Сочинения Пушкина с приложением материалов для его биографии...… (Гаевский) — ДО

Front matter

СОЧИНЕНІb>Я ПУШКИНА съ приложеніемъ матеріаловъ для его біографіи(,) портрета, снимковъ съ его почерка и съ его рисунковъ, и проч. Изданіе П. В. Анненкова. Санктпетербургъ. 1855.

Статья первая.

Томъ I. Матеріалы для біографіи Александра Сергѣевича Пушкина.

I.

«Въ тѣ дни, когда въ садахъ Лицея

Я безмятежно разцвѣталъ,

Читалъ охотно Елисея (*),

А Цицерона проклиналъ.

Въ тѣ дни, какъ я поэмѣ рѣдкой

Не предпочелъ бы мячикъ мѣткой,

Считалъ схоластику за вздоръ

И прыгалъ въ садъ черезъ заборъ;

Когда порой бывалъ прилеженъ,

Порой лѣнивъ, порой упрямъ,

Порой лукавъ, порою прямъ,

Порой смиренъ, порой мятеженъ,

Порой печаленъ, молчаливъ,

Порой сердечно говорливъ;

(*) Елисей, или раздраженный Вакхъ, шуточная поэма Василія Майкова, которою восхищался Пушкинъ. Свое сужденіе объ этой поэмѣ онъ высказалъ въ письмѣ отъ 13 іюня 1823 г., вызванномъ статьею въ „Полярной Звѣздѣ“ 1823 г. о старой и новой русской словесности и частью напечатанномъ въ „Современникѣ“ 1854 года (№ 1).

II.

Когда въ забвеньи передъ классомъ

Порой терялъ я взоръ и слухъ,

И говорить старался басомъ,

И стригъ надъ губой первый пухъ —

Въ тѣ дни… въ тѣ дни, когда впервые

Замѣтилъ я черты живыя

Прелестной дѣвы, и любовь

Младую взволновала кровь,

И я, тоскуя безнадежно,

Томясь обманомъ пылкихъ сновъ,

Вездѣ искалъ ея слѣдовъ,

Объ ней задумывался нѣжно,

Весь день минутной встрѣчи ждалъ

И щастье тайныхъ мукъ узналъ…» (Стр. 40).

Въ другомъ стихотвореніи Пушкина, также впервые явившемся въ изданіи г. Анненкова, воспоминанія дѣтства и юности принимаютъ вполнѣ-художественные образы, поразительные своимъ величественнымъ спокойствіемъ и простотою:

«Наперсница волшебной старины,

Другъ вымысловъ игривыхъ и печальныхъ —

Тебя я зналъ во дни моей весны,

Во дни утѣхъ и сновъ первоначальныхъ!

Я ждалъ тебя. Въ вечерней тишинѣ

Являлась ты веселою старушкой,

И надо мной сидѣла въ шушунѣ,

Въ большихъ очкахъ и съ рѣзвою гремушкой.

Ты, дѣтскую качая колыбель,

Мой юный слухъ напѣвами плѣнила,

И межъ пеленъ оставила свирѣль,

Которую сама заворожила!

Младенчество прошло какъ легкій сонъ,

Ты отрока безпечнаго любила —

Средь важныхъ Музъ тебя лишь помнилъ онъ

И ты его тихонько посѣтила.

Но тотъ ли былъ твой образъ, твой уборъ?

Какъ мило ты, какъ быстро измѣнилась!

Какимъ огнемъ улыбка оживилась!

Какимъ огнемъ блеснулъ привѣтный взоръ!

Покровъ, клубясь волною непослушной,

Чуть осѣнялъ твой станъ полувоздушный.

Вся въ локонахъ, обвитая вѣнкомъ,

Прелестная глава благоухала,

Грудь бѣлая подъ желтымъ жемчугомъ

Румянилась и тихо трепетала…»

Возвращаясь отъ воспоминаній поэта къ его біографіи, замѣтимъ, что въ «Матеріалахъ» весьма-обстоятельно указаны лицейскія стихотворенія Пушкина, изъ которыхъ очень-многія пропущены въ посмертномъ собраніи его сочиненій. Всѣ эти стихотворенія уже были указаны въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1853 года, гдѣ объяснены и лицейскіе псевдонимы поэта, и потому, не останавливаясь на нихъ, въ избѣжаніе повтореній, скажемъ лучше нѣсколько словъ о лицейскомъ литературномъ обществѣ, о которомъ вообще сохранилось мало извѣстій.

Сочувствіе къ литературѣ обнаруживалось съ самаго начала курса и составляло характеристическую черту лицейскаго воспитанія. Между воспитанниками образовалось литературное общество, цѣлью котораго были литературныя бесѣды, а также изданіе (въ своемъ кругу) и оцѣнка своихъ сочиненій. Центромъ и душою этого общества былъ Пушкинъ, писавшій стихи еще до поступленія въ Лицей и усвоившій себѣ разнообразнымъ чтеніемъ знакомство съ русскою и особенно французскою литературою. Вторымъ поэтомъ послѣ Пушкина считался Илличевскій, многочисленныя эпиграммы котораго доставили ему въ кружкѣ товарищей извѣстность остряка. За Пушкинымъ и Илличевскимъ во мнѣніи ихъ товарищей стояли Дельвигъ и Корсаковъ. Кромѣ названныхъ лицъ, изъ которыхъ уже ни одного не осталось въ живыхъ, участіе въ лицейскомъ литературномъ обществѣ принимали М. Л. Яковлевъ, сочинявшій и стихи и музыку къ стихамъ своихъ товарищей, князь Л. М. Горчаковъ, С. Г. Ломоносовъ, Д. Н. Масловъ и покойные Вальховскій и Есаковъ. Доказательствомъ дѣятельности общества служатъ изданные имъ журналы, изъ которыхъ г. Анненковъ называетъ четыре: Лицеискік Мудрецъ, Для удовольствія и пользы, Неопытное перо и Пловцы (стр. 19). Въ дополненіе къ этимъ свѣдѣніямъ сообщаемъ нѣсколько словъ о лицейскихъ журналахъ, переданныя намъ М. Л. Яковлевымъ.

Въ 1812 году явились два журнала: Для удовольствія и пользы и Неопытное перо. Оба они выходили ежемѣсячно, и въ-теченіе года явилось 12 книжекъ каждаго журнала, всего же 24 книжки въ теченіе года. Какая изумительная дѣятельность для двѣнадцатилѣтнихъ мальчиковъ, находившихъ время и для занятій науками! Издателями и участниками журнала Для удовольствія и пользы были: князь А. М. Горчаковъ, Д. Н. Масловъ, М. А. Яковлевъ, Илличевскій, Вальховскій и Есаковъ. Издателями и участниками Неопытною пера были: Пушкинъ, Дельвигъ и Корсаковъ. Въ 1813 году явился журналъ Пловцы, издававшійся Пушкинымъ, Дельвигомъ, Илличевскимъ и М. Л. Яковлевымъ. Но такъ-какъ литературныя занятія воспитанниковъ отвлекали ихъ отъ занятій другими обязательными предметами, то изданіе журналовъ было прекращено въ 1813 году, и изданіе «Пловцовъ» ограничилось тремя нумерами. Журналъ Лицейскій Мудрецъ выходилъ, однакожь, тетрадями до 1816 года. Всѣ эти журналы, какъ уже было напечатано, давно пропали. Г. Бартеневъ сообщаетъ по преданію, что былъ еще лицейскій журналъ Сверчокъ («Московскія Вѣдомости» 1854*), но за достовѣрность этого свѣдѣнія не ручаемся.

Изъ наставниковъ Лицея, которымъ было ввѣрено воспитаніе юношей, нѣкоторые поощряли въ нихъ страсть къ литературнымъ занятіямъ, другіе же, напротивъ, старались удерживать ихъ отъ этихъ преждевременныхъ стремленій къ авторству, положительно-вредившихъ ученію. И тѣ, и другіе были отчасти правы. Къ числу первыхъ принадлежалъ любимый всѣми гувернёръ и учитель рисованія, умершій, нѣсколько лѣтъ назадъ, Сергѣй Гавриловичъ Чириковъ (у г. Анненкова онъ названъ С. Л. Ч., стр. 17), посвятившій всю жизнь добросовѣстному исполненію своего призванія. У него нерѣдко бывали литературныя собранія лицеистовъ, и, по свидѣтельству г. Бартенева, («Московскія Вѣдомости» 1854*) въ его гостиной, надъ диваномъ долго сохранялось нѣсколько написанныхъ на стѣнѣ Пушкинымъ шуточныхъ стиховъ, въ которыхъ говорилось о бывшихъ у Чирикова литературныхъ собраніяхъ. Въ бумагахъ Сергѣя Гавриловича нашлось посланіе къ нему Пушкина, писанное въ 1815 году. Посланіе это составляетъ съ нѣкоторыми перемѣнами конецъ лицейскаго стихотворенія Измѣны (т. II, стр. 57—60). Представляемъ его читателямъ:

«Посланіе къ С..... Г.....у Ч…

Тщетно вздыхаетъ

Бѣдный пѣвецъ…

Нѣтъ! не встрѣчаетъ

Мукамъ конецъ.

Такъ до могилы

Вѣчно унылый

Цѣпи влачи;

Терномъ увитый,

Счастьемъ забытый

Крова ищи.»

Между наставниками Лицея нѣкоторые смотрѣли менѣе-снисходительно на эту страсть къ стихотворству и старались ей противодѣйствовать. Самымъ строгимъ цѣнителемъ юношескихъ литературныхъ попытокъ былъ профессоръ русской и латинской словесности Н. Ѳ. Кошанскій, о которомъ упоминаетъ и г. Анненковъ (стр. 19). Строгость его сужденій, поселявшая въ молодомъ Пушкинѣ недовѣріе къ собственнымъ его силамъ, не разъ выражавшееся въ его лицейскихъ стихотвореніяхъ, особенно огорчало молодаго поэта. Въ посланіи къ Дельвигу, напечатанномъ въ изданіи г. Анненкова и въ первоначальномъ и въ совершенно-передѣланномъ видѣ (т. II, стр. 161—163) Пушкинъ говоритъ, что онъ въ юности встрѣтилъ клевету, вражду и зависть, что онъ оставляетъ и лиру, и вѣнецъ, и обрекаетъ себя бездѣйствію и забвенью. Въ примѣчаніяхъ издатель говоритъ, что въ посланіяхъ къ Дельвигу жалобы автора на зависть и клевету «совсѣмъ неизъяснимы, да можетъ-быть и тогда не имѣли основанія» (т. II, стр. 184). Мы полагаемъ, что эти жалобы объясняются вышеупомянутою строгостью сужденій, въ которой поэтъ видѣлъ только недоброжелательство. Сомнѣнія, тревожившія молодаго Пушкина, опредѣлительнѣе высказаны въ слѣдующемъ неизданномъ стихотвореніи Дельвига. Стихотвореніе это, найденное нами въ бумагахъ Дельвига — отвѣтъ на посланіе къ нему, сейчасъ упомянутое:

"Къ А. С. Пушкину.

«Какъ? Житель гордыхъ Альпъ надъ бурями парящій,

Кто кроетъ солнца ликъ развернутымъ крыломъ,

Услыша подъ скалой ехидны свистъ шипящій,

Раздвинулъ когти врознь и оставляетъ громъ?

Тебѣ ль, младой вѣщунъ, любимецъ Аполлона,

На лиру звучную потокомъ слезы лить,

Дрожать предъ завистью, и подъ косою Крона

Склоняся, даръ небесъ въ безвѣстности укрыть?

Нѣтъ, Пушкинъ, рокъ пѣвцовъ — безсмертье, не забвенье!

Пускай Арменіусъ, ученьемъ напыщенъ,

Въ архивахъ роется и пишетъ разсужденье,

Пусть въ академіяхъ почетный будетъ членъ;

Но вмѣстѣ съ нимъ умрутъ его творенья!

Ему ли быть твоихъ гонителемъ даровъ?

Брось на него ты взоръ, взоръ грознаго презрѣнья,

И въ малый сонмъ вступи божественныхъ пѣвцовъ.

И радостно тебѣ за Стиксомъ грянутъ лиры,

Когда отяготишь собою ты молву;

И я, простой пѣвецъ Либера и Темиры,

Предъ Фебомъ иреклоня молящую главу,

Съ благоговѣніемъ ему возжгу куренье,

И воспою: "Хвала, кто съ нѣжною душой,

«Тобою посвященъ, о Фебъ, на пѣснопѣнье,

«За геніемъ своимъ прямой идетъ стезей!

«Что зависть, передъ нимъ ползущая змѣею,

«Когда съ богами онъ пируетъ въ небесахъ?

«Съ гремящей лирою, съ любовью молодою

«Онъ Крона быстраго и не узритъ въ мечтахъ.

«Но невзначай къ нему въ обитель постучится

«Затѣйливый Эротъ младенческой рукой,

«Хоръ Смѣховъ и Харитъ въ пріютъ пѣвца слетится,

«И слава съ громкою трубой.»

Вообще Дельвигъ, какъ доказываютъ его напечатанныя стихотворенія, прежде другихъ открылъ и оцѣнилъ дарованіе Пушкина, и предсказалъ своему другу ожидавшую его славу. Въ другомъ неизданномъ стихотвореніи На смерть Державина, Дельвигъ обращается къ Пушкину, какъ къ законному наслѣднику дарованія знаменитаго лирика. Вотъ это обращеніе:

«Кто жь нынѣ посмѣетъ владѣть его громкою лирой? Кто, Пушкинъ?

Кто пламенный, избранный Зевсомъ еще въ колыбели, счастливецъ,

Въ порывѣ прекрасной души ее свѣжимъ вѣнкомъ увѣнчаетъ?

Молися Каменамъ! и я за друга молю васъ, Камены!

Любите младаго пѣвца, охраняйте невинное сердце,

Зажгите возвышенный умъ, окрыляйте юные персты I…»

Впрочемъ, строгіе приговоры недолго тревожили и волновали Пушкина. Сознавъ свое дарованіе, онъ сдѣлался къ нимъ равнодушенъ и разсуждалъ о нихъ очень-хладнокровно, какъ доказываетъ посланіе Моему Аристарху, впервые-напечатанное въ изданіи г. Анненкова (т. II, стр. 101—104). Въ примѣчаніи къ посланію, любопытномъ по отрывкамъ изъ другаго неизданнаго стихотворенія Пушкина, издатель говоритъ, что это посланіе "составляетъ какъ-бы продолженіе посланія къ Дельвигу 1815 г. ("Послушай Музъ «невинныхъ»). Мы указываемъ на него опять, какъ біографическій матеріалъ. Взглядъ автора на свое дарованіе, обычныя, любимыя его «чтенія, образцы, взятые имъ для себя (,) и наконецъ участіе Дельвига въ его поэтическомъ образованіи — выражаются очень ясно» (т. I, стр. 148). Позволимъ себѣ замѣтить, что это мнѣніе несправедливо: Пушкинъ, конечно, не могъ называть Дельвига, самаго восторженнаго поклонника его музы, своимъ гонителемъ, угрюмымъ цензоромъ и скучнымъ проповѣдникомъ, и упрекать его въ сухой учености. Посланіе это дѣйствительно имѣетъ по содержанію нѣкоторую связь съ посланіемъ къ Дельвигу, но относится не къ нему, а къ Н. Ѳ. Кошанскому, что доказывается самимъ стихотвореніемъ, которое и представляемъ на сужденіе читателей:

"Моему Аристарху.

«Помилуй, трезвый Аристархъ,

Моихъ бакхическихъ посланій!

Не осуждай моихъ мечтаній

И чувства въ вѣтреныхъ стихахъ.

Плоды веселаго досуга

Не для безсмертья рождены,

Но развѣ такъ сбережены

Для самого себя, для друга,

Да для Темиры молодой.

Помилуй, сжалься надо мной!

Я знаю самъ свои пороки,

Не нужны мнѣ, повѣрь, уроки

Твоей учености сухой.

Конечно, бѣденъ геній мой:

За рифмой часто холостой,

На зло законамъ сочетанья,

Бѣгутъ трехстопные толпой

На аю, аетъ и на ой.

Еще немногія признанья:

Я ставлю (кто же безъ грѣха?)

Для мѣры, рифмы, восклицанья,

Для смысла, лишнихъ три стиха;

Не хорошо; но оправданья

Позволь мнѣ скромно принести:

Мои летучія посланья

Въ потомствѣ будутъ ли цвѣсти?

Не думай, цензоръ мой угрюмый,

Что, лѣнью жертвуя стихамъ,

Объятый стихотворной думой,

Встаю… бѣснуюсь по ночамъ;

Что засвѣтивъ свою лампаду,

Едва дыша, нахмуря взоръ,

За вѣрный столъ кряхтя засяду,

Сижу, сижу три ночи сряду,

И высижу трехстопный вздоръ…

Такъ пишетъ (молвить не въ укоръ)

Конюшій дряхлаго Пегаса,

Свистовъ, Хлыстовъ или Графовъ,

Служитель старенькій Парнасса,

Родитель старенькихъ стиховъ,

И одъ неслишкомъ громозвучныхъ,

И сказочекъ довольно-скучныхъ!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но знаешь ли, о мой гонитель!

Какъ я бесѣдую съ тобой?

Безпечный Пинда посѣтитель

Я съ Музой нѣжусь молодой…

Ужь утра яркое свѣтило

Поля и рощи озарило;

Давно пропѣли пѣтухи;

Въ полглаза дремля и зѣвая,

Шапеля въ пѣсняхъ призывая,

Пишу короткіе стихи

Среди пріятнаго забвенья,

Склонясь въ подушку головой,

И въ простотѣ, безъ украшенья,

Мои слагаю извиненья

Немного-сонною рукой,

Подъ сѣнью лѣни неизвѣстной:

Такъ нѣжился пѣвецъ прелестный,

Когда Веръ-Вера воспѣвалъ,

Или съ улыбкой рисовалъ,

Въ непринужденномъ упоеньи,

Уединенный свой чердакъ.

Въ такомъ лѣнивомъ положеньи,

Стихи текутъ и такъ и сякъ.

Возможно ли въ свое творенье,

Унявъ веселыхъ мыслей шумъ,

Тогда вперять холодный умъ,

Отдѣлкой портить небылицы,

Плоды бродящихъ рѣзвыхъ думъ,

И сокращать свои страницы?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нашъ другъ Шамфоръ, Шолье, Парни,

Враги труда, заботъ, печали,

Не такъ, бывало, въ прежни дни

Своихъ любовницъ воспѣвали.

О вы, любезные пѣвцы,

Сыны безпечности лѣнивой!

Давно вамъ отданы вѣнцы

Отъ Музы праздности счастливой,

Но не блестящіе дары Поэзіи трудолюбивой!

На верхъ Ѳессальскія горы

Вели васъ тайные извивы;

Веселыхъ Грацій перстъ игривый

Младыя лиры оживлялъ,

И ваши челы обвивалъ

Дѣтей паѳосскихъ рой шумливый.

И я, неопытный поэтъ,

Небрежный вашихъ рифмъ наслѣдникъ,

За вами крадуся во слѣдъ…

А ты, мой скучный проповѣдникъ,

Умѣрь ученый вкуса гнѣвъ!

Поди, кричи, брани другаго,

И брось лѣнивца молодаго,

Объ немъ тихонько пожалѣвъ.»

Выпускъ изъ Лицея и торжественный актъ описаны у г. Бартенева подробнѣе, чѣмъ у г. Анненкова…

Мы не безъ намѣренія старались обратить особенное вниманіе читателей на лицейскую жизнь поэта. Въ эти годы возникло, опредѣлилось и возросло его дарованіе, и потому вліяніе ихъ отразилось на всей дѣятельности Пушкина. Между-тѣмъ, объ этой порѣ его жизни сохранилось несравненно-менѣе воспоминаній, чѣмъ о позднѣйшихъ годахъ. Изъ наставниковъ поэта остались въ живыхъ весьма-немногіе; кружокъ его товарищей также рѣдѣетъ; число свидѣтелей юности Пушкина становится меньше-и-меньше, и потому слѣдуетъ, пока еще можно, заботиться о сохраненіи всего, что можетъ прибавить хотя одну лишнюю черту къ описанію его юношескихъ лѣтъ.

Разсматривая далѣе замѣчательный трудъ г. Анненкова, считаемъ не лишнимъ предупредить читателей, что въ предлагаемой статьѣ будемъ слѣдить только за біографическими данными, предлагаемыми собирателемъ «Матеріаловъ», не касаясь пока въ высшей степени любопытныхъ подробностей творческаго процеса Пушкина. Объ этой, совершенно-новой, нетронутой сторонѣ біографіи поэта, мы будемъ говорить еще въ слѣдующихъ статьяхъ, излагая исторію его произведеній и отношенія къ нимъ журнальной критики; теперь же разсмотримъ нѣкоторыя подробности, сообщенныя г-мъ Анненковымъ, собственно о жизни великаго поэта,

Подробныя біографіи писателей стали являться въ нашей литературѣ недавно. Фактъ утѣшительный: онъ доказываетъ, что литература составляетъ для насъ уже не только полезное препровожденіе времени, или праздную забаву, но и предметъ, достойный изученія и народной гордости. Въ каждой сферѣ общественнаго развитія, оглядка на свое прошедшее всегда была слѣдствіемъ сознанія собственнаго достоинства, и чѣмъ глубже это сознаніе, тѣмъ сильнѣе уваженіе къ прошедшему, тѣмъ поучительнѣе исторія. Въ одной изъ своихъ многочисленныхъ рукописныхъ замѣтокъ, напечатанныхъ г. Анненковымъ, Пушкинъ оставилъ доказательство своей горячей симпатіи къ историческимъ изъисканіямъ. «Образованный Французъ или англичанинъ (замѣчаетъ Пушкинъ) дорожитъ строкою стараго лѣтописца, въ которой упомянуто имя его предка, честнаго рыцаря, падшаго въ такой-то битвѣ, или въ такомъ-то году возвратившагося изъ Палестины; но калмыки не имѣютъ ни дворянства, ни исторіи. Только дикость и невѣжество не уважаютъ прошедшаго…» («Матеріалы», стр. 148). Подобно тому, какъ исторія народа является вслѣдствіе сознанія его силы и политическаго значенія, исторія литературы становится слѣдствіемъ сознанія умственнаго и эстетическаго развитія общества; и чѣмъ глубже это сознаніе, чѣмъ болѣе причинъ, питающихъ эту благородную гордость, тѣмъ любопытнѣе и подробнѣе исторія умственной жизни… Вообще мѣриломъ сознательнаго, разумнаго сочувствія къ литературѣ можетъ служить степень развитія ея исторіи, а исторія возможна только при дѣятельномъ собираніи и обнародованіи матеріаловъ и обстоятельномъ изученіи дѣятельности отдѣльныхъ личностей…

Слѣдя за своимъ героемъ уже за порогомъ Лицея, составитель «Матеріаловъ» сообщаетъ весьма-интересныя свѣдѣнія о литературныхъ обществахъ, въ которыхъ принималъ участіе молодой Пушкинъ. Первое изъ нихъ было Арзамасъ, имѣвшее цѣлью противодѣйствіе другому литературному обществу, существовавшему подъ именемъ Бесѣды любителей Россійскаго Слова. Въ Арзамасѣ, составлявшемъ своею веселостью и дружествомъ рѣзкую противоположность торжественности и важности Бесѣды Любителей, всѣ члены имѣли особыя прозванія. Пушкина называли Сверчокъ, и подъ этимъ псевдонимомъ (Св..ч.к.) онъ напечаталъ въ «Сынѣ Отечества» 1818 года посланіе Мечтателю. Подробности, сообщаемыя г. Анненковымъ объ этомъ обществѣ, и свѣдѣнія объ Арзамасѣ въ «Мелочахъ изъ запаса памяти» М. А. Дмитріева могутъ служить другъ другу взаимнымъ дополненіемъ. Отношенія Арзамаса къ другимъ литературнымъ обществамъ (стр. 51 — 53) изложены очень-хорошо и вѣрно. Къ сказанному г. Анненковымъ о литературныхъ обществахъ прибавимъ, что Общество Соревнователей Просвѣщенія и Благотворенія, издававшее труды свои періодически подъ названіемъ «Соревнователь» и считавшее въ числѣ своихъ членовъ почти всѣхъ извѣстныхъ литераторовъ, не удостоило этой чести Пушкина. Его не разъ предлагали въ члены общества, но многіе противились его избранію, въ томъ числѣ и предсѣдатель общества, оправдывавшій опасенія сочленовъ и, можетъ-быть, свои собственныя, тѣмъ, что только овцы собираются въ стада, левъ же ходитъ всегда одинъ. Замѣтимъ также, что изъ пяти стихотвореній Пушкина, явившихся въ «Соревнователѣ» и названныхъ г. Анненковымъ (стр. 53), Посланіе Императрицѣ Елизаветѣ пропущено въ его изданіи.

Всѣ эти общества, офиціальныя и неофиціальныя, возникшія въ самое короткое время, существовали весьма-недолго. Г. Анненковъ совершенно-справедливо замѣчаетъ, что причина паденія ихъ — распространеніе литературнаго образованія. «Они уничтожены были (говоритъ авторъ) столько же временемъ, сколько и распространеніемъ круга писателей, вслѣдствіе общаго разлива свѣдѣній и грамотности. Съ увеличеніемъ класса авторовъ, сдѣлались невозможны и тѣ труды сообща, та взаимная передача замысловъ и плановъ литературныхъ, обсужденіе начатыхъ произведеній всѣми голосами, единство направленія, словомъ, всѣ тѣ особенности, которыя заставляютъ старожиловъ, по справедливости, вспоминать съ умиленіемъ объ этой эпохѣ нашего литературнаго образованія. Самъ Пушкинъ, создавшій такъ много читателей на Руси и не менѣе того стихотворцевъ, сильно способствовалъ уничтоженію дружескихъ литературныхъ круговъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сохранилъ до конца своей жизни существенныя, характеристическія черты члена старыхъ литературныхъ обществъ, и уже не имѣлъ симпатіи къ произволу журнальныхъ сужденій, вскорѣ-замѣстившему ихъ и захватившему довольно обширный кругъ дѣйствія» (стр. 54).

Въ 1818 году Пушкинъ познакомился и подружился съ П. А. Катенинымъ, весьма-умнымъ и образованнымъ человѣкомъ, въ которомъ современники, и въ томъ числѣ Пушкинъ, видѣли огромное драматическое дарованіе. Катенинъ, недавно-умершій, приготовилъ для изданія г. Анненкова, по его просьбѣ, записку о своемъ знакомствѣ съ поэтомъ.

Описаніе пріятельскихъ отношеній обоихъ авторовъ много способствуетъ объясненію характера Пушкина. Знакомство ихъ началось довольно-оригинально: поэтъ просто пришелъ къ Катенину и, подавая ему свою трость, сказалъ: «Я пришелъ къ вамъ какъ Діогенъ къ Антисѳену: побей, но выучи!» — «Ученаго учить — портить», отвѣчалъ авторъ «Ольги» (стр. 55). Катенинъ въ самомъ началѣ своего знакомства съ Пушкинымъ помирилъ его съ княземъ Шаховскимъ. Онъ самъ привезъ его къ извѣстному комику, и радушный пріемъ, сдѣланный Шаховскимъ поэту, связалъ дружескія отношенія между ними, которыя, однакожь, не измѣнили мнѣній Пушкина о его произведеніяхъ. О впечатлѣніи, которое Шаховской произвелъ на поэта, г. Анненковъ говоритъ слѣдующее: "Тогдашній посредникъ ихъ записалъ слово-въ-слово любопытный разговоръ, бывшій у него съ Пушкинымъ, когда оба ори возвращались ночью въ саняхъ отъ князя Шаховскаго, Savez-vous, сказалъ Пушкинъ, qu’il est très bon homme au fond? Jamais je ne croirai qu’il ait voulu nuire sérieusement à Ozerow, ni à qui que ce soit. — «Vous l’avez cru pourtant, отвѣчалъ Катенинъ, vous l’avez écrit et publié; voila le mal.» — «Heureusement», возразилъ Пушкинъ, «personne n’а lu ce barbouillage d'écolier; pensez-vous qu’il en sache quelque chose? „Non; car il ne m’en a jamais parlé.“ — Tant mieux, faisons comme lui, et n’en parlons jamais» (стр. 55—56). Катенинъ же помирилъ Пушкина съ Колосовой, дебюты которой поэтъ встрѣтилъ злою эпиграммой, но скоро искупилъ этотъ «злобы мигъ единой» чистосердечнымъ раскаяніемъ и восторгомъ, высказанными въ извѣстномъ посланіи къ Катенину: «Кто мнѣ пришлетъ ея портретъ» (т. II, стр. 289). Любопытныя письма Пушкина къ Катенину, сообщаемыя г. Анненковымъ (т. I, стр. 58—61) лучше всего объясняютъ ихъ отношенія и благородство нравственной физіономіи поэта. Записка Катенина о его знакомствѣ съ Пушкинымъ была однимъ изъ послѣднихъ его трудовъ: Катенинъ скончался въ маѣ 1853 года въ своей костромской деревнѣ. Воспоминаніе о немъ, напечатанное въ «Сѣверной Пчелѣ» 1853 года (№ 192, стр. 767 и 868) и Біографическая записка о Катенинѣ П. А. Плетнева, напечатанная въ «Извѣстіяхъ Императорской Академіи Наукъ» 1854 года (томъ III, листы 1, 2 и 3) также заключаютъ въ себѣ нѣкоторыя свѣдѣнія о его отношеніяхъ къ Пушкину. Доказательствомъ уваженія Пушкина и къ личности Катенина и къ его вялымъ, натянутымъ произведеніямъ, можетъ служить статья поэта о его сочиненіяхъ, напечатанная въ «Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду» 1833 года, пропущенная первымъ изданіемъ «Сочиненій» Пушкина, но перепечатанная г. Анненковымъ (т. V, стр. 551—553).

Пребываніе Пушкина на югѣ Россіи изложено у г. Анненкова весьма-удовлетворительно. Нѣсколько отрывковъ изъ неизданныхъ еще писемъ поэта къ брату и Б., представляютъ множество любопытныхъ и совершенно-новыхъ подробностей объ образѣ жизни, занятіяхъ и впечатлѣніяхъ Пушкина во время пребыванія въ Кишиневѣ и Одессѣ. Къ сообщаемому г. Анненковымъ о жизни поэта въ Кишиневѣ прибавимъ только, что видъ дома, который занималъ Инзовъ и въ которомъ жилъ Пушкинъ, приложенъ къ «Одесскому Альманаху» на 184*0 годъ. Поэтъ скоро свыкся съ своимъ новымъ положеніемъ, хотя часто вспоминалъ о Петербургѣ, гдѣ оставалось много близкихъ его сердцу. Несмотря на новость и разнообразіе впечатлѣній, онъ чувствовалъ свое одиночество. Шумъ и пестрота города ему, однакожь, понравились, и онъ мало-помалу примирился съ новымъ образомъ жизни.

«Частыя отлучки Пушкина изъ Кишинева (говоритъ г. Анненковъ) еще освѣжали для него удовольствія полу-азіатскаго и полу-европейскаго общества. Въ этихъ отлучкахъ, а можетъ быть и въ сношеніяхъ своихъ съ пестрымъ и разнохарактернымъ населеніемъ его, Пушкинъ встрѣтилъ то загадочное для насъ лицо, или тѣ загадочныя лица, къ которымъ въ разныя эпохи своей жизни, обращалъ пѣсни, исполненныя нѣжнаго воспоминанія, ослабѣвшаго потомъ, но сохранившаго способность возставать, при случаѣ, съ новой и большей силой. Кто не знаетъ этихъ чистыхъ созданій его лиры: Подъ небомъ голубымъ страны своей родной (1825), О, если правда, что въ ночи (1828), Для береговъ отчизны дальней (1830)». (Стр. 84).

Г. Анненковъ полагаетъ, что эти три стихотворенія, «будучи взяты всѣ вмѣстѣ, представляютъ одну трехчленную лирическую пѣснь, обращенную къ какому-то неизвѣстному лицу, или, можетъ-быть, къ двумъ неизвѣстнымъ лицамъ, умершимъ за границей, и что это однѣ изъ всѣхъ пѣсенъ Пушкина, жизненнаго источника которыхъ отъискать весьматрудно». (Стр. 195).

Постараемся разрѣшить эти недоразумѣнія.

Загадочное лицо, о которомъ говоритъ г. Анненковъ, есть, по всей вѣроятности, г-жа Ризничъ. О ней упоминаетъ К. П. Зеленецкій въ своей статьѣ О пребываніи А. С. Пушкина въ Кишиневѣ и Одессѣ («Москвитянинъ» 1854 г., № 9, Смѣсь). Этими свѣдѣніями г. Анненковъ не воспользовался также, какъ и Выдержками изъ дневника воспоминаніи о Пушкинѣ и другихъ современникахъ, В. П. Горчакова, жившаго въ Кишиневѣ въ одно время съ Пушкинымъ («Москвитянинъ», 1850 г.) «Вечера свои въ Одессѣ (говоритъ г. Зеленецкій) Пушкинъ проводилъ, по-большей-части, въ обществѣ. Въ то время у графа (Воронцова) бывали танцовальные вечера но два раза въ недѣлю. Нашъ поэтъ былъ непремѣннымъ ихъ посѣтителемъ. Пушкинъ бывалъ еще у негоціанта Ризничъ. Здѣсь молодая жена хозяина, человѣка уже не первыхъ лѣтъ, составляла душу общества. Она была родомъ изъ Генуи, славилась красотой и страстно любила играть въ карты. Пушкинъ съ своими друзьями бывалъ у ней довольно-часто, игралъ, волочился за хозяйкой. Не къ ней ли написано стихотвореніе: „На языкѣ, тебѣ невнятномъ“? Г-жа Ризничъ вскорѣ потомъ уѣхала за границу, гдѣ и умерла» (стр. 11).

Послѣ этихъ строкъ понятнѣе приводимые г. Анненковымъ намеки изъ рукописей поэта, свидѣтельствующихъ, что упомянутыя три стихотворенія не принадлежатъ къ области чистаго вымысла. Надъ первымъ изъ нихъ «Подъ небомъ голубымъ страны своей родной» поставлено въ рукониси: 29 іюля 1826 года, а внизу написано:

«Усл… о см. 25.

«У. о. с. Р. И. М. К. Б.: 24». (Стр. 195).

Г. Анненковъ читаетъ первыя слова въ обѣихъ строчкахъ слѣдующимъ образомъ: «Услышалъ о смерти», что подтверждается и слѣдующими стихами элегіи:

Изъ равнодушныхъ устъ я слышалъ смерти вѣсть,

И равнодушно ей внималъ я (T. II, стр. 385);

но буквы и цифры оставляетъ безъ объясненія. Полагаемъ, что первая изъ этихъ буквъ означаетъ фамилію названной выше особы, и что начало второй строки можно читать слѣдующимъ образомъ: Услышалъ о смерти Ризничъ; цифры же, вѣроятно, означаютъ день этого извѣстія и первоначальнаго созданія стихотворенія, которое въ рукописи имѣетъ заглавіе 26-го іюля 1826 года (T. II, стр. 409), означающее, быть-можетъ, время окончательной его отдѣлки. Предположенія наши подтверждаются еще и тѣмъ, что въ рукописи первый стихъ элегіи былъ слѣдующій:

Подъ небомъ сладостнымъ Италіи своей…

Г. Анненковъ говоритъ, «что это былъ, такъ сказать, настоящій стихъ, ближе выражавшій самую мысль поэта, но онъ не имѣлъ риѳмы въ соотвѣтствующемъ ему третьемъ стихѣ, почему и перемѣненъ на тотъ, который теперь стоитъ въ началѣ пьесы» (T. I, стр. 196). Весьма-вѣроятно, что къ тому же лицу относится и сонетъ В. Туманскаго На кончину Р.... посвященный Пушкину и написанный въ іюлѣ же 1825 года въ Одессѣ («Сѣверная Лира» на 1827 годъ, альманахъ, изданный Раичемъ и Ознобишинымъ).

Такую же близкую связь съ дѣйствительностью представляетъ помарка въ рукописи слѣдующей строфы въ стихотвореніи Заклинаніе, возстановленной, однакожъ, въ обоихъ посмертныхъ изданіяхъ сочиненій Пушкина:

«Явись, возлюбленная тѣнь,

Какъ ты была передъ разлукой:

Блѣдна, хладна, какъ зимній день,

Искажена послѣдней мукой.

Приди, какъ дальняя звѣзда,

Какъ легкій звукъ иль дуновенье,

Иль какъ ужасное видѣнье,

Мнѣ все равно: сюда, сюда!..» (T. И, стр. 451).

«Подобнымъ уничтоженіямъ (замѣчаетъ г. Анненковъ) подвергались у Пушкина или дѣйствительно слабыя мѣста пьесъ, или такія, которыя содержаніемъ своимъ уже слишкомъ рѣзко и очевидно выражали задушевныя мысли его самого» (T. I, стр. 196). Въ третьемъ изъ названныхъ нами стихотвореній искренность воспоминаній поэта высказывается вполнѣ, ничего не оставляя для вымысла. Онъ хотѣлъ-было замаскировать дѣйствительность, и началъ элегію такъ:

Для береговъ чужбины дальной

Ты покидала край родной;

но это начало противорѣчило бы всему характеру и содержанію стихотворенія, и потому Пушкинъ тотчасъ же сдѣлалъ поправку, но рѣшился не печатать элегіи, явившейся въ свѣтъ уже по смерти поэта. Напомнимъ читателямъ это чистое, безукоризненное произведеніе, особенно-многозначительное, какъ страница задушевной его исповѣди:

«Для береговъ отчизны дальной

Ты покидала край чужой;

Въ часъ незабвенный, въ часъ печальный

Я долго плакалъ предъ тобой.

Мои хладѣющія руки

Тебя старались удержать;

Томленья страшнаго разлуки

Мой стонъ молилъ не прерывать.

Но ты отъ горькаго лобзанья

Свои уста оторвала;

Изъ края мрачнаго изгнанья

Ты въ край иной меня звала.

Ты говорила: въ день свиданья

Подъ небомъ вѣчно голубымъ,

Въ тѣни оливъ, любви лобзанья

Мы вновь, мой другъ, соединимъ.

Но тамъ, увы! гдѣ неба своды

Сіяютъ въ блескѣ голубомъ,

Гдѣ подъ скалами дремлютъ воды,

Заснула ты послѣднимъ сномъ.

Твоя краса, твои страданья

Исчезли въ урнѣ гробовой —

Исчезъ и поцѣлуй свиданья…

Но жду его: онъ за тобой.»

Вѣроятно, о той же самой женщинѣ говоритъ Пушкинъ въ слѣдующемъ неизданномъ письмѣ къ А. А. Б. отъ 29 іюня 1824 года изъ Одессы. Въ «Матеріалахъ» явились три небольшіе отрывка изъ этого любопытнаго письма (стр. 104, 162 и 187—188), и потому приводимъ его начало съ сообщенной намъ копіи:

«Милый Б., ты ошибся, думая, что я сердитъ на тебя. Лѣнь одна мнѣ помѣшала отвѣчать на послѣднее твое письмо (другаго я не получалъ). Б. — другое дѣло. Съ этимъ человѣкомъ опасно переписываться. Гораздо веселѣе его читать. Посуди самъ: мнѣ случилось когда-то(?) быть влюблену безъ памяти. Я обыкновенно въ такомъ случаѣ пишу элегіи, какъ другой. Но пріятно ли вывѣшивать напоказъ…? Богъ тебя проститъ, но ты осрамилъ меня въ нынѣшней „Звѣздѣ“, напечатавъ три послѣдніе стиха моей элегіи {

Эта элегія („Рѣдѣетъ облаковъ летучая гряда“) напечатана въ „Полярной Звѣздѣ“ 1824 г. (стр. 198). Три послѣдніе стиха элегіи, о которыхъ говоритъ Пушкинъ, и которые выпущены во всѣхъ позднѣйшихъ изданіяхъ элегіи (въ изданіи г. Анненкова они помѣщены въ примѣчаніяхъ) слѣдующіе:

„Когда на хижины сходила ночи тѣнь,

И дѣва юная во мглѣ тебя искала,

И именемъ своимъ подругамъ называла“.}. Чортъ дернулъ меня написать еще некстати о бахчисарайскомъ фонтанѣ какія-то чувствительныя строчки, и припомнить тутъ же элегическую мою красавицу. Вообрази мое отчаяніе, когда я увидѣлъ ихъ напечатанными! Журналъ можетъ попасть въ ея руки; что жь она подумаетъ, видя, съ какой охотою бесѣдую объ ней съ однимъ изъ петербургскихъ моихъ пріятелей? Обязана ли она знать, что она мною не названа, что письмо распечатано и напечатано Б., что элегія доставлена тебѣ Богъ-знаегъ кѣмъ, и что никто не виноватъ. Признаюсь, одной мыслью этой женщины дорожу я болѣе, чѣмъ мнѣніями всѣхъ журналовъ на свѣтѣ… Голова у меня закружилась, я хотѣлъ просто напечатать въ Вѣстникѣ Европы (единственный журналъ, на котораго не имѣю права жаловаться), что Б. не былъ въ правѣ пользоваться перепискою двухъ частныхъ лицъ, еще живыхъ, безъ согласія ихъ собственнаго. Но, перекрестясь, предалъ все это забвенію. Отзвонилъ, и съ колокольни долой».

Изъ этого письма можно заключить, что стихотвореніе Иностранкѣ («На языкѣ тебѣ невнятномъ»), о которомъ упоминаетъ г. Зеленецкій, писано къ другому лицу. Г. Анненковъ сообщаетъ слѣдующее характеристическое обстоятельство, сопровождавшее появленіе этого стихотворенія. Иностранка, имя которой тоже не сохранилось у насъ, на Руси, замѣчательна еще характеристической подробностью, касающейся Пушкина. Послѣ двухлѣтняго знакомства, она узнала, что Пушкинъ — поэтъ только по стихотворенію: На языкѣ тебѣ невнятномъ, вписанному въ ея альбомъ уже при разставаніи. «Что это значитъ?» спросила она у Пушкина. «Покажите это за границей любому русскому и онъ вамъ скажетъ!» отвѣчалъ Пушкинъ (T. I, стр. 85). Вообще никто тщательнѣе Пушкина не скрывалъ, особенно въ обществѣ, своего званія поэта.

Къ числу стихотвореній Пушкина, въ которыхъ отразилась исторія его сердца, и отчасти имѣющихъ связь съ упомянутыми выше, принадлежатъ: Гречанкѣ (T. II, стр. 329). Элегія «Простишь ли мнѣ ревнивыя мечты» (стр. 340), Ненастный день потухъ (стр. 341), Ночь (стр. 322), желаніе славы (стр. 385), Сожженное письмо (стр. 386), Къ ***: «Я помню чудное мгновенье» (стр. 389), Отвѣтъ Ѳ. Т. (стр. 418), Каковъ я прежде былъ (стр. 445) и пр. Во всѣхъ этихъ произведеніяхъ необыкновенная искренность поэта соединяется съ величайшею осторожностью бъ избѣжаніи всего, что слишкомъ-ясно говорило бы о дѣйствительности событій. Въ примѣръ такой осторожности г. Анненковъ разсказываетъ исторію созданія превосходнаго стихотворенія Воспоминаніе («Когда для смертнаго умолкнетъ шумный день»), имѣющаго, какъ увидимъ, нѣкоторую связь съ произведеніями, названными выше.

«Эта уединенная исповѣдь (говоритъ г. Анненковъ), открывающая читателю, по-видимому, всѣ душевныя тайны поэта, останавливается тамъ, гдѣ, вмѣсто общаго выраженія чувства человѣческаго, должно явиться выраженіе чувства отдѣльнаго лица. Пьеса принадлежитъ къ 1828 году. Сѣмена, брошенныя суетой свѣта и собственными погрѣшностями — вырастаютъ часами томительнаго бдѣнія въ ночи, муками и слезами раскаянія. Съ чуднымъ двоестишіемъ:

„И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строкъ печальныхъ не смываю“,

кончается исповѣдь для свѣта, но Пушкинъ еще продолжаетъ ее, уже не изъ потребности творчества, а изъ потребности высказаться и полнѣе опредѣлить себя. Нѣсколько замѣчательныхъ строфъ посвящаетъ онъ еще разбору своей жизни; но эти строфы, какъ представляющія частныя подробности, уже выпускаются изъ печати» (стр. 197). Заимствуемъ изъ «Матеріаловъ» окончаніе этого стихотворенія въ которомъ, уже извѣстныя намъ задушевныя воспоминанія поэта принимаютъ самые свѣтлые, неподражаемо-прекрасные образы:

«Я вижу въ праздности, въ неистовыхъ пирахъ,

Въ безумствѣ гибельной свободы,

Въ неволѣ, въ бѣдности, въ чужихъ степяхъ

Мои утраченные годы!

Я слышу вновь друзей предательскій привѣтъ

На играхъ Вакха и Киприды,

И сердцу вновь наноситъ хладный свѣтъ

Неотразимыя обиды.

И нѣтъ отрады мнѣ — и тихо предо мной

Встаютъ два призрака младые,

Двѣ тѣни милыя — два данные судьбой

Мнѣ Ангела, во дни былые!

Но оба съ крыльями и съ пламеннымъ мечомъ.

И стерегутъ… и мстятъ мнѣ оба,

И оба говорятъ мнѣ мертвымъ языкомъ

О тайнахъ вѣчности и гроба!

19 мая 4828. (T. I, стр. 197).

Съ переселеніемъ Пушкина изъ Одессы въ Михайловское, въ 1824 году, начинается для него новый періодъ жизни и творчества. Пылъ молодости прошелъ: Пушкину было уже двадцать-пять лѣтъ, и сознаніе своихъ силъ открывало ему новую, самостоятельную дѣятельность, неподчинявшуюся никакимъ постороннимъ вліяніямъ. Въ числѣ остроумныхъ и весьма-вѣрныхъ сужденій, разсѣянныхъ въ «Матеріалахъ», особеннаго вниманія заслуживаютъ мысли г. Анненкова о вліяніи Байрона на музу нашего поэта. «Люди (говоритъ авторъ), слѣдившіе вблизи за постепеннымъ освобожденіемъ природнаго генія въ Пушкинѣ, очень хорошо знаютъ, почему такъ охотно я съ такой радостью преклонился онъ предъ Британскимъ поэтомъ. Байронъ былъ указателемъ пути, открывавшимъ ему весьма дальную дорогу и выведшимъ его изъ того Французскаго направленія, подъ которымъ онъ находился въ первые два года своей дѣятельности. Разумѣется, все, что впослѣдствіи говорено было объ общей настроенности вѣка, о духѣ Европейскихъ литературъ, имѣло свою долю истины; но ближайшая причина Байроновскаго вліянія на Пушкина состояла въ томъ, что онъ одинъ могъ ему представить современный образецъ творчества. По-Нѣмецки Пушкинъ не читалъ, или читалъ тяжело; перевѣсъ оставался на сторонѣ Британскаго лирика. Въ немъ почерпнулъ онъ уваженіе къ образамъ собственной фантазіи, на которые прежде смотрѣлъ легко и поверхностно; въ немъ научился художественному труду и пониманію себя. Байронъ вложилъ могущественный инструментъ въ его руки: Пушкинъ извлекъ имъ впослѣдствіи изъ міра поэзіи образы, нисколько непохожіе на любимыя представленія учителя. Послѣ трехъ лѣтъ родственнаго знакомства, направленіе и пріемы Байрона совсѣмъ пропадаютъ въ Пушкинѣ; остается одна крѣпость развившагося таланта: обыкновенный результатъ сношеній между истинными поэтами! Нельзя сказать даже, чтобы одинъ Байронъ исключительно присутствовалъ при этомъ процессѣ развитія художественныхъ силъ. Рядомъ съ нимъ стоялъ, въ эту эпоху, А. Шенье, которымъ Пушкинъ восхищался почти столько же, сколько и первымъ. Пушкинъ прежде всѣхъ въ Россіи заговорилъ объ А. Шенье, и, конечно, одинъ изъ первыхъ въ Европѣ вполнѣ угадалъ прелесть его нѣжныхъ произведеній, особенно антологическихъ, гдѣ обычное щегольство его замѣнено истиннымъ изяществомъ. Слѣдуетъ вспомнить, что въ шумѣ, который производили тогда элегіи Ламартина, одно это обстоятельство показываетъ, какъ мало подчинялся Пушкинъ вообще шуму, хотя бы онъ шелъ издалека. Нѣкоторые изъ пріятелей его печатали и писали ему о Ламартинѣ съ жаромъ убѣжденія, не находя въ немъ, однакожъ, ни малѣйшаго отголоска на все ихъ увлеченіе. Можно сказать съ достовѣрностію, что очень долгое время Пушкинъ восхищался у насъ произведеніями А. Шенье совершенно уединенно. Совсѣмъ тѣмъ, и Байронъ и Шенье играли одинаковую роль въ жизни нашего поэта: это были помѣтки его собственнаго прибывающаго таланта; ступени, по которымъ онъ восходилъ къ полному проявленію своего генія». (T. I, стр. 101.) Глубокое изученіе Шекспира, разоблачивъ передъ Пушкинымъ всѣ недостатки Байрона, всю неестественность его героевъ, вдругъ измѣнило сужденія поэта о бывшемъ властителѣ его думъ. Сужденія эти, высказанныя въ письмѣ по поводу «Бориса Годунова», особенно-замѣчательны какъ по своей вѣрности и самостоятельности, такъ и по сравненію съ непосредственно имъ предшествовавшимъ безусловнымъ поклоненіемъ Байрону. Вотъ что писалъ о немъ Пушкинъ уже въ 1825 году: