Письма к Горькому

1. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

11 февраля 1908, Петербург

11.2.1908. СПБ. В.О. 18 л. д. 15, кв. 9.

Многоуважаемый Алексей Максимович!

Я не могу выразить, до какой степени обрадовало меня Ваше письмо. Именно со стороны такого художника, как Вы, особенно ценно признание правильности того пути от «я» к «целому», которое нащупывается мною и моими товарищами по духу1. В конце Вашего письма Вы говорите, что по отношению к современным литераторам нельзя ограничиваться критическим «не так», — необходим положительный ответ на вопрос «как?». Мне кажется, что этот ответ с достаточной убедительностью может быть дан не теоретически, а только практически, не аналитиками, а артистами, воплощающими новую тенденцию в художественном творчестве.

Философский анализ, конечно, необходим. Необходимо показать с полной ответственностью, что в искусстве, в характерном для его развития чередовании эпох классицизма и романтизма, прогресс реализовался в таком же искалеченном, однобоко изуродованном виде, как и в остальных сферах деятельности скованного социальным рабством человечества. Чем сильнее революционный порыв искусства, чем независимее его искания, тем уже его горизонт, тем глубже забивается оно, забивается в область все более и более микроскопических «неповторимо-единичных» мотивов субъективной лирики. И наоборот, чем шире горизонт искусства, чем ярче выступает в нем общечеловеческое, тем интенсивнее его тенденция к застыванию в достигнутых уже формах, к окаменелой казенщине академизма. В рамках этого противоречия вращалась до сих пор история искусства. Философия может и должна показать, что дело тут не в «природе» человека, как таковой, а лишь в данных, т. е. рабских условиях его коллективного существования; что человечество как целое вовсе не есть «по существу» своему консерватор, а «я» — революционер по призванию; что как раз наоборот, «целое» порождало до сих пор «я» как орудие своих революций, именно потому, что было сковано в своих непосредственно коллективных движениях. Социалистическая философия может и должна показать с полной конкретностью, почему «так было», но она может лишь совершенно абстрактно (как «тенденцию развития») доказать, что «так не будет». До сих пор был такой разрыв, — социализм несет с собою синтез. Но как конкретно осуществить этот синтез, — на этот вопрос литератор-беллетрист не найдет ответа у теоретика социализма. Тут требуется не анализировать, а демонстрировать. «В начале было дело», — и это дело должны совершить не аналитики, а художники нового духа, от них же первый есть Вы. Само собой разумеется, в настоящее время едва ли возможно дать образцы действительно коммунистического искусства или создать действительно коммунистическую философию. Все мы, строго говоря, не коммунисты, а лишь «мосты» к коммунизму. Но что за беда! Без прерафаэлитов2 не было бы Рафаэля, без прекоммунистов не родится коммунизма.

Что касается Ваших литературных проектов3, то я подробнее уже писал о них Луначарскому4. Я горячо им сочувствую. И если будет какая-нибудь возможность, с огромным удовольствием приеду на Капри.

Жму руку.

В. Руднев

2. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

14 (27) марта 19081, Мустамяки

Уважаемый Алексей Максимович!

Я сделал все от меня зависящее, чтобы ускорить отъезд, — но все-таки раньше 19—20 апр. по новому стилю едва ли сумею попасть на Капри2.

Книги, конечно, захвачу3. Ваше письмо переслал Пятницкому4. До скорого свидания.

Ваш В. Руднев

3. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

14 (27) марта 1908, Мустамяки

14 марта 1908 г.

Уважаемый Алексей Максимович!

К сожалению, я получил Ваше письмо — где говорится о книгах — уже находясь в Мустамяках. Когда я был у Пятницкого с Вашей телеграммой1, он мне ни слова о книгах не сказал. Как я Вам уже писал2, для меня было бы крайне затруднительно выехать раньше 1 апр. (по старому стилю); — если Вы не прочь подождать книг до этого времени, я конечно, с удовольствием захвачу их с собой. Черкните мне, заезжать ли мне перед отправлением в путь за книгами в «Знание», или Вы предпочтете их выписать по почте3?

В последних письмах от Вас и от Анатолия Васильевича4 ни слова не говорится о том, приедут ли на Капри Ильич5 и Ал. Ал.6, как это предполагалось раньше. От А. А. я недавно имел письмо с разными поручениями, — ив них также нет указаний на предполагаемый отъезд. В виду тех практических результатов, к которым должно повести наше свидание7, мне представлялось бы очень желательным застать <их> у Вас, по крайней мере А. А. Луначарский первоначально писал, что в первых числах апреля я его застану. Как обстоит дело на этот счет?

Что касается денег, то я не скрою от Вас, дорогой Алексей Максимович, что мне было очень неприятно начинать наше знакомство с «субсидий», — но «обижаться», конечно, было бы смешно. Тем более, что наше свидание (наша «спевка», как я его не раз мысленно называл), на мой взгляд, действительно должно помочь нам выработать линию дальнейших совместных выступлений; т. е. значение его не исчерпывается удовлетворением моего горячего желания свести с Вами личное знакомство, но имеет и общественную сторону.

До свидания. Жму руку.

В. Руднев

Адрес: Мустамяки, станция Финл. ж. д., пансион Ланг8.

4. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

28 апреля (11 мая) 1908, Рим

Roma 11.5.08.

Дорогой Алексей Максимович!

Не прошло еще и 5 дней со времени моего отъезда1, а я уже чувствую неукротимую потребность побеседовать с Вами. Казалось бы, в течение 2 недель, проведенных на Capri, можно было сказать все, по крайней мере, самое существенное. Между тем, многое из того, чем мне хотелось бы поделиться с Вами, не сказано. Впрочем, может быть, и не могло быть сказано, так как впечатления, полученные мною на Capri, являются для меня источником нового света в различных областях, и только теперь начинают укладываться в душе и уясняться для меня самого. Но о выводах еще будет время говорить и писать, а пока о самих этих впечатлениях.

Я должен признаться, что когда я ехал сюда, у меня было немного смутно на душе, — буду говорить прямо: во мне сидела значительная доза Грузенберга2, — вот почему я и понял его с первого взгляда. Я, конечно, не думаю, что социализм, «губящий» Вас как художника, чисто внешним образом прилепился к Вам и подавил Вас. Но мне казалось, что социализм провел глубокую борозду в самой Вашей душе и расколол ее, так сказать, на две части, причем социалистическое «я» наложило цепи на свободные порывы художественного «я», творческий пафос которого в основе своей индивидуалистичен. Когда я писал Вам из России о коллективном творчестве как синтезе классицизма и романтизма3, я только увлеченно намечал «тенденцию», но нигде не видел еще ее реализации, не чувствовал еще — интуитивно, непосредственно — возможности ее реализации.

Вы спросите, каким образом мог я иметь о Вас столь превратное представление, зная Вас не только по Вашим произведениям, но и по рассказам друзей и т. п. Каюсь, несмотря на всякие «рассказы очевидцев», я не мог поверить в существование писателя, который в течение многих уже лет литературной деятельности успел раскрыть перед публикой лишь небольшую долю своего содержания, сказать, может быть, всего десятую часть скрытых в нем богатейших возможностей. Ведь современная литература совершенно отучила нас от такого целомудрия и приучила к прямо противоположному: писатель, выступающий всего две недели, успевает обыкновенно показать весь свой товар лицом, мало того, <стре-мится> показывать в десять раз больше, чем у него действительно имеется («символизм» — незаменимое средство для этого). Вот почему для меня была истинным праздником «Исповедь»4, — да и не «Исповедь» одна, — ведь это только первая ласточка, — а вообще личное знакомство с Вами. Тут я воочию увидел, что социалистическое сознание и социалистическое творчество — не мечта и не абстрактная тенденция, лишь предугадываемая «научно», — а реальный факт. И притом не случайный какой-нибудь факт, не оазис, куда могут спасаться измученные буржуазной пошлостью души, — а громадная скала, которая уже становится основанием нового строительства, едва она успела сама показаться над поверхностью индивидуалистического моря. Я видел, как люди, шедшие иными путями, точно магнитом притягиваются к этой скале и начинают неумелыми еще руками, но уже бодро и радостно, строить храм будущего искусства или, хотя бы, расчищать для него место.

Все это я видел, я вложил «персты свои» и теперь по совести могу сказать: верую, чувствую, знаю. «Ты еси Петр, и на сем камни созижду церковь мою, и силы адовы не одолеют ее»5.

Как важно для меня такое сознание — об этом нечего распространяться. Что бы ни случилось, дни, проведенные на Capri, никогда не изгладятся из моей памяти.

В моей жизни была только раз такая же светлая полоса: это когда я после гимназической казенщины услышал первые лекции в университете, увидал лицо подлинной науки в передаче такого ученого, как Климентий Тимирязев6.

Крепко, крепко жму Вашу руку. Привет Марии Федоровне и всему Capri.

Ваш В. Руднев

5. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

15 октября 1908, Петербург

15.Х.08.

Дорогой Алексей Максимович!

Получил оба Ваши письма и взял в «Знании» «Диалоги» Ал. Ал.1 и присланную мне для редактирования часть рукописи Le Dantec’a2.

Пятницкого еще не видел. Был у него, но не застал дома3. На днях надеюсь поймать его. По поводу его отъезда на Capri служащие в «Знании» с улыбкой сообщают, что он собирается ехать каждый день… в течение двух месяцев4.

Что касается моего приезда, то его придется отложить на неопределенное время. Ни одно из тех благоприятных условий, которые предполагались весной, не осуществилось, но зато возникло много новых неблагоприятных условий.

Здесь все ужасно сыро и слякотно, — не только в природе, но и в людях, и не только в людях вообще, но и в среде «товарищей». С тем большей радостью вспоминаются те три недели, которые я провел весною у Вас. На фоне петербургской психики та духовная атмосфера, которой я дышал тогда, на Capri, представляется поистине чем-то «трансцендентным». Я, впрочем, вовсе не хочу ныть, — я прекрасно понимаю, что теперешняя кислятина есть процесс глубокого духовного брожения, из которого, по устранении случайных и ненужных в нашей среде элементов, получится как раз то, к чему мы стремимся. Но практически, пока «улита» еще только едет, приходится все-таки переживать немало скверных минут. Однако оставим эти невеселые остроты.

Ваши опасения относительно Ив. Ив., к счастью, оказались преувеличенными. Его болезнь не имела ничего общего с холерой, — это был маленький припадок обыкновенного желудочного расстройства и теперь он вполне здоров5.

«Лит. Распад» т. II немедленно вышлю Вам, как только он выйдет, — к сожалению, это будет не так скоро6. По составу он будет чуть ли не пестрее I тома7. Но, повторяю, с этим ничего не поделаешь: у «нас» есть люди с одинаковыми формулами, но почти нет возможности найти что-нибудь вроде общего духовного склада, — да и самая постановка о таком «складе» коллективной психики многим кажется неуместным «идеализмом». Кстати, по поводу «Лит. Распада». Со статьей Анат. Вас. случился скандал: письмо, посланное по тому же адресу, как и статья, переслано в Петербург, а статья завязла неизвестно где8. В Териокское почтовое отделение отправлено письмо, но пока ответа нет. Пусть сам Ан. Вас. через почту Capri сделает запрос о судьбе посылки (конечно, заказной?). Если у него есть черновик, пусть вышлет немедленно, хотя бы на мой адрес: С. П. Б. Тарасов переулок, дом 4, кв. 8.

Всего хорошего. Крепко жму руку.

Ваш В. Руднев

6. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

17 (30) октября 1908, Петербург

17.Х.08.

Дорогой Алексей Максимович!

Вчера я переговорил с Пятницким относительно фил. сборника1. Он принципиально выразил полное согласие (к сожалению, я не мог ему вполне точно сообщить предполагаемые условия — из одного мельком брошенного замечания в письме Ал. Ал.2 я вынес заключение, что гонорар предполагается 100 р. с 40000-го листа, причем У2 уплачивается по предоставлении рукописи3, кажется так?). Главную трудность для Пятницкого представляет вопрос о величине завода. Он ни в коем случае не хочет поднимать цену сборника выше 1 р.4, а при таких условиях — определяя размеры сборника в 18—19 листов (2 Ваших, 7 Ан. Вас, 5—6 Богданова, 3 — 4 моих) — необходим большой завод. Несмотря на то, что до сих пор философские книги выпускались обыкновенно в количестве 3—4, maximum 5 тысяч, Пятницкий предполагает пустить завод в 10000, надеясь на свой хорошо поставленный распространительный аппарат и дешевизну книги. Но для того, чтобы окончательно решить этот вопрос, он хочет иметь более конкретное представление о содержании сборника. Я мог, конечно, сообщить ему об этом лишь самые общие сведения, так как только Ал. Ал. довольно подробно писал мне о содержании своей статьи. Поэтому Пятницкий решил так: отдать распоряжение о том, чтобы статьи для сборника принимались в конторе «Знания», и тотчас же по свидании с Вами, по телеграфу сделать распоряжение о заводе и др. технических обстоятельствах, необходимых для того, чтобы приступить к печатанию.

Выехать на Capri он предполагает числа 22,23 по ст. стилю, и уверяет, что больше откладывать этой поездки не будет ни в коем случае.

Крепко жму руку.

Ваш В. Руднев

7. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

19 ноября 1908, Петербург

19.XI.08.

Дорогой Алексей Максимович!

Только что отправил письмо (Ал. Ал-чу)1, в котором писал, что, несмотря на обуревающие меня болезни, надеюсь на днях кончить статью. Сегодня астма разыгралась настолько, что я убедился в полной невозможности продолжить работу. Придется сделать перерыв минимум на 5—7 дней. Не знаю, как и быть? Надеюсь, впрочем, что недельная отсрочка моей статьи не задержит выхода сборника. К осеннему сезону он все равно опоздал, а к началу след. сезона я поспею. Я, быть может, слишком залез в тонкости гносеологии и психологии, — при астме удовлетворительно отпрепарировать нужную мне линию анализа совершенно невозможно. По существу же дела, разбор более или менее специальных тем, поскольку они непосредственно связаны с такими больными вопросами, как «социальная орган<изация> опыта» и т. п. — мне кажется желателен.

Простите за беспорядочность изложения, — мысль плохо слушается.

Всего хорошего.

Ваш В. Руднев

8. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

27 ноября 1908, Петербург

27.XI.08.

Дорогой Алексей Максимович!

Астма моя — о которой я писал в прошлом письме — начинает проходить, и через 3—4 дня рассчитываю стать работоспособным. 3 рукописи — Ваша, Ан. Вас. и А. А. — мною получены1. Я заглянул в них пока очень бегло, — и потому от всяческих замечаний воздерживаюсь, впредь до окончательного освежения головы2. Надеюсь во время печатания закончить свою статью, переслать ее Вам и получить обратно.

Всего хорошего.

Ваш В. Руднев

9. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

17 декабря 1908, Петербург

17 дек. 1908.

Дорогой Алексей Максимович!

Я так долго провозился со своей статьей (которая, несмотря на все, далеко не удовлетворяет меня), что только теперь могу, наконец, написать Вам по поводу Вашей статьи (о статьях Ан. Вас. и Ал. Ал. одновременно посылаю отзывы на имя авторов1).

Картина разложения современной индивидуалистической психики нарисована, по моему мнению, мастерски. Страничка, где характеризуется «хулиганство» как социально-психологическое явление, несколько страничек в середине статьи, где обрисовывается психология интеллигентов, осевших на землю (80-е годы), наконец, весь конец статьи о современной русской литературе, — все это, на мой взгляд, прекрасно не только по содержанию, но и по художественности изображения.

Но именно в силу художественного совершенства этих мест (и многих других), производят впечатление некоторого диссонанса места сравнительно сухие и отвлеченные, т. е. те, где анализ сжат, а, следовательно, по необходимости слишком абстрактен. Так, например, в начале II главы страничка о коллективном характере техники и познания (совершенно правильная по существу) показалась мне каким-то инородным телом, нарушающим общий стиль статьи; то же самое я сказал бы о самом последнем абзаце (не могу сейчас припомнить его содержание, но помню, что это 7—10 заключительных строк). Я предложил бы поэтому заключительный абзац выпустить, — что же касается «коллективности опыта», то я затрудняюсь: для цельности развиваемой в статье точки зрения он полезен, но по архитектурным соображениям лучше было бы без него2.

Перехожу затем к основной положительной мысли Вашей статьи. Я всецело подписываюсь под всем тем, что Вы говорите о коллективном и личном творчестве, и считаю именно в настоящий момент такую разработку этой темы особенно важной. Чрезвычайно важно обстоятельно выяснить, насколько обедняется, обеспложивается и опошляется творчество даже самой талантливой личности при отсутствии живых связей с коллективом, при замирании всенародного творчества. Необходимо ярко противопоставить идею коллективного творчества современным пошлякам, для которых «коллектив» рисуется в виде каких-то гигантских ножниц, подстригающих всех под одну гребенку. Я приведу только один пример, показывающий, до какой беспредельной пошлости возвышаются современные буржуазные интерпретаторы Ваших идей о личности и коллективе. В одном из недавних рефератов фраза из «Исповеди» о том, что художник «шлифует» продукты народного творчества, была истолкована так: «Если Фидий высекает из глыбы мрамора статую Зевса Олимпийского, то, по Горькому он только шлифовщик, а творец тот „народ“, те рабочие, которые выломали эту глыбу из горы»3. И это не какой-нибудь фельетонист, это один из бесчисленных теперь утонченных «религиозных» искателей занимался таким толкованием!

Ругать нас, в особенности Вас, будут еще пуще после философского выступления4, но это-то и хорошо: коли именно на нас обрушивается главная брань, значит, именно мы мешаем «последнему» торжеству и успокоению.

Между прочим. Как я понял из письма Ал. Ал., на Вас (не лично на Вас, а вообще на заграничную часть «нас») произвело странное впечатление мое вступление в «рел.-фил.» общество5. Теперь обстоятельства изменились, и, по всей вероятности, центр баталий удастся перенести в открытые собрания совершенно нейтрального «Литерат. общества». Недели через 3 я выступлю там с рефератом против мистиков6.

Ну, пора кончать.

Всяких благ. Привет.

В. Руднев

10. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

3 февраля 1909, Петербург

3 фев. 1909.

Дорогой Алексей Максимович!

Целую вечность я не писал Вам, — и происходило это от того, что я все колебался, не зная, как отнестись к Вашему предложению переселиться на Capri. Сначала я был убежден, что мне надо оставаться в Петербурге как единственному человеку из нашего кружка, который может жить в России, а, следовательно, отстаивать наши взгляды не только печатно, но и устно. Как я предвидел еще летом, полемика между нашим направлением и богоискателями всех сортов стала злобой дня. Из газет Вы знаете об этом (мой реферат в «Лит. обществе» выйдет в печати на днях1). С внешней стороны все обстоит как будто бы благополучно. Разные Галичи, вздумавшие было хвалить меня2 (их, очевидно, обманул тон моих последних статей), подняли лай3, несравненно более ласкающий мой слух, чем их прежние похвалы.

Публика относится к дебатам с большим интересом. И тем не менее, я все более и более убеждаюсь, что мои устные выступления — дело, не стоящее никакого внимания. Я все более и более убеждаюсь, что пока еще нет ни малейшего контакта между нами и публикой, даже враждебной мистицизму, и что создание этого контакта требует упорной, серьезной пропагандистской, а не агитационной работы. Решительно ни в ком мне не пришлось встретить двух чувств, лежащих, как мне кажется, в самой основе того миросозерцания, которое объединяет нас. Это, во-первых, чувство, что невозможность абсолютно-завершенной гармонии — не трагизм, не унижение человеческого разума, а, наоборот, его освобождение, предпосылка его торжества, основное условие восприятия творчества человека как самодовлеющей ценности. Это, во-вторых, то чувство, которое так естественно связывает переживания единичных индивидов в одно целое, ничуть не урезывая самобытности каждого индивидуума, а, наоборот, безмерно обогащая последнего. Первого чувства нет решительно ни у кого. Что же касается второго, то у некоторых врагов, у мистиков вроде Вяч. Иванова4, есть по крайней мере желание верить в то, что Бог после второго пришествия ниспошлет людям нечто вроде коллективного чувства. У «друзей» же (в кавычках, потому что выступают только самые кадетообразные м<еныпеви>ки, Столпнер5, Неведомский6 и т. п.) нет в этом пункте абсолютно ничего, кроме пустых слов; люди просто хлопают глазами, когда говоришь им об этом, видят в коллективном чувстве величайшую ересь, ниспровержение основ марксизма, уступку мистикам и т. п. При виде этой стены пропадает всякая охота «полемизировать», т. е. ниспровергать и разделывать этих противников, — хочется прежде всего положительно выяснить то, о чем идет речь, дать возможность публике почувствовать то, что чувствуешь сам. Но именно благодаря «стене» это невозможно сделать в кратких словах, не обладая художественным даром, которого у меня, к сожалению, совершенно нет. В результате получается, несмотря на весь интерес и шум, поднятый в публике, нуль, или даже меньше нуля. Положительное содержание осталось никому не понятным, а разные полемические красоты противников не отпарированы. О чем я сожалею, так это о том, что не могу уступить своего «поста» Анатолию Васильевичу; он мог бы быть тут гораздо более на месте. Таким образом я прихожу к убеждению, что моя деятельность в качестве устного агитатора гроша медного не стоит, и что надо всецело заняться серьезной и обстоятельной разработкой тем, составляющих главный камень преткновения для психологии современного интеллигента. А для такой работы жить в Петербурге не только нет надобности, но даже и вредно: Capri’йское уединение гораздо более благоприятно, не говоря уже о том громадном плюсе, который представляет личное общение с людьми, близкими по духу.

У меня была и другая причина, привязывающая меня к Петербургу: это надежда работать в «обществах самообразования» для рабочих. Но и на это, кажется, приходится махнуть рукой. Я сделал три попытки, и три раза моя фамилия была вычеркнута градоначальником из списка лекторов7.

Меня задерживает, кроме разных материальных препятствий, которые, может быть, скоро будут устранены, одна работа, требующая пользования Публ. библиотекой: для серии, задуманной Московским книгоиздательством, я собираюсь написать брошюру о французских матерьялистах8. Это интересно потому, что, по-видимому, Бельтов в характеристике их допустил много неточностей9, которые — не в полемической, конечно, форме, а в форме простого противопоставления других взглядов — можно будет устранить.

Как бы то ни было, я надеюсь, что рано или поздно — и скорее именно рано, чем поздно — наше переселение на Capri все-таки состоится10.

Напишите, как Вы поживаете! Всего хорошего.

Ваш В. Руднев

P. S. То, что я пишу выше, может показаться противоречащим письму моей жены11, отправленному месяца 2 тому назад. Но как раз опыт последних недель убедил нас в неосновательности тогдашних надежд.

11. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

25 мая 1911, Петербург

25/V.1911.

Дорогой Алексей Максимович!

Вы напрасно думаете, что мне нужны какие-либо особые напоминания о Капри. Месяц на Капри — один из немногих месяцев моей жизни, о котором я никогда не забуду; и, несомненно, единственный месяц, воспоминание о котором сплошь приятно1. Правда, факты как будто бы показали, что мы ошиблись в своих тогдашних мечтах о зарождении нового всечеловеческого сознания; но именно здесь, как мне кажется, можно с полным правом сказать: «тем хуже для фактов». Победа фактов только мнимая. И несомненное, теперь уже вполне обозначившееся, разложение тех религиозных искателей и «революционеров», которые свысока третировали нас года 2—3 тому назад2, лучшее доказательство этому. Если мы — вернее, некоторые из нас — кое в чем виноваты, то только в слишком нетерпеливом желании схватить, оформить окончательно и зафиксировать то, что еще только бродит, что находится еще in statu nascendi3. Предтеча — а кто в настоящее время сможет претендовать на большее? — никогда не должно забывать, что ему не дано явить лик божества, что его дело только «уготовати пути Господу», и что он, во всяком случае, обречен быть «гласом вопиющего в пустыне»4.

Простите, что я невольно начал нашу беседу с того пункта, на котором она прервалась три года тому назад, — хотя теперь дело идет совсем о другом.

Насколько я понял из объяснения Алекс. Николаевича5, основная тенденция предполагаемого журнала6 и в то же время его отличие от наших обычных предприятий этого рода — большая глубина и независимость научного исследования. Предполагается обращаться к современному экономическому развитию России не для того, чтобы подбирать иллюстрации к заранее составленным и санкционированным формулам фракционных резолюций, лозунгов или программ; определенная точка зрения должна дать лишь метод исследования, а отнюдь не предрешать во всей конкретности его выводов.

Если я верно уловил Вашу мысль, то могу только ей сочувствовать и готов по мере сил содействовать. Боюсь только, что на практике, по крайней мере, в ближайшие месяцы, содействие это не сможет выразиться ни в чем осязательном. Вы не можете себе представить, до какой степени мы все здесь распылены, и как трудно собрать эти пылинки, в особенности теперь, летом, когда они разлетелись на все четыре стороны по бесчисленным «лонам природы», не говоря уже о других, несравненно менее злачных местах7. Мне представляется, что даже в том случае, если бы матерьяльная организация дела, которую взял на себя Алекс. Ник., пошла успешно, раньше осени едва ли можно было бы сделать какие-либо серьезные шаги, хотя бы и подготовительного характера.

Это — все, что я пока могу сказать о деле.

Если у Вас выдастся свободная минута, быть может, Вы черкнете мне, хотя бы в самых беглых чертах, не только о делах и предприятиях, но и о своих личных впечатлениях за последние годы, о том, что Вас лично больше всего занимает. Вы, может быть, найдете, что такая претензия неуместна со стороны человека, который не писал Вам ровно три года. Что делать, каюсь! Как и почему это вышло, ей-Богу, сам не могу объяснить. Могу только засвидетельствовать, что это решительно ничего не доказывает. Мой сердечный привет Марии Федоровне. Крепко жму руку.

В. Руднев

Адрес мой с 1 июня по 15 августа: С.-ПБ. 5 Рота, дом 17, кв. 39.

12. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

17 июня 1913, Астрахань

Астрахань. Б. Демидовская ул.

д. Агамжановых. 17.VI.1913.

Дорогой Алексей Максимович!

Мне очень хочется посоветоваться с Вами по поводу следующего дела. Ранней весной нынешнего года я приступил к ряду статей о Бергсоне1, которые должны были пойти в «Новой Жизни». Первая из этих статей попала в Петербург как раз в тот момент, когда «Новая Жизнь» была поглощена «Современным Миром»2, и когда находились в самом разгаре переговоры Тихонова с «Современником». Естественно, что статья моя попала в «Современник»3. Между тем стало выясняться, что переговоры о вступлении в редакцию «Современника» затягиваются. Получив это известие, я просил мою жену, находившуюся в то время в Петербурге, запросить Тихонова, не лучше ли попытаться пристроить статью в другом месте. Тихонов очень отговаривал ее от этого, находя, что не только мои личные интересы, но и интересы того общего плана, который он старался тогда осуществить, требуют, чтобы статья осталась в «Современнике». Таким образом вопрос был решен окончательно, и не только о первой статье, но и о двух последующих, которые составляют ее непосредственное продолжение: они пойдут в ближайших книжках «Современника»4 и взять их обратно представляется уже затруднительным. Если тут и сделана была ошибка, то ответственность за нее я не могу принять всецело на себя, и, во всяком случае, этот шаг уже трудно поправить. Но теперь возникает новый вопрос, относительно которого я и хотел бы выслушать Ваше мнение. Редакция «Современника», как видно из ее последнего письма, очень не прочь закрепить мои отношения к журналу в качестве сотрудника: они без всякой просьбы с моей стороны прислали мне две книги5 для рецензии, запрашивают, не склонен ли я рецензировать другие книги и т. п.6.

Удобно ли, допустимо ли, несмотря на крушение наших редакционных планов, остаться сотрудником «Современника»? Я спрашиваю Вас об этом потому, что мне самому история переговоров с «Современником» известна лишь в самых общих чертах, на основании очень лаконических сообщений Тихонова, и многое остается до сих пор неясным. Для того, чтобы Вам было легче высказать свое мнение, считаю необходимым пояснить, в каком смысле для меня лично представляется ценным сотрудничество в «Современнике». Каждому литератору, конечно, важно иметь такой журнал, где бы он мог в любой момент сказать то, что он хочет, и так, как хочет. Для моей «философии» такого журнала до сих пор не находилось, и найти его нелегко, ибо слишком марксистские (в области общей теории) журналы — не только такие, как «Просвещение»7, но и такие, как «Совр. Мир», — не склонны, конечно, распространять мои ереси, а слишком немарксистские журналы неприемлемы для меня по другим соображениям. С такой точки зрения для меня было бы существенно, если бы такой журнал, как «Современник», т. е. довольно приличный по направлению и совершенно еще не определивший своей философской позиции, предоставил мне некоторую свободу действий. Что касается других соображений, напр. матерьяльных, то они не играют в данном случае особенно важной роли. Само собой разумеется, материальное положение ссыльного человека никогда не может быть блестящим, но кое-какая работишка у меня есть, и даже в случае упрочения моих связей с «Современником», не он явился бы основным источником моих доходов (вообще, оригинальная статья, да еще по философии, всегда обходится «себе в убыток»). Итак, сотрудничество в «Современнике» ценно для меня, выражаясь высоким штилем, лишь как «трибуна», лишь как некоторый, по крайней мере, доступ к свободе слова, а не как «вопрос ножа и вилки». Примите это во внимание, и ответьте мне совершенно прямо и по-товарищески. Впрочем, об этом Вас не надо просить, ибо я уверен, что иначе Вы и не умеете отвечать.

Всего хорошего.

Ваш В. Руднев

13. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

20 декабря 1914, Петроград

СПб. 20.XII.14.

Дорогой Алексей Максимович!

Статистическая статья, которой я теперь занят1, сильно затянулась, но в январе я все же надеюсь приступить к работе о влиянии немецкой философии на русскую мысль2. Готовиться к этой теме по-настоящему я еще не имею времени, но об общем направлении работы думал неоднократно и очень хотел бы еще раз, на этот раз уже окончательно, переговорить обо всем этом с Вами. Если в течение праздничных каникул Вы останетесь в Мустамяках, я явлюсь к Вам, если же куда-нибудь уедете, то не забудьте проездом через Петербург известить меня, чтобы можно было перехватить Вас по дороге3.

Крепко жму руку!

Ваш В. Руднев

NB. Пишите мне по адресу: Плуталова ул., д. 2, кв. 18. Для устных переговоров телефон (у швейцара) 563-54.

14. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

6 июля 1915, Петроград

6.VII.15.

Дорогой Алексей Максимович!

Мне помнится, уже в первых числах прошлого месяца Вы сообщили мне, что рукопись В. П. Ногина отослана по адресу с приложением соответствующей рецензии1. Между тем вчера я получил письмо от Ногина, датированное 27 июня, из коего видно, что он ни рукописи, ни ответа не получил. Очевидно, произошла какая-то путаница. Быть может, у Вас был неточный адрес? Викт. Павл. Ногин живет в Саратове, на Большой Казачьей ул., д. 100.

Обратили ли Вы внимание на фельетон Чуковского во вчерашнем No «Речи»2. Конечно, Корней не был бы Корнеем, если бы не попытался разок-другой высунуть язык, и нельзя с него строго спрашивать за то, что он вульгаризировал Вашу «человекобожескую» веру. Ибо, само собой разумеется, беспечальное «ангельское» житие ни в коем смысле и ни в коей мере не является Вашим идеалом, а потому о Максиме «Сладчайшем» говорить вовсе не остроумно. Но важно то, что он, — даже он, — не мог не почувствовать, при чтении «Детства», что в этой вере есть нечто, огромное, творческое и подлинное, — гораздо более подлинное, чем все те «религиозные сознания», которые с таким пренебрежительным высокомерием противопоставляли себя ей за последние годы. Я вижу в этом симптом большой победы. Не смейтесь, пожалуйста! Победа над Корнеем как симптом, по-моему, важнее и значительнее, чем все те овации, которые выпали на Вашу долю в качестве председателя лиги3. Именно потому, что Корней есть типичный представитель нашей интеллигентской богемы, самое яркое воплощение психологии бульвара, я считаю этот факт значительным! Он свидетельствует, что Вы не только как проповедник или общественный деятель, но и как художник, то есть вооруженный самым могучим и действительным из всех оружий, данных Вам природой, снова получаете доступ к душе массового русского интеллигента. А отсюда, в свою очередь, следует, что на почве той бестолковщины и сумятицы, которая в настоящее время характеризует психику интеллигентской толпы, вырастают не одни только плевелы, а быть может, уже пробиваются побеги крепкого, хорошего будущего. Всего хорошего!

Мой искренний привет Марии Федоровне!

Ваш В. Руднев

P. S. В пятницу или субботу уеду в Крым. Сообщаю, на всякий случай, свой тамошний адрес: Алушта, дача А. Б. Марголиной4, мне. Диалог непременно постараюсь написать5.

15. В. А. БАЗАРОВ — ГОРЬКОМУ

16 декабря 1920, Симферополь

16.XII.1920.

Дорогой Алексей Максимович!

Вчера мне передали Ваше письмо, которое, по-видимому, было написано более чем год тому назад. Те литературные работы, которые Вы мне там предлагаете1, конечно, давно уже выполнены другими. Я надеюсь, однако, что и теперь у Вас нашлась бы для меня работа; я давно уже мечтал о возобновлении совместной работы с Вами, как только Крым соединится с остальной Россией… Но «человек предполагает», а бог (или черт?) располагает: воссоединение Крыма ознаменовалось для меня целым рядом весьма неприятных и непонятных приключений, о которых и приходится Вам прежде всего рассказать.