

Вчера, когда я ѣхалъ по дорогѣ къ Сарыкіою, на-встрѣчу мнѣ попалась толпа, представлявшая странное, нѣсколько даже прискорбное зрѣлище. Пятнадцать румынскихъ конныхъ жандармовъ ѣхали верхами, держа въ правой рукѣ на вѣсу по заряженному ружью. А въ серединѣ этого воинственнаго кольца шествовали около 20 человѣкъ сарыкіойскихъ обывателей. Солнце жгло побѣдныя русыя головушки, а изъ-подъ ногъ подымалась густая, летучая пыль, облѣплявшая потныя лица и мокрыя жилетки. Мой возница хохолъ Лукашъ свернулъ въ сторону каруцу и провожалъ зрѣлище своими черными задумчивыми глазами… Трудно было угадать ихъ выраженіе: любопытство или усмѣшка? Сочувствіе или злорадство?.. Встрѣчались по дорогѣ болгаре, молдаване, попадались татары и турки въ красныхъ фескахъ, всѣ оглядывались и ѣхали дальше, не выражая ни вражды, ни сочувствія… Дѣло, за которое вели въ Бабадагъ сарыкіойскихъ липованъ, видимо, не задѣвало ничьихъ интересовъ. Это было ихъ собственное «липованское» дѣло.

— Что это такое? — спросилъ я у Луки.

— Воспы не хотять прищепливать. А румынъ судить да амендуеть (штрафуетъ), а кому амендъ платить нечѣмъ, сажаеть въ тюрьму, — отвѣтилъ онъ спокойно, опять выводя лошадей на дорогу… За нами по широкому шляху туча пыли двигалась въ направленіи къ Бабадагу…

Послѣ этого, поздно вечеромъ мы пріѣхали въ Сарыкіой. Пришлось довольно долго стучать въ ворота, пока ихъ, наконецъ, открылъ самъ хозяинъ, Иванъ Гавриловъ. Это былъ человѣкъ необыкновенной толщины, но бодрый и крѣпкій. Надъ необъятнымъ туловищемъ и круглыми плечами сидѣла небольшая голова съ чертами очень толстаго младенца и маленькими, веселыми, лукавыми глазками… Онъ принялъ меня очень радушно и устроилъ постель на почетномъ мѣстѣ, т. е. въ душной комнатѣ на широкой кровати съ периной и пологомъ. Но подъ этимъ радушіемъ все-таки чувствовалась нѣкоторая озабоченность и какъ будто дурное расположеніе духа.

— Что это у васъ въ селѣ, неспокойно? — спросилъ я.

— Нѣтъ! Чего неспокойно, все слава Богу.

— А куда же повели столько народу?

— Куда повели! У Бабу, у острогъ! Что ты съ дураками будешь дѣлать!.. Безпопскіе это. Обмерзѣли уже и правительству.

И, внезапно закипѣвъ, толстякъ безпокойно задвигался на мѣстѣ и заговорилъ съ неожиданной горячностью:

— Воспы не прищеплюютъ, записываться не хотятъ… Судите сами, — чего имъ еще нужно: насчетъ религіи румынъ не стѣсняетъ, — молись, какъ хочешь. Дитенковъ учи по своему, только онъ желаетъ, чтобы по румынски тоже знали. Ну, что еще надо? А они супротивничаютъ… Повѣрите вы: есть которые уже по 300 и 400 франокъ аменду платили. У острогъ по второму разу идуть…

— И много такихъ?

— Много. Вотъ у насъ двѣ церквы. Одна бѣлокриницкая, наша. Мы, значыть, приняли архіепископа Амвросія… называется австрійская іерархія. Номеровъ двѣсти насъ. Имѣемъ священника. Онъ у насъ все дѣло ведетъ и метрики пишетъ… Отчего не писать? Ну, скажите вы мнѣ, пожалуйста!

— А другіе?

— А тѣ по бѣглому священству. Лѣтъ по десяти поповъ не имѣютъ, потомъ сманютъ выпиваку какого-нибудь изъ Рассеи… Онъ пріѣдетъ, дѣтей покрестить, отцовъ съ матерями повѣнчаеть… Опять нѣтъ никого… Етые вотъ и бунтуютъ. Ихъ противъ насъ тутъ вдвое. Номеровъ ста четыре… Покою не даютъ…

— Да вамъ-то, Иванъ Гавриловичъ, что же?.. Васъ вѣдь не трогаютъ…

Онъ заскребъ въ головѣ, и его лицо еще болѣе напомнило толстаго младенца…

— Да вѣдь жалко, — сказалъ онъ. — Какъ бы то ни было, — тотъ же корень… Некрасовскій…

Онъ плюнулъ съ негодованіемъ и пожелалъ мнѣ доброй ночи…

— Такъ вамъ, значить, на утро лодью?… У Ераклею хотите? Старую крѣпость смотрѣть?

— Да, если можно, Иванъ Гавриловичъ.

— Чего не можно! Усе можно… Спите съ Богомъ.

На другой день послѣ ранняго обѣда наша лодка скользила по тихимъ водамъ лимана. Мимо насъ мелькали виноградники, сбѣгавшіе къ самой водѣ, за ними изъ-за зелени привѣтливо выглядывали бѣлыя стѣны хатокъ. Потомъ «шпилекъ» (мысъ) прогоняетъ насъ вглубь лимана, и скоро свѣжая зелень высокой плавни скрыла село отъ нашихъ глазъ.

День былъ чудесный, лодка тихо покачивалась при ударахъ веселъ, лиманъ шевелился кругомъ, какъ живой… Вдали чувствовалось спокойное колыханіе томной бирюзовой глади.

Насъ въ лодкѣ было пять человѣкъ и четыре вѣры. Въ серединѣ, на лавочкѣ сидѣлъ Иванъ Гавриловъ и его зять, такой же толстый, одѣтый въ такую же косоворотку, такъ же подпоясанный подъ грудью гайтаномъ, изъ-подъ котораго горой выступалъ толстый животъ. На головахъ у нихъ были маленькія круглыя шляпенки, на ногахъ — туфли-отопки. На первый взглядъ этихъ липованскихъ богатырей можно было принять за близнецовъ, но зять Игнатъ былъ моложе, и лицо у него было нѣсколько другого типа: правильныя черты, окладистая борода, выраженіе сдержанное и спокойное. Иванъ Гавриловъ былъ человѣкъ сравнительно рыхлый, необъятная фигура Игната точно отлита изъ чугуна. Чувства тестя прорывались легко и бурно. Игнатъ былъ тактиченъ и сдержанъ. Оба они — бѣлокриницкіе. Игнатъ состоитъ старостой при церкви и пользуется большимъ вліяніемъ въ своемъ приходѣ.

На передней лавочкѣ за веслами сидѣли два мужика, безъ шапокъ и босые. Мы уже садились въ лодку, на скелѣ, когда они выступили, какъ-то осторожно оглядываясь, изъ-за деревянныхъ зданій рыбнаго завода и попросились съ нами «на той берегъ». Иванъ Гавриловъ посмотрѣлъ на улицу, по которой только-что промелькнула какая-то фигура въ пиджакѣ, вѣроятно, кто-нибудь изъ румынской сельской администраціи, — потомъ на смиренныя фигуры просителей… Въ его глазахъ засверкалъ насмѣшливый огонекъ, и готова была сорваться какая-то ѣдкая острота, когда его зять сказалъ спокойно:

— Садитесь… Намъ что!.. Вы на «гарманъ» что ли?

— То-то вотъ. Намъ бы только догарманить… Сами знаете…

— Разумѣется, знаемъ… Дѣло понятное… — опять такъ же спокойно сказалъ Игнатъ. — Садитесь.

Оба мужика безъ дальнихъ разговоровъ сѣли прямо къ весламъ, какъ будто по безмолвному договору. Это были «супротивники» изъ бѣглопоповской части Сарыкіоя, вѣроятно, тоже подлежавшіе отправкѣ въ Бабадагъ. Они скрылись, чтобы докончить уборку хлѣба.

Рядомъ со мною сидѣлъ такой же «простецъ», тоже безъ шляпы, только одѣтый аккуратнѣе и чище. Густая шапка кудрявыхъ волосъ, съ красивой серебристой просѣдью, защищала его голову отъ жаркихъ лучей солнца. Онъ сидѣлъ неподвижно, положивъ руки ладонями на колѣняхъ и глядя передъ собой остановившимся и страннымъ взглядомъ. Маленькая бородка клиномъ тоже сильно серебрилась, черты лица были правильны и пріятны, только въ выраженіи сжатыхъ губъ и въ морщинѣ между бровями виднѣлось что-то горькое. Казалось, онъ вглядывался своими мечтательными глазами въ какую-то мысль, мучительную и неясную, и успѣлъ состариться съ этой мыслью.

Это былъ безпоповецъ, пріѣхавшій въ Сарыкіой по какому-то дѣлу. Дѣло было свое, «безпопское», и его не разспрашивали…

Наконецъ, у руля на кормѣ сидѣлъ молодой еще человѣкъ въ соломенной шляпѣ, изъ-подъ которой на лобъ падали завитками русые кудри. Свѣтлая борода клиномъ удлиняла его лицо съ большими умными глазами, глядѣвшими спокойно и немного себѣ на умѣ. Это былъ Иванъ Гордѣевъ, сынъ бѣглопоповскаго дьячка и начетчика, державшаго въ рукахъ дѣла бѣглопоповской части Сарыкіоя, какъ Игнатъ — бѣлокриницкой.

Молодой Гордѣевъ представлялъ собою типъ, довольно распространенный теперь среди «древле-православнаго» населенія и въ нашемъ отечествѣ. Воспитанный начетчиками на «старыхъ книгахъ», онъ успѣлъ какъ-то познакомиться съ свѣтской литературой, и это сразу сдѣлало его равнодушнымъ къ тонкимъ діалектическимъ вопросамъ, поглощающимъ всю умственную жизнь его среды. Онъ читаетъ техническія книги, интересуется газетами и водитъ дружбу съ бѣлокриницкими, спокойное и умѣренное настроеніе которыхъ ему, видимо, болѣе по душѣ, чѣмъ воинствующее ожиданіе антихриста.

Но все это ему приходится держать про себя: всѣ существенные интересы Ивана Гордѣева все-таки въ прежней средѣ, которая и безъ того уже «блазнится» и смотритъ косо на сына своего воротилы, чувствуя, что онъ уже чужой, хотя ничѣмъ этого не проявляетъ. Это деликатное положеніе требуетъ много выдержки, и мнѣ не въ первый уже разъ приходилось видѣть въ старообрядческой средѣ такой же взглядъ умныхъ глазъ, задернутыхъ какъ будто завѣсой и высматривающихъ изъ-за нея чутко и осторожно. Съ годами въ этомъ взглядѣ накопляется что-то непріятное… Необходимое лицемѣріе не проходитъ даромъ.

Настроеніе въ нашей лодкѣ было какое-то сдержанное. Чувствовалось, по крайней мѣрѣ, между «тремя вѣрами» (если не считать меня) не мало несведенныхъ счетовъ и взаимнаго раздраженія…

Гребцы сильно ударили веслами и потомъ опустили ихъ вдоль бортовъ. Лодка тихо вошла въ узкій рукавъ плавни. Одинъ изъ нихъ обтеръ рукавомъ потъ на лбу.

— Что, много еще кончать на гарманѣ? — спросилъ у него Игнатъ.

— На недѣлю еще осталось… Эхъ, какъ-бы-нибудь…

И, оглянувшись растерянно кругомъ, онъ опять взялъ весло и прибавилъ, сплевывая на руку:

— Стѣсненіе пошло, братіе… Лютое стѣсненіе. При турчинѣ того не было…

— При ту-урчинѣ, — насмѣшливо сказалъ толстякъ Иванъ Гавриловъ. — Ишь чего захотѣлъ: турчина ему верни.

— Это правда, — поворачивается онъ ко мнѣ, и его круглое полное лицо съ вздернутымъ носомъ расплывается въ такую широкую улыбку, что даже на подбородкѣ, плохо прикрытомъ жиденькой бороденкой, появляется ямка, какъ у peбенка. — Турчина, бывало, какъ хотишь, такъ и обманешь… Сдѣлаешь чего-нибудь — сейчасъ къ нему, да и заплачешь. Ахъ, ехвендій, я бѣдный человѣкъ, такъ и такъ… да лиру ему у руку… Ну, и дѣлу конецъ!

— Податя теперь… — сказалъ одинъ изъ гребцовъ: — скотина роговая ходила вольно… Только, бывало, за свинью отдай три лева…

— Свинью дюже онъ не уважалъ.

— Ну, не скажи ты насчетъ роговой скотины, — спокойно вмѣшался Игнатъ. — Бралъ и онъ на косѣ за роговую скотину. А на твоей землѣ и рамунъ не возьметь…

— Нѣтъ, не бралъ…

— Бралъ, зачѣмъ дурно говорить?.. А не заплатишь, — тоже судить бывало…

— Судъ вовсе былъ слабой, — весело заговорилъ опять Иванъ. — Кто до него первый заскочилъ, да лиры хоть три бакшишъ сунулъ, тотъ и правъ. Одинъ побилъ другого, такъ что даже и ноги отшибъ. Той лежить, а этой бѣжить. Прибегъ до каймакана: «Ой, ехвендій. Мене такой человѣкъ побилъ до смерти…» — «А гдѣ онъ?» — «На дорогѣ лежить!» Сейчасъ посылаетъ принести этого человѣка. — «Ты, собака, зачѣмъ человѣка убилъ!» А на то не глядитъ, что убитый самъ прибѣгъ, а этого на рукахъ заптіи принесли.

— У рамуна судъ правильнѣе, — говоритъ опять Игнатъ безпристрастнымъ тономъ. Замѣтно, что бѣлокриницкіе относятся къ «рамуну» спокойнѣе и доброжелательнѣе. Бѣглопоповцы — съ большимъ раздраженіемъ…

— Тоже и турчинъ озоровалъ много… — прибавляетъ Игнатъ. — Много у его этого озорства было…

— Особливо какъ русскій царь сталъ наступать на турецкаго, — говоритъ Иванъ… — Тутъ вся азіятчина поднялась, какъ хмара… и курдъ, и албанесъ, и черкесъ, всякая, словомъ сказать, урвань, все одно, какъ тая саранча. Ну, мы тогда свое село шанцемъ окопали, калавуры держали, думали, и намъ войну сдѣлаетъ. А не сдѣлалъ. Есть тутъ, километра съ четыре отъ насъ — деревнюшка молдаванская. Тую пограбилъ чисто. Прибѣгли къ намъ молдавана: «помоги, кажуть, Игнатъ-казакъ! Черкесъ набѣжалъ». Мы, человѣкъ со сто, сѣли на коней, айда, какъ на пожаръ. А черкесы возы накладываютъ. Увидали насъ, кричать: «Зачѣмъ Игнатъ пришелъ? Смотри, липованъ, за своя хатка!» Значить, мы васъ не трогаемъ, и вы не у свое дѣло не лѣзьте. Ну, мы повернули да назадъ.

— Такъ и ограбили молдавань?

— Пограбили. Убить никого не убили. Болгаръ, правда, порѣзали-таки не мало. Руснаковъ (хохловъ) тоже кое-гдѣ попортили. А къ намъ, бывало, подъѣдеть подъ шанецъ, вертится на конѣ, какъ той комаръ, и кричитъ: «не бойся, липованъ, твоя не тронемъ». Болгаръ послѣ, какъ русскіе войски Тульчу заступали, хуже лютовалъ…

Лодка дѣлаетъ поворотъ, и мы выплываемъ на чистое мѣсто, у самаго берега. Баги (виноградники) кончились, пошло жнивье, на выпуклой косѣ желтѣютъ нивы, виднѣется стогъ, около стога расчищенъ токъ и начата молотьба. Но работа брошена недоконченной. Кругомъ ни души, надъ раскиданными для молотьбы снопами, важно озираясь, стоитъ огромный аистъ и скачутъ суетливыя вороны и галки.

— Это чей гарманъ? — спрашиваетъ Иванъ. — Для чего не работаютъ?

— Родіона, — угрюмо отвѣчаетъ черный гребецъ. — Только принялся съ сыномъ молотить, а ихъ и взяли.

Лодка опять уплываетъ въ извилину плавни, гарманъ скрывается отъ глазъ, но воспоминаніе о грустномъ зрѣлищѣ даетъ новое направленіе мыслямъ.

Мнѣ невольно вспомнилась вчерашняя картина — толпа сарыкіойскихъ узниковъ и равнодушныя лица румынскихъ солдатъ: ни злобы, ни возбужденія, присущаго усмиренію бунта!.. Не было ни выстрѣловъ, ни борьбы, ни сопротивленія! Скромный господинъ въ сѣромъ костюмѣ прочиталъ протоколъ и постановилъ рѣшеніе за непрививку оспы… И придунайская, вольница чувствуетъ, что это рѣшеніе сильнѣе всей турецкой урвани, которая налетала, какъ буря, и какъ буря исчезала. Современное государство смыкается кругомъ, неодолимое и сильное, — то самое, отъ котораго они убѣгали съ Игнатомъ Некрасовымъ въ эти опасныя и пустынныя степи.

И что всего хуже, — это сила роковая, стихійная, почти пассивная. Потомки атамана Некрасова чувствуютъ себя, точно на островѣ, со всѣхъ сторонъ охваченномъ волнами все приливающаго новаго государственнаго уклада…

— Что же у васъ будетъ дальше? — спрашиваю я, чтобы нарушить тяжелое молчаніе.

— А что будетъ! — раздраженно прорывается экспансивный Иванъ. — Мы, бѣлокриницкіе, подчиняемся, приняли и воспу, завели и книги.

— Ваше дѣло, — холодно говоритъ гребецъ.

— А вы обмерзѣли уже и намъ, и правительству. Что вамъ надо, хоть и отъ рамуна? Что онъ вамъ вѣру стѣснилъ, крестъ отнялъ?.. Чего вы шукаете? Вамъ надо, чтобы васъ рамунъ сослалъ отсюдова!

— Куда онъ насъ сошлетъ? Его здѣсь не было, а мы уже были.

— Мало ли что! Все-таки царскій указъ надо исполнять. У нихъ король — все одно, что царь…

Я сижу близко отъ сына бѣглопоповскаго начетчика и обращаюсь къ нему съ вопросомъ объ оспѣ. Онъ кинулъ быстрый взглядъ… Вопросъ ставилъ его въ неловкое положеніе, но онъ все-таки принялъ вызовъ.

— Видите, господинъ, — отвѣтилъ онъ съ полной объективностію: — насчетъ воспы говорится…

— А у тебя прищеплена? — ядовито перебилъ Иванъ, уставившись въ него своими маленькими сверкающими глазами.

— Обо мнѣ нѣтъ рѣчи!.. Воспа, господинъ, признается за печать антихриста. Въ соборникѣ Ипполита, папы римскаго, говорится, что антихристъ будетъ ставить свои печати, подъ видомъ, какъ бы для болѣзни.

— Не для болѣзни, неправда, — горячо возразилъ Иванъ, — а сказано, что придетъ скудость и будетъ подманивать раздачею хлѣба…

— То особо, а также и подъ видомъ болѣзни…

Иванъ Гавриловъ посмотрѣлъ на говорившаго долгимъ загорѣвшимся взглядомъ. Какое-то неосторожное полемическое словцо готово было сорваться по адресу лицемѣрнаго защитника антихриста, но тотъ не смутился и продолжалъ:

— Ну, правда, это дѣло, насчетъ антихриста, темное. Оный же Ипполитъ въ концѣ книги пишетъ, — что, говорить, братіе мои, и самъ я насчетъ времени антихристова пришествія весьма опасаюсь вамъ объяснить. Что будетъ, то ужъ это вѣрно: будетъ!.. А какъ его признать, по какимъ предметамъ, то это очень трудно…

— Пришелъ уже, — мрачно буркнулъ гребецъ. — Не надо намъ его. А станеть нудить, — опять за море ускочимъ.

— За море ты ускочишь, — передразнилъ Иванъ. — За моремъ не тое же самое? На Майносъ сколько тысячей съ Игнатомъ ушло, а теперь мужчинъ, говорять, осталось съ шестьдесятъ, да бабъ сотни двѣ! Да и тамъ, сказываютъ, теперь турчинъ налоги наложилъ и народъ у себя пишетъ… Тоже за умъ взялся, какъ и прочіе короли… Образовался уже и турчинъ… За море вы ускочите! Тьфу! съ этимъ народомъ говорить, и то обмерзѣеть!

И онъ съ досадой плюнулъ въ воду залива…

Въ лодкѣ, водворилось молчаніе. Невдалекѣ тяжело взлетѣла утка и скрылась, прежде чѣмъ Игнатъ успѣлъ схватиться за ружье. Вершина Енисалейской горы съ развалинами продвинулась надъ линіей камышей, лодка вошла опять въ широкое пространство.

— Дай ружье, — сказалъ Иванъ.

— Чего ты?

Ивалъ всталъ въ лодкѣ, широко раздвинувъ ноги. На серединѣ заводи безпечно проплывалъ большой черный бакланъ. Птица эта никуда негодная, но экспансивный липованинъ хотѣлъ дать исходъ накопившейся въ немъ досадѣ. Рѣшительный тонъ чернаго бѣглопоповца и молчаніе остальныхъ дѣйствовали на него, повидимому, раздражающе и сильно: подъ ними чувствовался невысказанный укоръ за отступничество. Недаромъ и отецъ Ивана Гаврилова, и самъ онъ когда-то былъ въ «этой же вѣрѣ». Не изъ-за нея ли ушелъ изъ Россіи Игнатъ Некрасовъ, не передъ этими ли все наступавшими признаками мірского государственнаго уклада отступалъ все дальше «игнатовскій корень», снимаясь сначала изъ Россіи, изъ Стародубщины и съ тихаго Дона, а потомъ и съ благословенныхъ дунайскихъ равнинъ, переселяясь въ невѣдомую и гибельную «Надолію»…

И вотъ, теперь умѣренные его потомки "престали отъ «брани» и мирятся съ новымъ укладомъ. Румынъ не тѣснитъ ни языка, ни вѣры, это правда; его учрежденія проникнуты національной и вѣроисповѣдной терпимостью; въ его школѣ ребенокъ иновѣрца не учится чуждой религіи, онъ не мѣшаетъ никому учить его своей. Онъ требуетъ только минимальныхъ познаній также о божіемъ мірѣ, знанія «гражданской» грамоты и соблюденія общихъ мѣръ безопасности. Но «игнатовскій корень» чувствуетъ, что этотъ спокойный приливъ самоувѣренной государственности и культуры — гораздо опаснѣе. Это — сама «сила вещей» и, признавая ея законность, — тѣмъ самымъ приходится осудить все прошлое, съ его упорнымъ противленіемъ…

По этой причинѣ, бѣдный бакланъ долженъ былъ погибнуть. Всѣ слѣдили за участію птицы, безпечно продвигавшейся межъ двухъ стѣнъ камыша. Грянулъ выстрѣлъ. Дробь взрыла воду кругомъ, но бакланъ, оглянувшись, снялся съ мѣста и неторопливо полетѣлъ надъ плавней. Стрѣлокъ посмотрѣлъ на всѣхъ, сконфуженный и какъ-то забавно удивленный.

— Не попалъ? — спросилъ онъ почти жалобно.

— Какъ не попалъ? Видѣли, кругомъ вода вскипѣла. И спереду, и сзаду, и съ боковъ…

— А летить…

— Летить ровно. Не пострѣленъ.

— Ну, значить ему жить!..

— Счастливый значить. Хоть ты въ него сто разъ пали, ему ничего.

Всѣ провожаютъ «счастливаго баклана» почтительнымъ взглядомъ, какъ существо, отмѣченное перстомъ судьбы… По сторонамъ лодки тихо шелеститъ камышъ, и вода морщится на поверхности. Изъ-за плавни на поворотѣ опять внезапно показывается вершина горы съ величавыми развалинами. Занятый разговорами, я какъ-то потерялъ ее изъ виду, и теперь, совсѣмъ близкая и выросшая высоко къ синему небу, она какъ-то неожиданно для насъ всѣхъ заглянула съ своей высоты въ затишный уголокъ, по которому скользила наша лодка.

— Ераклея, — сказалъ рулевой.

— Чудное дѣло, зачѣмъ этому народу потребовалось поставить ее тутъ, надъ лиманомъ?

— А вотъ видишь ты, — отвѣтилъ Игнатъ. — Старики сказывали, что тутъ когда-то было гирло. Дунай мимо Бабы подавался у море. Мой отецъ разсказывалъ: когда-то, въ старое время, подошелъ изъ моря вонъ туда, къ Портицѣ чужестранный корабль съ мореходцами. Спустили они лодку и пытаютъ у рыбалокъ: гдѣ тутъ есть Портица? — Эта самая, говорятъ рыбалки. — А какъ намъ у Бабу-городъ кораблемъ пройтить? У насъ есть старые планты, и тѣмъ плантамъ уже 260 лѣтъ. Такъ на ихъ тутъ обозначаетъ Нортица, и отъ нея ходъ дунайскимъ гирломъ у Бабу и выше въ дунайскіе города. — Ну, — говорить рыбалка имъ, — теперь тутъ не то что корабль вашъ, и наша лодочка у Бабу не проталапается.

— Такъ оно и было, вѣрно. А теперь тутъ сталъ лиманъ, и плавня рыночками поросла, а къ Бабѣ пошло озеро. Тутъ, значить, прежде Дунай проходилъ.

Это объясняетъ странное присутствіе развалинъ въ глубинѣ непроходимаго лимана. Старые остовы стѣнъ какъ будто сторожатъ умершее и никому не нужное гирло… Всѣ задумались. Весла тихо взламывали спокойную, стоячую воду… Сквозь молчаніе дремлющаго лимана какъ будто раскрылась какая-то завѣса, а изъ-за нея на одно мгновеніе выглянуло на насъ давнее прошлое… Высится крѣпость… стоятъ на стѣнахъ невѣдомые воины, и давно исчезнувшія волны плещутся въ берегъ, и давно истлѣвшіе корабли съ тяжелыми и странными парусами плывутъ мимо, и мореходцы обмѣниваются съ крѣпостью непонятными сигналами… Плавня съ шепчущими камышами вся наполняется образами прошлаго…

Въ лодкѣ послышался глубокій вздохъ.

Это вздохнулъ безмолвно сидѣвшій до сихъ поръ курчавый старикъ съ руками на колѣняхъ, глядѣвшій впередъ своимъ мечтательнымъ взглядомъ. Все время, пока въ лодкѣ разговаривали и спорили, пока горячился Иванъ Гавриловъ и черный бѣлопоповецъ кидалъ свои сердитыя реплики, онъ молчалъ и, повидимому, думалъ все объ одномъ и томъ же предметѣ. Теперь, когда лодка была уже близка къ цѣли и на насъ надвигались близкіе уступы горы съ виноградникомъ, онъ безпокойно задвигался на мѣстѣ, выраженіе его лица стало еще прискорбнѣе, и онъ сказалъ, не глядя ни на кого въ частности (видимо, однако, онъ возлагалъ какія-то надежды на меня, заѣзжаго ученаго человѣка):

— А что… сказываютъ… есть еще гдѣ-то настоящій Некрасовъ?..

— Что тебѣ… У Майносѣ и есть настоящій, — отвѣтилъ Иванъ.

— Нѣтъ… той принялъ амвросіанскихъ поповъ… будто дальше, въ Надоліи… Не то у Сирійскомъ царствѣ… Гдѣ-то, сказываютъ, живетъ настоящій…

— Едва ли, — отвѣчаю я, чувствуя, что, не глядя на меня, онъ мнѣ адресуетъ этотъ вопросъ.

— А насчетъ вѣры… какъ теперь у Рассеѣ?..

— Знаешь самъ, какъ у Рассеѣ… Чего пытаешь? — буркнулъ Иванъ и опять съ досадой плюнулъ въ лиманъ…

Водворилось молчаніе. Было слышно, какъ вода стоячей плавни тихо булькаетъ на носу лодки. Глаза старика все съ тою же печалью глядѣли въ пространство.

— Есть… правильный-те законъ Господень, — сказалъ онъ наконецъ своимъ старческимъ голосомъ. — Ударилъ гдѣй-то, какъ шнуръ. прямо, правильно! Да мы-то вотъ, шукаемъ его да блукаемъ, какъ слѣпые; найти не можемъ.

— У землю лѣземъ, — опять съязвилъ экспансивный Иванъ. — Вонъ какъ у Тирашполѣ…

Старикъ истово сложилъ двуперстіе и перекрестился. По сморщенной щекѣ тихо скатилась слеза. Безпоповцы-гребцы угрюмо налегали на весла. Развалины старой крѣпости глядѣли на насъ со своей недоступной вышины и надвигались все ближе…

II.

«Искатели».

Лодка внезапно вывернулась изъ ерика и ткнулась носомъ въ болотистый берегъ. По склону берегового холма раскинулась небольшая бага и баштанъ съ созрѣвшими уже дынями. Старый молдаванъ, въ бараньей шапкѣ, съ сѣдыми длинными усами, лѣниво подошелъ къ берегу и, какъ будто обдумывая трудности всякаго движенія, подтянулъ лодку.

Лодка отчаянно закачалась подъ ногами двухъ сарыкіойскихъ богатырей; потомъ легко выскочили босоногіе гребцы и тихо выбрался грустный старикъ, который тотчасъ же, ни съ кѣмъ не попрощавшись, пошелъ по дорогѣ къ румынскому селу.

Изъ ближайшей лощинки курился дымокъ. Оттуда выглянула молодая красивая липованка, но тотчасъ же, увидѣвъ меня, скрылась.

— Иди, Параскева, иди, чего ты! — ободрилъ ее Иванъ Гавриловъ. — Не видишь, и твой тутъ. Не съѣдять тебя. Э! Да вы вотъ гдѣ хоронитесь, — прибавилъ онъ весело, заглядывая въ лощинку.

— Что намъ хорониться, — отвѣтилъ босой мужикъ, тоже вышедшій изъ овражка и уловившій насмѣшливую ноту въ голосѣ «бѣлокриницкаго» односельчанина… — Страху не имѣемъ… А что извѣстно, — надо отгарманить, потомъ что будетъ…

— Да ужъ извѣстно, что будетъ: не отбѣгаешься! Не у турчина. Да у васъ и бабы, и дѣтенки тутъ…

— Увесь матеріалъ, — усмѣхнулся мужикъ.

Дѣйствительно, въ лощинѣ виднѣлся шатеръ. Нѣсколько дней уже стоялъ большой жаръ, и потому шалашъ, видимо, оставался безъ употребленія. На землѣ, въ тѣни густого стараго орѣшника, на грязныхъ подстилкахъ лежали маленькія дѣти; надъ огонькомъ, въ котлѣ, закипала уха. Вода бурлила, и на ея поверхности среди пузырей и мутной пѣны то и дѣло появлялись бѣлые бока только что изловленной въ лиманѣ рыбы.

Липованка послѣдовала приглашенію Ивана и, опустивъ подолъ подобранной юбки, обратилась къ мужику, пріѣхавшему съ нами:

— Ну, чего тамъ у васъ на селѣ подѣялося?

— А чего подѣялось. Извѣстно, побрали народъ, да у Бабу погнали!

— А тебя выкликали?

— Ево вонъ выкликали, мене еще нѣтъ. А Семенъ самъ набщался: а мене, говорить, что не берете? А съ тебе, говорить, амендъ возьмемъ. Имѣешь съ чего заплатить.

— Ему скольки?

— Триста франокъ.

— Посидишь за етые деньги, плата хорошая, — расхохотался Иванъ.

— Какъ же теперь будетъ? — озабоченно спросила баба, оглядываясь на ребенка; невинная причина злоключеній родителей, защищающихъ его отъ «антихристовой печати», тихо зашевелилась въ тѣни орѣшника.

— А какъ будетъ? Вотъ отгарманимъ, уберемся, сами у Бабу придемъ: такъ и такъ, домнуле, зачѣмъ насъ кликали?

Всѣ весело засмѣялись.

— Не знаешь, зачѣмъ кликали, — сказалъ Иванъ, заливаясь своимъ тонкимъ смѣхомъ. — Пеленомъ угостить хотять, извѣстно…

— Ну, теперь вамъ, господинъ, вотъ этой тропочкой идтить, у гору, — сказалъ Игнатъ. — Тутъ перейдете горку, будетъ низина, покопано маленько. То, сказываютъ, царь Траянъ лагерь ставилъ… А дальше все у гору, держитесь больше къ камню. Трава на этой горѣ не дай Богъ скользкая… А мы у Журиловку подадимся. Если не захотится вамъ насъ дожидать, сойдите сюда на багу, то они васъ за франчишку опять свезуть у Сарыкой. А не то, такъ и мы не дюже долго забавимся. Оттуда съ горы вамъ журиловскую дорогу будетъ видно, какъ мы по ней пойдемъ… А? Что тебѣ?

Бѣглецы, собравшись въ кружокъ, о чемъ-то живо толковали, дѣлая Игнату какіе-то таинственные знаки. Игнатъ подошелъ къ нимъ и скоро вернулся.

— Глупый народъ, — чего толкуютъ.

— А что?

— Да что! Будто, говорять, на горѣ этой огонь по ночамъ у крѣпости горить.

— Вѣрно! — горячо подхватилъ одинъ изъ мужиковъ. — Явственно не обозначаеть, чтобы, напримѣръ, теплина или поломя. А такъ отливаетъ по стѣнамъ, вродѣ издалека. А вы, господинъ, можетъ по этимъ дѣламъ?

— По какимъ?

— Насчетъ кладовъ?.. Такъ оно, дѣйствительно, старики говорять: гдѣ огонь горить, тутъ, значить, деньги огнемъ скидываются. Очищаеть ихъ.

Всѣ собрались около насъ.

— Ночью дитенокъ у меня скричалъ, — говоритъ своимъ пѣвучимъ голосомъ молодая липованка, какъ будто стыдясь обращеннаго на нее вниманія. — Скричалъ дитенокъ, пить запросилъ. Я ему кувшинъ подаю, глядь, а на горѣ чегой-то блестить. Я Марью побудила. Гляди, говорю, Марьица, блеститъ… Съ нами крестная сила!

— Вѣрно, — блестя изъ-за чьей-то спины черными глазами, застѣнчиво подтперидаетъ Марья.

— Ежели вы насчетъ «этого дѣла», такъ можетъ народъ нанимать будете?.. — таинственно начинаетъ мужикъ.

— Нѣтъ, — перебиваетъ его Игнатъ. — Они этими глупостями не займуются.

— А для чего пріѣхалъ?

— Старинность посмотрѣть. Значить у ихъ, у Россеѣ этого ничего нѣту.

— А здѣсь много… У Добруджѣ сколько хошь!

— Куда хошь поди. Усюду могилы да городища. А на степи ночью огни много горять.

— Воевали тутъ, извѣстно.

— И все искатели копаютъ.

— Шукаютъ, чего не поклали.

— Чего не положилъ, не возьмешь. Есть-то они есть, огни не даромъ горять… Да, вишь, не всякому дается.

— Теперь рамунъ запретилъ и копать. Надо бумагу выправить.

— Извѣстно. Короли поклали, король и возьметь.