Пушкин и Гоголь (Смирнова-Россет) — ДО

ПУШКИНЪ И ГОГОЛЬ.

(Неизданные историческіе документы).

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Предполагая въ ближайшихъ книгахъ «Сѣвернаго Вѣстника» приступить къ печатанію замѣчательнаго историческаго документа, приготовленнаго къ печати подъ заглавіемъ «Пушкинъ и Гоголь» и состоящаго изъ записокъ покойной Александры Осиповны Смирновой, урожденной Россетъ, и дочери ея, Ольги Николаевны Смирновой, живущей въ настоящее время въ Парижѣ, считаемъ необходимымъ сдѣлать по этому поводу нѣсколько предварительныхъ замѣчаній. А. О. Смирнова была женщина въ высшей степени оригинальная, даровитая, высокообразованная. Занимая почетное положеніе, въ качествѣ любимой фрейлины при дворѣ Императора Николая Павловича, она служила тѣмъ притягательнымъ центромъ, вокругъ котораго группировались такіе корифеи русской литературы, какъ Пушкинъ, Гоголь, Жуковскій и др. Въ этой обаятельно-красивой свѣтской женщинѣ съ острымъ и ѣдкимъ умомъ сочеталось, отчасти благодаря воспитанію, отчасти благодаря счастливымъ задаткамъ ея глубокой натуры, живое, горячее отношеніе къ философскимъ и богословскимъ вопросамъ. Вотъ что сообщаетъ по этому поводу О. Н. Смирнова,

«Въ 1844 г. А. О. Смирнова уже давно прочитала отцовъ церкви, богословскія и философскія сочиненія на многихъ языкахъ. Она заинтересовалась религіозными вопросами впервые въ 1837—1838 гг. въ Парижѣ. Религіозное движеніе во Франціи поразило ее, когда она посѣщала гостиную г-жи Свѣчиной. Это движеніе, представителемъ котораго былъ, между прочимъ, Ламенэ, интересовало у насъ Чаадаева (Александра Осиповна встрѣтилась съ нимъ впервые въ 1838 г. въ Москвѣ), Хомякова и О. И. Тютчева, часто видавшаго Шеллинга въ Мюнхенѣ и разсуждавшаго съ нимъ о его нео-христіанствѣ. Тютчевъ вернулся въ Россію на житье въ исходѣ 1844 г., и уже съ той норы сталъ однимъ изъ омень близкихъ друзей Смирновой: весьма напитанный человѣкъ, вполнѣ русскій и вполнѣ европейскій по образованію, онъ легко сошелся съ А. О. Кромѣ того она была очень дружна съ гр. А. Толстымъ и его женой и сестрой, съ Абр. С. Поровымъ, которыя также занимались церковью и религіозными вопросами Итакъ, Александра Осиповна уже съ ранней молодости много думала о серьезныхъ философскихъ и религіозныхъ предметахъ, но въ ея интересахъ и убѣжденіяхъ не было и тѣни ханжества: это вовсе не было въ ея натурѣ. Съ начала 1846 г. до конца 1849 г., страдая отъ очень тяжелой беременности, страха родовъ и опасаясь даже умереть, она также очень естественно думала много о кончинѣ и даже готовилась къ ней».

Но не смотря на то, что въ натурѣ А. О. Смирновой не могло быть ничего ханжескаго, лицемѣрнаго, религіозное направленіе ея мыслей, ея интересъ къ утонченнымъ богословскимъ вопросамъ, подали еще при жизни ея поводъ къ узкимъ и даже ложнымъ толкованіямъ, отразившимся въ печатныхъ характеристикахъ ея взглядовъ и симпатій. Такою неудачною по замыслу и притомъ крайне неудовлетворительною по литературному исполненію характеристикой является, между прочимъ очеркъ г-жи Черницкой, напечатанный въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ» (въ январскомъ номерѣ 1890 г.) редакціи г-жи Евреиновой. Статья г-жи Черницкой, совершенно несостоятельная по своей внутренней тенденціи, заключаетъ въ себѣ рядъ фактическихъ ошибокъ и совершенно ложныхъ обобщеній, изъ которыхъ нѣкоторыя (какъ, напр., характеръ отношеній Гоголя къ А. О. Смирновой) уже опровергнуты въ печати, другія — требуютъ еще нѣкотораго объясненія..Мы остановился только на одномъ аргументѣ, обращенномъ г-жею Черницкой противъ этой замѣчательной женщины. Вотъ какъ г-жа Черницкая характеризуетъ отношеніе къ А. О. Смирновой С. Т. и И. С. Аксаковыхъ, отзывамъ которыхъ она придаетъ рѣшающее значеніе:

«…Съ нетерпѣніемъ ожидалъ Сергѣй Тимофеевичъ свиданія съ Смирновой. Ему чрезвычайно любопытно было посмотрѣть на Смирнову, которую такъ осуждало общественное мнѣніе и о которой Гоголь въ то же время говорилъ: «едва-ли найдется въ мірѣ душа, способная понимать и оцѣнить ее». При первой встрѣчѣ Смирнова произвела на Сергѣя Тимофеевича самое непріятное впечатлѣніе; она приняла его лежа въ постели. Такой пріемъ старика, почти слѣпого, ему показался неуважительнымъ: «два часа съ половиной я заставилъ ее говорить безпрестанно о томъ, о чемъ хотѣть… и что же? Я также, какъ и ты, пишетъ Сергѣй Тимофеевичъ сыну, не спалъ до двухъ часовъ отъ изумленія. Я не вполнѣ довѣрялъ Гоголю и Самарину, я считалъ, что они обольщены, очарованы (и мнѣ говорили многіе, что она сирена, очаровательница, волшебница) и сами того не знаютъ. Но я увидѣлъ, что здѣсь нѣтъ и тѣни ничего обольстительнаго, ни въ какомъ отношеніи. Я не нашелъ въ ней женщины — это былъ мужчина въ спальномъ капотѣ и чепчикѣ, очень умный, смѣло обо всемъ говорящій: но легкій, холодный, — я по крайней мѣрѣ не замѣтилъ ни малѣйшей теплоты, ни даже признака эстетическаго чувства… Я рѣшительно признаю… Погожу признавать. Ты необходимо долженъ узнать ее близко. Преодолѣй себя и постарайся доискаться драгоцѣннаго камня, зарытаго въ хламѣ». Сергѣй Тимофеевичъ долго не посылалъ сыну этого письма объ Александрѣ Осиповнѣ, дожидаясь, какое она на него произведетъ впечатлѣніе. Не вполнѣ довѣряя себѣ послѣ такихъ отзывовъ Гоголя объ Александрѣ Осиповнѣ, Сергѣй Тимофеевичъ хотѣлъ провѣрить себя тѣмъ взглядомъ, какой составится у Ивана Сергѣевича; но послѣдній въ такой-же мѣрѣ непріятно былъ пораженъ Смирновой, какъ и отецъ его. «Я не въ силахъ вамъ высказать того непріятнаго, оскорбительнаго впечатлѣнія, которое она на меня произвела, писалъ онъ своему отцу тотчасъ-же послѣ знакомства съ А. О. Смирновой. Она сейчасъ поставила меня въ свободныя отношенія и я ни разу не сконфузился, но часто вырывались у меня рѣзкія выраженія… Ничего пріятнаго не нашелъ я въ лицѣ ея. Стала она съ братомъ передразнивать Н. Ш. Можно бранить Н. Ш. за ея суетливость и хлопотливость, но смѣяться надъ недостаткомъ зубовъ — все это какъ-то странно. Разъ пять впродолженіе вечера принималась она передразнивать ее. Бранитъ Россію и все. По брань брани рознь, и я сказалъ ей: что у васъ эгоистическое негодованіе, въ которомъ нѣтъ любви и скорби. Помираетъ со смѣху надъ всѣмъ, что видитъ и встрѣчаетъ, называетъ всѣхъ животными, уродами, удивляется, какъ можно дышать въ провинціи. Я самъ въ провинціи не на мѣстѣ, но мнѣ все это досадно было слышать; я мужчина, но во мнѣ больше мягкости и вниманія ко всему человѣческому. Я сильнѣе ея ругаю мошенниковъ, но если въ комъ есть хорошія, добрыя движенія души, тотъ не подвергнется отъ меня ни брани, ни насмѣшкамъ. Что Смирнова олицетворенный умъ, въ этомъ нельзя сомнѣваться, но моя душа была такъ внутренно оскорблена, что я не рѣшусь ни за что, мнѣ кажется, читать ей свои стихи, гдѣ есть хотя малѣйшій оттѣнокъ чувства, мечты»… Тѣмъ не менѣе Иванъ Сергѣевичъ, по настоятельному требованію Александры Осиповны, проводитъ у нея всѣ вечера, читаетъ ей даже свои стихи. Смирнова дѣлаетъ ему на нихъ очень дѣльныя замѣчанія, послѣ которыхъ нѣкоторые нравившіеся ему стихи вдругъ являются пресмѣшными. Признавая въ Смирновой большой умъ. Иванъ Сергѣевичъ хочетъ видѣть въ ней глубокаго человѣка; «но, писалъ онъ отцу, какъ нарочно въ ту минуту. когда слова ея, полныя серьезнаго смысла, заставляютъ меня видѣть ее въ другомъ свѣтѣ, вдругъ тривіальное выраженіе обольетъ васъ холодомъ. Разговоръ почти всегда пустой, состоитъ изъ анекдотовъ, до которыхъ она большая охотница». Ивану Сергѣевичу казалось даже, что не зависитъ-ли все это оттого, что самъ онъ недостаточно интересный собесѣдникъ для нея, которая была дружна съ умнѣйшими и замѣчательнѣйшими людьми всѣхъ націй. Но умѣя поддѣлаться подъ каждаго человѣка, войти въ его внутренній міръ, Смирнова нашла, наконецъ, тѣ струны у Ивана Сергѣевича, на которыхъ можно играть. Она стала мастерски разсказывать ему о дѣтствѣ, проведенномъ въ Малороссіи, о жизни своей при дворѣ; при этомъ она такъ умѣла нарисовать тьму мерзостей, ее окружавшихъ, что невольно вызывала удивленіе, какъ могла она выйти изъ всѣхъ этихъ обстоятельствъ такою, какая она есть. Тонъ горечи и раскаянія, съ какимъ вела она разсказъ, вызывалъ большое къ ней сочувствіе. Иванъ Сергѣевичъ былъ совершенно подкупленъ этимъ: «Недавно я имѣлъ съ ней очень долгій разговоръ, писалъ онъ отцу, — она разсказала мнѣ всю свою жизнь съ восьми лѣтъ, все свое развитіе. И послѣ этого разговора я повторяю о ней то же самое, что Самаринъ и Гоголь». Вскорѣ однако пришлось убѣдиться Ивану Сергѣевичу, что это былъ одинъ изъ пріемовъ кокетства. Смирнова очень равнодушно въ такомъ-же тонѣ разсказывала объ этомъ-же самомъ всѣмъ и каждому. Иванъ Сергѣевичъ почувствовалъ тогда, что Смирнова очень далека отъ того возвышеннаго идеала женщины, который онъ видѣлъ въ лицѣ своей матери. Движимый искреннимъ желаніемъ повліять на нее, онъ посвящаетъ ей стихотвореніе, въ которомъ есть такія строки:

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А вы? вамъ въ душу недостойно

Начало порчи залегло,

И чувство женское покойно

Развратомъ тѣшиться могло!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Смирнова приняла стихи Ивана Сергѣевича за оригинальную выходку съ его стороны. Отвѣтила на нихъ шуткой, насмѣшкой, похвалой. «Въ какихъ-же дуракахъ остался я съ своимъ горячимъ желаніемъ видѣть ее на другомъ пути, съ безпокойной мечтой вызвать ее на другой путь», писалъ онъ отцу.

Въ дальнѣйшихъ письмахъ своихъ къ отцу Иванъ Сергѣевичъ совсѣмъ почти не упоминаетъ о Смирновой и на вопросъ отца, почему онъ о ней ничего не пишетъ, отвѣчалъ ему: «Всѣ мнѣ такъ приглядѣлись, что мой внутренній міръ не соприкасается вовсе съ ними. По той-же причинѣ не писалъ я ничего объ Александрѣ Осиповнѣ. Такъ мало она меня занимаетъ, что, право, говорю вамъ, и въ голову не приходитъ мнѣ объ ней никогда дома. Когда я бываю у ней, то я говорю, спорю, нахожусь съ ней въ совершенно простыхъ отношеніяхъ, никогда не вспоминая прежняго, не касаясь этихъ вопросовъ. Она уже не прежняя для меня Александра Осиповна. Она вдругъ постарѣла для меня десятью годами; я вижу въ ней умную, занимательную женщину, беременную вдобавокъ, мать дѣтей довольно взрослыхъ, женщину, которой ошибки и заблужденія неспособны болѣе возбудить во мнѣ никакого негодованія, вниманіемъ и мнѣніемъ которой я не дорожу, и потому-то мнѣ теперь съ нею такъ свободно и ловко».

Эти письма С. Т. Аксакова и И. С. Аксакова г-жа Черницкая полагаетъ въ основу всей своей характеристики. Но здѣсь то из аключается источникъ того заблужденія, въ которое впалъ тенденціозный и опрометчивый авторъ. Руководясь письмами И. С. Аксакова, собранными лишь въ I т. «Переписки И. С. Аксакова» (послѣдніе томы его писемъ, приготовленные къ печати, остались пока неизданными за смертью вдовы И. С. Аксакова), г-жа Черницкая упустила изъ виду всѣ тѣ обстоятельства, которыя проливаютъ истинный свѣтъ на отношенія И. С. Аксакова къ А. О. Смирновой и которыя мы почерпаемъ изъ замѣтокъ О. Н. Смирновой.

«Скромность, чувствительность, умиленіе, нѣчто неизъяснимо-сладкое — вотъ чего искали Аксаковы въ женщинѣ, говоритъ О. Н. Смирнова. Это пахнетъ полевыми цвѣтами, ландышами и поэзіей 20-хъ годовъ. Тутъ много романтизма, тутъ идеалъ чисто-средневѣковый: замкнутость женской жизни въ варварской атмосферѣ вѣчной войны, и теремъ, и фата, какъ необходимый щитъ женскаго цѣломудрія — вотъ идеалъ женщины у славянофиловъ. Новый, совершенно невиданный до того типъ женщины, какой представляла изъ себя А. О. Смирнова, поразилъ, «огорошилъ» (это выраженіе К. С. Аксакова объ А. О.) Аксаковыхъ, и они путаются, восхищаются, сердятся, увлекаются ею и бранятъ ее,.и готовы даже произнести анаѳему на этотъ типъ, исключительный по новизнѣ и оригинальности. С. Т. Аксаковъ, перепуганный первымъ впечатлѣніемъ отъ А. О., позднѣе пишетъ сыну въ Калугу: «…Какъ чудесно выразилъ ее Пушкинъ: и сохранила взоръ холодный, простое сердце, умъ свободный и т. д. Я признаю А. О. способною къ самымъ великимъ поступкамъ и презирающею оттого, какъ мелочь, всѣ условія, законы, приличія и дурную молву… Но я лучше соглашусь имѣть ее своимъ царемъ, чѣмъ женой». Какъ видно изъ этого отрывка письма, мнѣніе С. Т. объ А. О. Смирновой вовсе не сводится къ тому нелестному отзыву, который приводитъ г-жа Черницкая. Что касается отношенія къ ней И. С. Аксакова, то кромѣ его молодости и значительнаго различія въ умственномъ складѣ его и А. О., надо еще подчеркнуть то обстоятельство, что А. О. должна была въ эту пору значительно отталкивать его своимъ несочувствіемъ къ («го славянофильскимъ взглядамъ, ѣдкіе сарказмы А. О. Смирновой тревожили мягкій умъ И. С. Ея отношеніе къ современной Россіи, просвѣщенное европейскимъ образованіемъ. и европейскими интересами, смущало и разстраивало его. Она бранитъ Россію, помираетъ со смѣху надо всѣмъ, что видитъ и встрѣчаетъ, удивляется, что можно дышать въ провинціи — все это оскорбляло душу юнаго И. С. Аксакова и внушало ему мысль, что онъ ни за что не сталъ-бы читать ей своихъ стиховъ».

Далѣе г-жа Черницкая представляетъ дѣло такъ, что И. С. Аксаковъ все болѣе и болѣе охладѣвалъ къ А. О. и подъ конецъ смотрѣлъ на нее, какъ на какую-то почти ординарную, свѣтскую даму. Но въ этомъ заключается уже грубая историческая ошибка. Съ теченіемъ времени отношенія И. С. къ А. О. Смирновой не только не охладѣли, но просвѣтились совершенно новымъ взглядомъ на нее. Чтобы показать это, достаточно привести два небольшихъ письма И. С. Аксакова 1880 г. — одно къ О. Н. Смирновой, другое къ А. О. Смирновой. Уже по тону этихъ писемъ видно, что отношенія И. С. Аксакова къ А. О. съ годами не только не измѣнились къ худшему, но пріобрѣли характеръ истинной дружбы и преданности. Вотъ эти два письма:

30 сентября 1880 г. Москва.

Многоуважаемая Ольга Николаевна, изъ прилагаемаго объявленія вы увидите, что времена нѣсколько измѣнились, что послѣ неоднократныхъ отказовъ мнѣ разрѣшено вновь издавать газету, что я наконецъ на старости лѣтъ, почти одинокій, или послѣдній изъ могиканъ, возобновляю свое общественное служеніе той правдѣ, которой служили мои друзья, которой и я служилъ въ ихъ сообществѣ. Я къ вамъ съ просьбой. Я знаю, что Александра Осиповна нездорова, но знаю, что у ней бываютъ промежуточные дни или часы отдыха, въ которые она продолжаетъ вести свои записки. Мнѣ бы очень хотѣлось украсить свое изданіе въ отдѣлѣ литературномъ, — тѣмъ, что интереснѣе всякой, такъ называемой, беллетристики, — ея историческими мемуарами, записками, воспоминаніями. Часть записокъ Александры Осиповны были напечатаны въ «Русскомъ Архивѣ» Бартенева, именно воспоминанія о Пушкинѣ, — написанныя, какъ и все, что пишетъ она, — умно, занимательно, живо. Не согласится-ли Александра Осиповна дозволить мнѣ напечатать продолженіе Записокъ, то, что можно и уже никого не компрометируетъ?

Но и кромѣ Записокъ у Александры Осиповны сохраняется множество писемъ, стиховъ Жуковскаго, можетъ быть даже Пушкина, не говорю ужъ о Гоголѣ. Не знаю, расположена-ли она ихъ кому-либо передавать, но если на послѣднее она согласна, то, смѣю думать, — изо всѣхъ литературныхъ людей она отдастъ предпочтеніе мнѣ.

Прилагаю небольшую записочку къ ней; отъ васъ будетъ зависѣть, отдавать-ли ее тотчасъ или нѣтъ.

Пользуюсь случаемъ передать вамъ дружескій привѣтъ моей жены и выразить вамъ мое искреннее уваженіе.

Ив. Аксаковъ.

А вотъ письмо И. С. Аксакова къ самой А. О. Смирновой:

Здравствуйте, добрый, старый, дорогой другъ Александра Осиповна! Начиная изданіе еженедѣльной газеты подъ названіемъ «Русь», выхожу вновь, послѣ долгаго перерыва на литературное поприще, затягивая, можетъ быть, уже свою лебединую пѣснь; озираюсь кругомъ, оглядываюсь — кто изъ прежнихъ друзей еще на лицо, и прошу ихъ напутственнаго привѣта и содѣйствія. Отъ васъ вправѣ я ожидать и того и другого. У васъ есть и записки — умныя, интересныя и много всякаго матеріала. Если это возможно, удѣлите часть мнѣ для помѣщенія въ «Руси». Можетъ быть, въ тѣ минуты, когда не тяготятъ васъ ваши нервы и даютъ вамъ нѣкоторый отдыхъ, вы удосужитесь заняться пересмотромъ вашего богатаго архива и вспомните обо мнѣ. — Вотъ и Пушкину поставленъ памятникъ на площади въ Москвѣ. Рѣшено поставить памятникъ богато. Цѣлую ручки ваши отъ всей души. Дай Богъ вамъ поменѣе страдать отъ вашего недуга. Не забывайте-же вамъ всѣмъ сердцемъ преданнаго друга

Ив. Аксакова.

30 сент. Москва. 1880 г. *)

) Примѣчаніе. Александра Осиповна получила это письмо въ Парижѣ, гдѣ она опасно заболѣла еще осенью 1876 г. Когда она въ послѣдній разъ простилась съ Ив. Серг. Аксаковымъ въ Москвѣ, она уже болѣе двухъ лѣтъ не могла ни читать, ни писать. Она предполагала отдать свои интереснѣйшія Записки, по его просьбѣ, И. С. Аксакову, нэ уже не въ состояніи была заняться этимъ дѣломъ. Записки остаются не напечатанными до сихъ поръ и находятся у дочери Смирновой въ Парижѣ. Прим. В. Шенрока.

(P. S. Примѣчаніе это было сдѣлано г. Шенрокомъ къ письмамъ И. С. Аксакова ранѣе — въ то время, когда письма эти была приготовлены для напечатанія въ одномъ изданіи, куда онѣ потомъ не вошли. Г. Шенрокъ говоритъ здѣсь о «Запискахъ А. О. Смирновой», которыя будутъ печататься въ"Сѣверномъ Вѣстникѣ". Ред.).

Еще лучше характеризуетъ отношеніе И. С. Аксакова къ А. О. Смирновой некрологъ ея, напечатанный имъ въ «Руси», который мы перепечатываемъ цѣликомъ. Некрологъ этотъ, какъ увидитъ читатель, написанъ съ глубокой симпатіей къ памяти А. О. Смирновой и совершенно уничтожаетъ всѣ соображенія г-жи Черницкой относительно взгляда И. С. Аксакова на А. О. Смирнову.

А. О. Смирнова *).

) «Русь», сентябрь, 1882 г., № 37.

«На этой недѣлѣ предано было землѣ, на кладбищѣ Донскаго монастыря, тѣло Александры Осиповны Смирновой… Современнымъ поколѣніямъ едва-ли что говоритъ это имя. Можетъ быть, припомнятъ они его по стихамъ Пушкина и Лермонтова, да и то развѣ съ помощью нашихъ библіографовъ… А между тѣмъ, это имя не только дорого каждому, кто имѣлъ случай узнать лично Александру Осиповну въ пору ея жизни, предшествовавшую болѣзненной староста (она скончалась 72 лѣтъ), но вѣдомо и памятно всѣмъ, кому непосредственно близки преданія той блистательной литературно-общественной эпохи, которой Пушкинъ съ цѣлой плеядой поэтовъ былъ законодателемъ и представителемъ, а Смирнова — однимъ изъ изящнѣйшихъ украшеній… Родившись на югѣ Россіи, отъ отца французскаго и матери русской, но съ примѣсью грузинской крови происхожденія (рано овдовѣвшей и вышедшей вскорѣ замужъ за генерала Арнольди), дѣвица Россетъ или Россети (какъ иногда неправильно произносилась эта фамилія) получила воспитаніе въ петербургскомъ екатерининскомъ институтѣ, гдѣ стала тотчасъ-же любимѣйшею ученицею Плетнева. Отличные успѣхи въ ученіи доставили ей шифръ, и Александра Осиповна, по выходѣ изъ института, поступила во фрейлины къ Императрицѣ Маріи Ѳеодоровнѣ; послѣ-же кончины Государыни (въ 1828 г.) сдѣлалась фрейлиною Императрицы Александры Ѳеодоровны. Ея красота, столько разъ воспѣтая поэтами, — не величавая и блестящая красота формъ (она была очень невысокаго роста), а южная красота тонкихъ, правильныхъ линіи смуглаго лица и черныхъ, бодрыхъ, проницательныхъ глазъ, вся оживленная блескомъ острой мысли, ея пытливый, свободный умъ и искреннее влеченіе къ интересамъ высшаго строя — искусства, поэзіи, знанія — скоро создали ей при дворѣ и въ свѣтѣ исключительное положеніе. Дружба съ Плетневымъ и Жуковскимъ (также въ то время служившимъ при дворѣ) свела ее съ Пушкинымъ, и скромная фрейлинская келья на 4-мъ этажѣ Зимняго дворца сдѣлалась мѣстомъ постояннаго сборища всѣхъ знаменитостей тогдашняго литературнаго міра… Она и предъ лицомъ Императора Николая, который очень цѣнилъ и любилъ ея бесѣду, являлась, такъ сказать, представительницею, а иногда и смѣлой защитницей лучшихъ въ ту пору стремленій русскаго общества, и своихъ непридворныхъ друзей. Зная ея дружескія отношенія съ Пушкинымъ, Государь Николай Павловичъ нерѣдко черезъ нее получалъ отъ Пушкина и передавалъ ему обратно рукописи его произведеній. У насъ хранится конвертъ, подаренный намъ Александрой Осиповной, въ которомъ самодержавный Царь отослалъ къ ней, для возвращенія Пушкину съ с.воими собственноручными поправками (по сознанію самого Пушкина вполнѣ удачными) рукопись «Графа Нулина», надписавъ на конвертѣ: "Ея Превосходительству Александрѣ Осиповнѣ Россетъ — красивымъ, тонкимъ, чуть не женскимъ почеркомъ. Но, впрочемъ, съ очень энергическими и внушительными росчерками. Къ этой придворной порѣ «жизни Смирновой относится посланіе Пушкина къ князю Вяземскому.

Она мила, скажу межъ нами,

Придворныхъ витязей гроза,

И можно съ южными звѣздами

Сравнить, особенно стихами,

Ея черкесскіе глаза!

Она владѣетъ ими смѣло,

Они горятъ огня живѣй,

Но самъ признайся — то-ли дѣло

Глаза Олениной моей… и пр.

Къ ней-же и къ тому времени относятся и два стихотворенія (хотя ея имя и не стоитъ въ ихъ заглавіи) Хомякова, который, тогда еще очень молодой, находился нѣкоторое время подъ сильнымъ очарованіемъ ея красоты и остроумія. Одно изъ нихъ начинается такъ:

О, дѣва-роза, для чего

Мнѣ грудь волнуешь ты…

и далѣе:

Спусти на свой блестящій взоръ

Рѣсницы длинной тѣнь,

Твои глаза огнемъ горятъ,

Томятъ, какъ лѣтній день…

Нѣтъ, взоръ открой! Отраднѣй мнѣ

Отъ зноя изнывать,

Чѣмъ знать, что въ небѣ солнце есть

И солнца не видать!

Другое стихотвореніе озаглавлено: „Къ иностранкѣ“.

Вокругъ нея очарованье,

Вся роскошь юга дышетъ въ ней,

Отъ розъ ей прелесть и названье,

Отъ звѣздъ полудня блескъ очей.

Прикованъ къ ней волшебной силой,

Поэтъ восторженный глядитъ,

Но никогда онъ дѣвѣ милой

Своей любви не посвятитъ.

Пусть ей понятны сердца звуки,

Высокой думы красота,

Поэтовъ радости и муки.

Поэтовъ чистая мечта;

Пусть въ ней душа, какъ пламень ясный,

Какъ дымъ молитвенныхъ кадилъ,

Пусть ангелъ свѣтлый и прекрасный

Ее съ рожденьи осѣнилъ;

Но ей чужда моя Россія!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пою ей пѣснь родного края,

Она не внемлетъ, не глядитъ;

При ней скажу я: „Русь святая!“

И сердце въ ней не задрожитъ и пр.

Говорить ли о томъ множествѣ стиховъ и стихотворныхъ шутокъ, которыя тогда, да и позднѣе, не переставала получать Александра Осиповна отъ князя Вяземскаго, въ особенности отъ Жуковскаго? Большею частью эти бездѣлки, конечно, не напечатаны, да и не предназначались для печати, касаясь мимолетныхъ интересовъ дня.

И выйдя замужъ за Николая Михайловича Смирнова (впослѣдствіи губернатора въ Калугѣ, а потомъ и въ Петербургѣ, и скончавшагося лѣтъ 10 тому назадъ), Александра Осиповна не прекратила сношеній съ своими друзьями (она вообще была вѣрный другъ); напротивъ — ея гостиная или лучше сказать она сама была долго и долго притягательнымъ центромъ для всѣхъ выдающихся художниковъ, писателей, мыслящихъ дѣятелей. Со многими изъ нихъ она вела обширную переписку. Извѣстна ея дружба съ Гоголемъ, котораго, конечно, не всякая дама „большого свѣта и двора“ особенно той эпохи, была бы способна такъ понять, оцѣнить, и привязать къ себѣ душою. Вообще не только въ Россіи, но и за границей она была знакома со всѣми болѣе или менѣе замѣчательными людьми, искала бесѣды съ ними, и при ея необычайной памяти, при ея начитанности, при ея житейской опытности, ея разговоръ, ея разсказъ, даромъ котораго она владѣла мастерски, представлялъ неотразимую занимательность и прелесть. Не пустою любезностью были эти извѣстные стихи къ ней Лермонтова:

Безъ васъ — хочу сказать вамъ много,

При васъ — я слушать васъ хочу,

Но молча вы глядите строго, —

И я въ смущеніи молчу

Что дѣлать! Рѣчью неискусной —

Плѣнить вашъ умъ мнѣ не дано…

Все это было-бы смѣшно,

Когда-бы не было такъ грустно.

Лучше всего охарактеризовалъ Александру Осиповну въ своихъ стихахъ Пушкинъ. Онъ очень былъ съ нею друженъ. Особенно памятно было ей одно лѣто въ Царскомъ Селѣ, гдѣ жилъ тогда и Пушкинъ съ своей женой. Часто захаживалъ онъ къ ней во время своихъ прогулокъ, дѣлясь впечатлѣніями дня или прочитанной книги; часто случалось и ей заходить къ Пушкинымъ на дачу, подниматься безъ, церемоній, прямо, къ нему наверхъ, въ его кабинетъ, заставать за работой и выслушивать изъ устъ самого поэта только-что написанныя вдохновенныя произведенія, во всей ихъ свѣжести, съ пыла…

Однажды въ Петербургѣ, въ день ея рожденія, Пушкинъ, гуляя, зашелъ въ магазинъ на Невскомъ, купилъ альбомъ не особенно нарядный, но съ большими листами, занесъ, къ себѣ домой и потомъ самъ-же принесъ его къ Александрѣ Осиповнѣ съ такими стихами:

Въ тревогѣ пестрой и безплодной —

Большаго свѣта и двора,

Я сохранила взоръ, холодный,

Простое сердце, умъ свободный,

И правды голосъ благородный,

И какъ дитя была добра.

Смѣялась надъ толпою вздорной,

Судила здраво и свѣтло,

И шутки злости самой черной

Писала прямо на-бѣло.

Александра Осиповна очень дорожила этими стихами, но особенно стихомъ: „II какъ дитя была добра…“ И это была правда…

Цѣлый міръ прошлаго нисходитъ съ нею въ могилу!.. Въ послѣдніе годы она постоянно болѣла, лечилась въ Парижѣ, въ свободные отъ тяжкаго недуга дни записывала свои воспоминанія и, наконецъ, тихо угасла — въ смиреніи духа, съ полнотой религіознаго, никогда ей не измѣнявшаго упованія…»

Въ настоящей книгѣ «Сѣвернаго Вѣстника», въ видѣ вступленія къ «Дневнику», мы помѣщаемъ нѣсколько писемъ А. О. Смирновой къ Гоголю (съ примѣчаніями Ольги Николаевны Смирновой) еще не бывшихъ до сихъ поръ въ печати и представляющихъ большой интересъ для характеристики тѣхъ отношеній, существовавшихъ между ними, которыя подробно обрисованы въ интересной статьѣ г. Шенрбка «А. О. Смирнова и Н. В. Гоголь» («Русск. Стар.», 1888 г., NoNo.4, 6, 7, 10) и которыя О. И. Смирнова опредѣляетъ, какъ «свѣтлую, исключительную, столь рѣдко встрѣчающуюся между мужчиной и женщиной духовную дружбу».

Письма А. О. Смирновой къ Гоголю *).

) Нижеслѣдующія письма были по ошибкѣ пропущены М. И. Семевскимъ при печатаніи писемъ А. О. Смирновой къ Гоголю въ Русской Старитъ 1888 и 1890 гг.

1 генваря 1845 г.

Поздравляю васъ съ новымъ годомъ, любезный другъ. Я не совсѣмъ здорова, вѣроятно, потому, что заливаюсь слезами такъ, какъ не запомню изъ давнихъ временъ. Я тотчасъ лягу въ постель, чтобы рѣшительно никого не видѣть. Я чувствую неодолимое отвращеніе видѣть чужихъ. Я была у обѣдни, заѣхала на минуту поздравить Карамзиныхъ и поскорѣе домой. Говорятъ, что государю лучше. Прощайте, обнимаю васъ. Васъ-бы однихъ въ этакія минуты можно и нужно даже видѣть. Жука и его жену поздравляю. Усердно молю Бога имъ продолженія счастія, и Сашу поцѣлуйте. Учите ее по-русски.

А. С.

30 генваря.

Здравствуйте, Николай Васильевичъ! Сегодня воскресенье; я была у обѣдни, видѣла митрополита. Послѣ обѣдни за нимъ черной, длинной вереницею потянулись по длиннымъ золотымъ задамъ Сергіевскіе монахи, которые всегда наканунѣ пріѣзжаютъ поздравлять царя. Видъ былъ довольно странный и даже грустный. Послѣ. обѣдни я дѣтямъ читала изъ 23 главы Ев(ангелія) отъ Матѳея, потомъ повторяла молитвы, ектенію, а потомъ и я читала и поплакала, и теперь плачу. Можетъ быть, и хорошо иногда свои колодцы открывать. Вы, пожалуйста, не замѣчайте, что у меня носъ и глаза красны. Это все-таки мнѣ не помѣшаетъ вамъ высказать всякую всячину сквозь слезы. А кстати, вы еще и не видали, какъ я плачу: отъ васъ мнѣ не приходилось еще плакать. Нынче патріотическій концертъ. Итальянцы грянутъ въ нашу пользу. Я было и взяла билетъ, но передумала просто отъ лѣни. Мнѣ какъ-то всего лучше сидится дома за письменнымъ столомъ.

На-дняхъ я имѣла разговоръ, который меня не мало огорчилъ. Есть люди, которыхъ судьба поставила такъ далеко отъ другихъ, что трудно ихъ понять, хотя душа только этого и желаетъ. Межъ ними и нами столько промежутковъ, живыхъ ступеней, и ступеней неровныхъ, негладкихъ, безчувственныхъ, или даже мѣшающихъ съ умысломъ. Такъ легко эти люди могутъ оттолкнуть насъ совсѣмъ, что всякое слово надобно взвѣсить по ихъ ушамъ, умамъ и совѣстямъ. Тамъ. страждутъ, можетъ быть, больше нашего, а что ищутъ развлеченія недостойнаго ихъ, утрачиваютъ свою душу и милость Божію, которыя намъ являются часто съ горемъ, — это натурально. Тамъ едва-ли выронитъ кто задушевное слово, а безъ этого, какъ и произойти взаимной пользѣ и добру? На лицѣ написано страданіе, изнеможеніе сердца, тоска — безутѣшныя и безплодныя, т. е. которыя не бываютъ переходомъ къ лучшему и чистѣйшему состоянію души; а разговоръ все тотъ-же, хотя не видно въ немъ даже стараго увлеченія и настоящей веселости. Это мнѣ почувствовалось съ первой минуты встрѣчи. Богъ вѣсть, чѣмъ кончится это состояніе. Помоги Богъ Я свое дѣло дѣлаю — молюсь усердно.

Теперь поговоримъ объ васъ. Плетнева я сто лѣтъ не видала. Къ нему пріѣхалъ Гротъ. Въ книжной лавкѣ Иванова, гдѣ я взяла для васъ «Воскресное Чтеніе» за весь прошлый годъ, купила я сочиненія Н. Гоголя. Тамъ мнѣ сказали, что ихъ продано только въ этой лавкѣ сто экземпляровъ, что Ольхинъ и Снегиревъ очень много продаютъ; въ Москву и въ губерніи потребовали много сочиненій этого автора, и проч. и проч. Слѣдовательно, господа сенаторы, дѣла наши идутъ хорошо; а отчего-же денегъ нѣтъ? Но сему предмету надобно сдѣлать запросъ Прокоповичу, что и будетъ сдѣлано, согласно желанію автора, Плетневымъ. А межъ тѣмъ А. О., всегда готовая къ услугамъ, вышлетъ, послѣ перваго генваря 1000 ассиг., а деньги еще смотря по обстоятельствамъ автора. Въ этой книжной лавкѣ сказано, что сочиненія Стурдзы расходятся хорошо, новое изданіе Отцовъ еще лучше и преимущественно покупается купцами. «На сонъ грядущій» Сологуба печатается вторично: знакъ, что публика любитъ и фашіонабельство. Тутъ спросила А. О., прелюбопытная дама, требуютъ-ли еще сочиненія господина Булгарина. Въ отвѣтъ весьма застѣнчиво получила да и прибавлено, что ихъ не предлагаютъ, не выставляютъ и стараются выставлять только книги порядочныхъ авторовъ. Тутъ эта дама, громко вслухъ, предъ офицерами, похвалила этого притворца книгопродавца и сказала, что не будетъ книгъ брать у Иванова и всѣмъ его раскритикуетъ, если узнаетъ, что онъ, какъ Смирдинъ, подружится съ Ѳаддеемъ и съ Сенькою. Вы знаете, что я люблю поврать со всякимъ. Я прочитала «Сорочинскую ярмарку», «Вечеръ наканунѣ Ивана Купала»'и «Шпоньку». Право, Ѳедоръ Ивановичъ былъ очень счастливый человѣкъ; разбиралъ бѣлье и чистилъ пуговицы. Что можетъ быть невиннѣе, какъ этакая голова?

Здоровье импер(атрицы) все такъ-же дурно: изъ 5, 6 и 8 дней одинъ безъ біенія сердца, У государя болятъ ноги, была опухоль и опасались рожи; но, слава Богу, оказалось, что это гемороидальная боль, Онъ самъ боится подагры. Онъ продолжаетъ ножныя ванны и много ходятъ, хотя медленно и иногда прихрамывая, потому что, сидя, ноги замираютъ. Въ городѣ этимъ очень обезпокоились. Я, слава Богу, была тамъ вчера, и госуд(арь) самъ изволилъ говорить о своемъ здоровьѣ. В(еликая) к(нягиня) Марья Николаевна спрашивала объ васъ съ благосклонностью; вспомнила вашъ визитъ въ Римѣ. Она понравилась теперь. Очень умна, жива и добра. Другіе всѣ здоровы.

Въ Петербургѣ много говорятъ о назначеніи графа Воронцова на Кавказъ намѣстникомъ, главнокомандующимъ отдѣльнаго кавказскаго корпуса, съ сохраненіемъ должности генералъ-губернатора Новороссійскаго края. Въ отсутствіе его краемъ будетъ править Ѳеодоровъ, который и прежде его замѣнялъ, — очень умный и дѣльный человѣкъ, его правая рука. Воронцевъ писалъ государю, что ему 64 года, что онъ уже слабъ, а особенно глазами, что ему трудно рѣшиться принять такую огромную отвѣтственность, но что не считаетъ себя въ правѣ отказывать, пока находится въ службѣ и когда государь считаетъ его способнымъ: Онъ будетъ здѣсь 15 генваря для переговора личнаго условія съ министрами. Всѣ рады, что хотя этотъ не нѣмецъ (изъ этого вы увидите, что на нѣмцевъ болѣе, чѣмъ когда либо, огрызаются). Говорятъ, что Ермолова кто-то спросилъ въ Москвѣ: «Правда-ли, что васъ назначаютъ на Кавказъ?» А онъ отвѣчалъ: «Я для Кавказа теперь постарѣлъ, а онъ помолодѣлъ для меня теперь». Не знаю, правда-ли?

Софьѣ Михайловнѣ я передала вашу записку. Она все также мила, Владиміръ все также по старому валяется въ навозѣ. Онъ затѣялъ (по истощенію кармана) писать русскія гены въ подражаніе Кора, Вяземскій замѣтилъ весьма справедливо, что едва-ли гдѣ сыплютъ остроумія въ салонахъ, какъ у насъ, но что ни одной изъ шутокъ нельзя печатать, и потому Сологубу остается писать однѣ глупости. Вѣдь мы и въ правду очень умны и забавны. Меня это особенно поразило послѣ Парняга. Тамъ умъ изветошился; на все уже исшутились, исписались; три столѣтія все шутятъ и смѣются надъ Богомъ и царями между войны, эшафота, славы и мира и наконецъ мануфактурою мѣщанскаго спокойствія. Теперь до завтрашняго утра. Поздравляю васъ съ новымъ годомъ, новымъ счастьемъ; помолюсь за васъ и пущу заграницу свое карабсканіе.

Петербургъ, 30 генваря (?) 1845 г.

Цѣлый предлинный мѣсяцъ протянулся, и вы молчали, и я молчала. Но вы — узнала я стороною — порхнули во Франкфуртъ на Сену, а, я прохворала, и такъ хворала тѣломъ, что и съ умомъ не могла сладить: не думала, не понимала, не читала и не писала, Теперь, слава Богу, лучше, да и душа свѣжѣе; какъ-то охотнѣе принимаешься понемногу задѣло собственнаго исправленія души своей. Признаюсь, она таки немного было покривилась, прихрамывала, а глаза мои дѣлались близорукими. Все это одно съ другимъ было въ связи. Но теперь, похворавши, какъ-то очнулась я опять и очень благодарна Богу за этотъ маленькій домашній арестъ. Послѣ лихорадки настали дни слабости, немного уединенные, и кой объ чемъ передумалось. И такъ все и всегда къ лучшему. И такъ и вы, хотя хорошо сдѣлали, что употребили вмѣсто микстуры Парижъ, однако, вѣрно, Богу благодарны за недуги. Какъ среди страданій тѣла чувствуешь свое ничтожество, трусость, подлость! Это слишкомъ хорошо почувствовать сильно. Среди радостей и даже пустыхъ свѣтскихъ увлеченій какъ-то мы склонны себя ставить на пьедесталъ, разсуждать о всемъ смѣло; кажется, готовы смотрѣть смерти прямо въ глаза, и когда покажется только ничтожное тѣлесное страданіе, душа и заговоритъ другимъ языкомъ. Писать много я еще не въ состояніи. Послѣднее мое письмо было тревожное. Вы теперь понимаете, что въ немъ уже есть нѣчто болѣзненное. Тамъ вы увидите и всю слабость мою.