Лудовик Ариосто. Неистовый Роланд. Введение (Уваров) — ДО

НЕИСТОВЫЙ РОЛАНДЪ.

Переводъ съ италіанскаго

СЕРГІЯ УВАРОВА.

Изданіе журнала «Пантеонъ Литературы».

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Паровая Типо-Литографія Муллеръ и Вогельманъ, Невскій, д. 148.

1891.

ВВЕДЕНІЕ.

Предки Лудовика Аріосто были уроженцы Болоньи. Въ Болонской коммунѣ Піаноро находятся помѣстье и поселокъ Аріосто, давшіе фамильное имя роду нашего поэта. Маркизъ Феррары Обиццо IV-й влюбился въ Липну (Олилопію) изъ Болоньи, дочь Джакопа Аріосго. увезъ ее въ Феррару въ первыхъ годахъ XIV столѣтія, и имѣлъ отъ нея тринадцать сыновей, изъ коихъ трое были маркизами Феррары; на смертномъ одрѣ онъ узаконилъ бракомъ связь съ нею. Братья Липпы послѣдовой за нею. и отъ нихъ ведется феррарская отрасль рода Аріостовъ, родоначальникомъ и главою котораго считается Бонифаччо (Bonifaccio). Линія эта, а съ нею и потомство нашего поэта пресѣклись въ 1756-мъ году.

(Citadella (Luigi Napoleone) Memorie stoviche della nobile famiglia Ariosti, и его-же: Appunti iutorno agli Ariosti di Ferrara, coll’albero genealogico della nobil famiglia Ariosti, ramo di Ferrara. Ferr. 1874 см еще Pompejo Lita: Ariosti di Bologna).

Въ 1469-мъ году Императоръ Фридрихъ III-й, въ бытность свою въ Феррарѣ, даровалъ тремъ братьямъ Аріосто, Франческо, Лудовику. и Николо, и ихъ нисходящимъ титулъ графовъ священнаго Латеранскаго дворца (Sacri Palatii Lateranensis) и святѣйшей Римской Имперіи, съ правомъ поверхъ герба ихъ фамиліи (три серебрянныя полосы въ синемъ полѣ) носить въ золотомъ полѣ чернаго орла съ вѣнцомъ.

Въ 1473-мъ году, герцогъ Феррары Эрколэ І-й назначилъ Николо Аріоста комендантомъ въ Реджо (Capitaneus civitatellae Regiae). Въ томъ же году Николо Аріосто ясени лея на Даріи, дочери нобиле того же города Габріеля Малагуцци, врача и хорошаго поэта, и Таддеи (Taddea) Валери, изъ древняго благороднаго дома въ Пармѣ.. Нашъ поэтъ говорилъ, что получилъ даръ поэзіи отъ чрева матери. Онъ родился въ этомъ же городѣ въ домѣ Малагуцци, 8-го сентября 1474 года, старшимъ изъ 4-хъ братьевъ и 5 сестеръ, крещенъ въ церкви Іоанна Крестителя и внесенъ тамъ же въ церковные списки. (Ludovicus lohaimes filius D. Nicolai de Ariostis). Къ Реджо, своему гнѣзду родному, Аріосто всегда хранилъ горячую любовь, которую выразилъ во многихъ своихъ пѣсняхъ. (См. напр. Неист. Рол. III, 39). Мы имѣемъ много біографій творца Неистоваго Роланда. Вотъ нѣкоторыя изъ нихъ:

Во-первыхъ три, такъ называемыя классическія.

Giambatista Pigna, Ferrarese (1529—1575). I romanzi divisi in tre parti ne’quali della poesia e della vita dell’Ariosto con nuovo modo si parla; вновь издана въ Миланѣ, 1879. Пиньа былъ въ тѣсной дружбѣ съ сыномъ поэта Виргиніемъ (Virginio), который самъ оставилъ записки, какъ матеріалы для жизнеописанія отца. Этой дружбѣ мы, быть можетъ, обязаны нѣкоторыми характеристическими чертами въ этой біографіи. Въ ней же находится знаменитый анекдотъ, свидѣтельствующій о рѣдкой наблюдательности поэта, и о ранней наклонности его къ драмѣ, какъ однажды Аріосто, еще мальчикъ, на незаслуженные упреки отца хранилъ упорное молчаніе, а когда затѣмъ братъ его Габріель спросилъ его, почему, не будучи виноватъ, онъ не оправдывался, въ отвѣтъ брату признался, что, обдумывая роль раздраженнаго старика, онъ вслушивался въ слова отца, слѣдилъ за ходомъ возрастающаго негодованія, и какъ много лѣтъ спустя все тогда выслушанное Аріосто переложилъ на стихи и вложилъ въ уста сердитаго Эрифила въ комедіи своей La Cassaria (ларчикъ).

Simone Fornari: Vita di Lodovico Ariosto, Venez. 1568. Много говорить о любовныхъ похожденіяхъ Аріосто, за что его упрекаетъ въ нескромности одинъ изъ новѣйшихъ біографовъ — Angelo Fabroni.

Girolamo Garofolo, сынъ знаменитаго живописца Бенвенуто Тизи: Vita di Lodovico Ariosto, помѣщена въ Венеціанскомъ изданіи Неистоваго Роланда 1584 г.

Эти три біографіи появились еще въ столѣтіи нашего поэта, и авторы ихъ могли пользоваться словесными передачами отъ родственниковъ и друзей.

Изъ позднѣйшихъ можно еще привесть:

Girolamo Baruffaldi: Vita di Lodovico Ariosto, Ferr, 1807, богатая розысканіями и тщательно собранными документами, имъ впервые открытыми и изданными.

Antonio Panizzi, the Life of Ariosto, въ его изданіи Неистоваго Роланда, Лонд. 1834 г.

М. А. Mazuy, La vie de l’Arioste, передъ его переводомъ Неист. Роланда, Парижъ, 1839 г.

Francesco Barbi Cinti, Vita di Lod. Ariosto desunta da’suoi pin accreditati biografî antichi e modérai, corredata di note e documenti inediti, Ferr. 1874.

Отецъ нашего поэта часто мѣнялъ служебные посты; такъ, въ 1481-мъ году онъ переведенъ былъ комендантомъ же въ Ровиго; въ 1489 въ томъ же чинѣ въ Модену; одно время онъ былъ намѣстникомъ герцога въ Романіи; но, хотя состоялъ въ родствѣ съ герцогскимъ домомъ, и пользовался милостями своего государя, человѣкъ нрава тяжелаго и крутаго, онъ до того былъ неуживчивъ, что принужденъ былъ, наконецъ, отказаться отъ службы, и поселился въ домѣ тестя, домѣ, существующемъ еще и въ настоящее время. Строгость недовольнаго отца тяготѣла надъ его семействомъ и могла бы отравить молодые годы будущаго великаго поэта, если бы природа не надѣлила его удѣломъ истиннаго любимца музъ, неистощимою веселостью. Въ этомъ же городѣ молодой Аріосто посѣщалъ, прямо противъ дѣдовскаго дома, школу знаменитаго въ то время Luca della Ripa, прозваннаго «magister syllabarum», у котораго обучался элементамъ грамматики. Товарищемъ его въ этой школѣ былъ извѣстный впослѣдствіи латинскій поэтъ Эрколэ Строцци, съ которымъ онъ остался друженъ во всю жизнь. — Въ 1487-мъ году молодой Аріосто началъ изучать метрику у того же учителя. Объ успѣхахъ своихъ въ латыни онъ говоритъ самъ въ 6-й сатирѣ (посвященной кардиналу Пьеру Бембо), что на двадцатомъ году жизни онъ съ трудомъ понималъ латинскій переводъ Эзоповыхъ басенъ. Такое признаніе слѣдуетъ впрочемъ признать не болѣе какъ за шутку, которая не выноситъ критики. Такъ, при открытіи ученія въ его школѣ, Аріосто, еще мальчикъ, произнесъ латинскую рѣчц удивившую всѣхъ ученыхъ слушателей, которые тогда уже предсказали будущую славу молодаго оратора. Рѣчь была на тему — «что долженъ дѣлать человѣкъ, и какъ жить, чтобъ стать мудрымъ и великимъ мужемъ». Наконецъ его латинскія поэзіи опровергаютъ вышеприведенную выходку нашего поэта: равнѣйшія изъ нихъ принадлежатъ послѣднимъ годамъ XV-го ст., когда еще нашему поэту далеко не было двадцати лѣтъ. — Поэтическое вдохновеніе посѣтило его въ раннихъ лѣтахъ, и проявилось въ драматическихъ попыткахъ, какъ это часто бываетъ съ геніальными дѣтьми. Въ отсутствіи родителей юный поэтъ любилъ одѣвать братьевъ и сестеръ въ разное тряпье, какое только попадалось подъ руку, и розыгрывать съ ними имъ сочиненныя сцены. Такъ, въ Моденѣ, гдѣ отецъ его былъ комендантомъ, когда поэту было не болѣе 14-ти лѣтъ, онъ розыгралъ съ братьями и сестрами имъ же драматизированный эпизодъ Пирама и Тизбы. Этотъ разъ молодые актеры выступили предъ зрителями, въ числѣ ихъ и предъ строгимъ отцомъ. Всѣ зрители были поражены звучностью стиховъ, необыкновенными мыслями и картинами этого дѣтскаго произведенія, перваго опыта на томъ поприщѣ, на которомъ, при иныхъ обстоятельствахъ, Италія могла бы имѣть въ Аріосто своего Шекспира, первой пробы глубокаго и живаго драматизма, проявляющагося въ столькихъ мѣстахъ его безсмертной поэмы.

Однако, какъ ни радовался отецъ успѣхамъ сына, онъ не думалъ дѣлать изъ него поэта, а избралъ для него карьеру, какъ ему казалось, болѣе прибыльную, именно: адвокатуру, занятіе какъ нарочно самое ненавистное для свѣтлыхъ умовъ того вѣка въ Италіи. Какъ ни умолялъ отца бѣдный начинающій поэтъ, старый Аріосто поставилъ на своемъ и принудилъ сына поступить въ Феррарскій университетъ для изученія законовъ подъ руководствомъ Джованни Садолета, славнаго въ то время юриста. Это было въ 1489-мъ году, когда нашему поэту едва минуло 16 лѣтъ. Онъ конечно повиновался, но въ стихахъ и латинскихъ и итальянскихъ выражалъ, какъ неохотно переходилъ отъ классиковъ къ чтенію скучныхъ текстовъ и глоссъ, какое онъ ощущалъ отвращеніе отъ варварской латыни входу у тогдашнихъ юристовъ, — ничто не помогло: Аріосто поступилъ въ университетъ, и въ своей духовной, въ 1492-мъ году, неумолимый отецъ записалъ его студентомъ правъ (begum scholarem). Въ шестой своей сатирѣ, адресованной кардиналу Бембо, нашъ поэтъ жалуется, что отецъ цѣлыхъ пять лѣтъ продержалъ его надъ противными титлами и глоссами, къ которымъ пригналъ его шпорами, коломъ и копьемъ (con isproni, spiedie, lancie). Наконецъ, послѣ долгихъ мучительныхъ лѣтъ, наступилъ часъ освобожденія; въ 1494-мъ году отецъ уступилъ посредничеству племянника своего Пандольфа и снялъ съ угнетеннаго поэта тяжелое ярмо тогдашняго правовѣдѣнія. За такое благодѣяніе, Аріосто, въ 7-й сатирѣ, называетъ, столь удачно вступившагося за него Пандольфа, не родственникомъ только, не только братомъ и другомъ, но душою, всей душою своей (anima mia, non mozza, no, ma intiera). Теперь онъ могъ свободно предаться своимъ любимымъ занятіямъ. Впрочемъ и въ тяжкую юридическую годину, музы и веселость не покидали своего любимца; сидя за corpus juris, Аріосто усердно писалъ стихи, и успѣлъ написать двѣ комедіи: La cassaria (ларчикъ) стихами, и прозою (впослѣдствіи переложенную на стихи), и J suppositi (подложные). Съ счастливаго этого года (1494), Аріосто, на 20-мъ году жизни, всецѣло предался изученію классиковъ, подъ руководствомъ знаменитаго гуманиста Сполетинца Григорія Элліо, или Элладіо (Elladio da Spoleto), къ которому онъ навсегда сохранилъ благодарную память. Пять лѣтъ продолжалось ученіе; но въ 1499-мъ году Элладіо былъ вызванъ въ Милана., въ качествѣ наставника сына герцога Лудовика Моро Франческо, чтобы въ томъ же году послѣдовать за сверженнымъ герцогомъ во Францію. Утрата любимаго и искуснаго учителя, какъ ни была грустна, не остановила успѣховъ нашего поэта; онъ остался вѣренъ приданному направленію, и, какъ истый сынъ вѣка возрожденія, жилъ и дышалъ поэзіею древнихъ. Такъ прошли нѣсколько счастливыхъ лѣтъ, которые онъ провелъ частью въ домѣ отца, частью, по сосѣдству любимаго своего Реджо, въ Мауриціано, прекрасной виллѣ, принадлежавшей Малагуцци, родственникамъ его матери.

Въ 1500 году умеръ отецъ поэта. Какъ ни былъ суровъ старый Аріосто, нашъ поэтъ былъ глубоко огорченъ его смертью и памяти отца, любимаго, сколь ни былъ строгъ онъ, посвятилъ много латинскихъ стиховъ, сохранившихся и до-нынѣ. За смертью отца послѣдовала вскорѣ и смерть того Пандольфа, которому нашъ поэтъ былъ обязанъ возможностью посвятить себя любимымъ занятіямъ. Поэтъ остался одинъ главой дома; двадцатипятилѣтнему молодому человѣку предстояли заботы и хлопоты, о которыхъ онъ никогда не думалъ, и не могъ думать: выдавать замужъ пятерыхъ сестеръ, давать приличное воспитаніе четыремъ братьямъ, и все это при очень скудныхъ средствахъ и едва ли не съ грустной перспективой разстаться надолго съ любимыми занятіями. Но и здѣсь ясная веселость не измѣнила ему, и вынесла его, хотя онъ по временамъ до того упадалъ духомъ, что взывалъ къ паркамъ прекратить нить его дней (che la сocca al suo fil fesse la Parca). Въ тотъ же роковой для поэта годъ, смерть похитила и учителя его Элладіо. Все накопившееся горе онъ вылилъ въ стихахъ на обоихъ языкахъ, въ стихахъ, которые по сладкой звучности сравниваютъ съ мелодіями Моцарта. Не одну только печаль въ стихахъ этихъ выражалъ Аріосто, и любовь занимаетъ видное мѣсто въ его лирикѣ, въ такъ наз. opere minori, вышедшихъ въ свѣтъ въ 1546-году, много лѣтъ послѣ смерти поэта. Слава его Роланда помѣшала, даже въ Италіи, его значенію, какъ лирическаго поэта, хотя его канцоны, элегіи, мадригалы, сонеты даютъ ему и на этомъ поприщѣ выдающееся мѣсто. Впрочемъ, именно его лирика обратила на него вниманіе двора. Въ 1502-мъ году онъ написалъ эпиталомъ на бракосочетаніе герцога Феррары Альфонса I-го Эсте съ Лукреціею Ворджія (Carme catulliano per le nozze di Lucrezia Borgia e Alfonso primo d’Este), и вскорѣ послѣ, въ томъ же году, онъ былъ назначенъ комендантомъ Каноссы (Capitano della Rocca di Canossa). Весь этотъ годъ онъ прожилъ въ любимомъ Реджо, или въ окрестностяхъ, и все пережитое описалъ въ 5-й сатирѣ.

Въ 1503-мъ году Аріосто поступилъ на службу къ брату герцога Альфонса, къ кардиналу Ипполиту. У Полидори можно прочесть характеристику обоихъ братьевъ; нравы ихъ, особенно Ипполитовы, далеко не образцовые. Здѣсь впрочемъ не мѣсто распространяться объ этомъ; лучше постараемся вникнуть въ положеніе Аріоста при дворѣ Ипполита, въ отношенія поэта-кліента къ меценату, князю церкви. Если меценатъ имѣлъ къ чему нибудь рѣшительный вкусъ, и къ чему либо ощущалъ особое призваніе, это было къ занятію артиллеріею, которую онъ довелъ до нѣкотораго совершенства. Надо сказать еще, что въ перечнѣ свойствъ кардинала, свойствъ часто весьма мало соотвѣтствующихъ его духовному сану, слишкомъ забываютъ его воинскую дѣятельность и даже подвиги его. Одно вѣрно: онъ не любилъ поэзію, хотя считался, и въ сладкой наивности и самъ считалъ себя знаменитымъ покровителемъ поэтовъ и ученыхъ. Да иначе и быть не могло. Въ вѣкъ Возрожденія, когда даже полуграмотный предводитель наемныхъ войскъ (condottiere) Францъ Сфорца считалъ себя обязаннымъ призрѣвать гуманистовъ и поэтовъ, могъ-ли князь церкви отказать имъ въ высокомъ покровительствѣ? Трудно опредѣлить въ точности, въ какомъ именно званіи состоялъ Аріосто при дворѣ кардинала. Скажемъ — въ качествѣ камергера. Нѣтъ также вѣрныхъ данныхъ о жалованіи поэту-камергеру отъ мецената кардинала. Самъ Ипполитъ пишетъ въ одномъ письмѣ, что Аріосто получаетъ отъ него 240 ливровъ (около 1200 франковъ) въ годъ; а поэтъ во второй сатирѣ говоритъ о 25 скуди въ треть (около 400 фр.), и что эти 25 скуди выдаются ему неохотно и не безъ вычетовъ и разныхъ препирательствъ: наконецъ, что за тяжелую службу онъ изъ милостей кардинала не получалъ еще столько, чтобы сдѣлать себѣ плащъ. И за такія милости Аріосто прослужилъ кардиналу цѣлыя 15 лѣтъ! Разъ только — это было въ 1514-мъ году — онъ отказался ѣхать за нимъ въ Римъ, извиняясь невозможностью на получаемое имъ жалованье прилично содержать себя при Папскомъ дворѣ, да и жалованье это не выдавали ему за два или за три года. Служба тяжелая и скудно вознаграждаемая отрывала его отъ любимыхъ занятій, отъ вѣковаго труда, начатаго съ цѣлью прославить тупаго мецената. Кардиналъ словно продолжалъ въ своихъ отношеніяхъ къ поэту роль его отца, суровой памяти Николо? и строго придерживалъ его за занятіями, поэту въ глубинѣ души противными. Какъ меценатъ, онъ, конечно, хвалился своимъ поэтомъ въ бесѣдахъ съ вельможами и потентатами, но дома онъ говаривалъ не рѣдко, что ему было бы пріятнѣе, еслибъ Мессере Лудовико прилежнѣе занимался дѣломъ, чѣмъ писаньемъ книгъ, хотя онъ не могъ не сознавать, какой блескъ это самое писаніе книгъ придавало его двору. Такъ, при этомъ дворѣ, въ самыхъ покояхъ кардинала, были представлены комедіи Аріоста: la Cassario на карнавалъ 1504 года, и «J supositti» въ 1509. Но потѣхѣ часъ, дѣлу время, — думалъ кардиналъ, и безжалостно отрывалъ поэта отъ его занятій и разсылалъ туда и сюда, съ порученіями, иногда пустыми, — напр. въ Манту у поздравить сестру свою Изабеллу, маркизу Гонзаго, съ рожденіемъ сына, — иногда съ другими далеко не легкими, и даже не безопасными. Такъ, въ 1509 году, Аріосто былъ посланъ въ Римъ къ папѣ Юлію II-му просить субсидій и вспомогательнаго войска противъ Венеціанцевъ, грозно подступавшихъ подъ самую Феррару. Хотя папа, какъ членъ Камбрейской лиги, направленной противъ Венеціи, не могъ отказать въ помощи Феррарскому герцогу, союзнику Франціи, участницѣ въ той же самой лигѣ, тѣмъ не менѣе Феррарскаго посла принялъ очень неохотно, и въ особенности просьбу, съ которою онъ являлся: однако-жъ поэту удалось силою доводовъ и краснорѣчія одолѣть упрямаго владыку; но блестящая побѣда, одержанная кардиналомъ Ипполитомъ надъ Венеціанскимъ флотомъ при Полезеллѣ, на устьяхъ По (подвигъ, воспѣтый въ Неист. Рол. п. III, 57; XV, 2: XL, 4), сдѣлала помощь папы ненужною, и лишила Аріоста плодовъ его дипломатическихъ успѣховъ съ святѣйшимъ отцомъ. Вторичное посѣщеніе Рима въ 1510-мъ году едва не приняло роковой исходъ для нашего поэта. Кардинала Ипполита обвинили предъ папою въ принужденіи оружіемъ капитула Нонантолы избрать себя въ аббата. Не менѣе чѣмъ на кардинала папа былъ раздраженъ и на брата его, Феррарскаго герцога, остававшимся вѣрнымъ союзу съ Франціей), отъ котораго папа уже отступилъ; и такъ папа екскомуницировалъ обоихъ. Ни одинъ изъ прочихъ приближенныхъ герцога не рѣшался ѣхать умилостивлять раздраженнаго Юлія II-го, questa bestia di Papa, какъ называлъ его Бенвенуто Челлини; отважился на подвигъ Аріосто. «Но», пишетъ объ этомъ посольствѣ къ пріятелю кардиналу самъ кардиналъ Ипполитъ, «мой камергеръ (Аріосто) не только не успѣлъ испросить прощенія или добыть что нибудь рѣшительное отъ его святости, а напротивъ ему было повелѣло удалиться немедленно подъ страхомъ быть брошену въ рѣку, съ угрозой, что непремѣнно брошенъ будетъ въ воду всякій изъ моихъ, кто бы дерзнулъ еще явиться предъ нимъ».

Въ седьмой своей сатирѣ Аріосто жалуется, что съ перваго же года понтификата Юлія II-го, и много лѣтъ послѣ, кардиналъ Ипполитъ за скудное и не къ сроку выдаваемое вознагражденіе заваливалъ его разнообразнѣйшими порученіями, безпрестанно разсылалъ какъ какого нибудь гонца, никогда не оставлялъ его на-долго на одномъ мѣстѣ. Объ успѣхѣ въ выполненіи порученій не всѣ біографы Аріоста одного мнѣнія: Форнари напр. пишетъ, что умѣнье не всегда соотвѣтствовало усердію и вѣрности; усердіе же и вѣрность всѣ признаютъ единогласно. Впрочемъ, каковы бы ни были его служебныя и дѣловыя способности, Аріосто былъ принужденъ подчиняться требованіямъ небольшаго двора, при которомъ по сану, связямъ и значительной политической дѣятельности главы, дѣлъ было много, а раздѣленіе труда, по малочисленности состоящихъ при немъ дѣятелей, было не мыслимо. Дворъ мецената, щедраго до расточительности только для одного себя, походилъ на маленькій провинціальный театръ съ претензіями на обширный репертуаръ, такъ что на долю каждаго актера выпадаетъ, кромѣ главной роли, еще двѣ три побочныя; и если въ составъ такой роли, положимъ, посла для поздравленій и тому подобнаго, входили справки, кухонные счеты и такого рода иное, едва-ли было справедливо ставить кому въ особенно тяжкій упрекъ, если онъ не всегда имѣлъ желаемый успѣхъ во всѣхъ такихъ порученіяхъ.

Однако, какъ ни вѣренъ былъ Аріосто своему патрону, какъ ни старался на его службѣ, она" искала" и не могъ не искать какого либо пути, чтобъ выпутаться изъ стѣсненнаго положенія, тяжелаго какъ какой либо заколдованный кругъ. Такъ, въ 1511-мъ году, онъ обращался къ кардиналъ-легату Болоньи, Іоанну Медичи (впослѣдствіи Папа Левъ X-й) за разрѣшеніемъ отъ 3 обѣтовъ и освобожденіемъ отъ принятія рукоположенія (ad tria incompatibilia et de non promovendo ad ordines sacros), съ цѣлью получить пользованіе церковными доходами (benefïcium) Св. Агаты (Sancta Agatha), которые тогдашній настоятель (Arciprete), родственникъ его, хотѣлъ ему уступить. Попытка не имѣла успѣха, а заколдованный кругъ становился все тѣснѣе. Кардиналъ, мало что въ такихъ широкихъ размѣрахъ пользовался и даже злоупотреблялъ его услугами, еще возлагалъ на него услуги брату, герцогу Альфонсу. Въ 1512-мъ году, Аріосто долженъ былъ провожать герцога въ Римъ и раздѣлять всѣ опасности и бѣдствія, чрезъ которыя онъ долженъ былъ пройти, не смотря на данный ему самимъ папою свободный пропускъ. Смерть не разъ грозила и герцогу и его спутнику. Вмѣстѣ съ своимъ высокимъ принципаломъ нашъ поэтъ долженъ былъ спасаться бѣгствомъ, три дня скрываться въ принадлежавшемъ семейству Колонна крѣпкомъ замкѣ Сан-Марино, часто мѣнять одежду, прятаться въ разныхъ лачугахъ и все время ожидать, а подчасъ и слышать за собою погоню. Всѣ эти ужасы передалъ самъ Аріосто въ письмѣ къ другу изъ Флоренціи.

Въ 1513 году, меценатъ послалъ его въ Римъ поздравить съ восшествіемъ на каѳедру св. Петра, подъ именемъ Льва X-го, давнишняго покровителя его, Іоанна Медичи. Но кардиналъ-меценатъ забылъ дать приличную одежду своему послу, и поэтъ пишетъ, что онъ долженъ былъ цѣловать туфлю первосвященника въ платьѣ эстафета, крадучись подойти и также скрыться, такъ что папа, сидѣвшій безъ очковъ, и не разглядѣлъ того, чье имя онъ охотно слышалъ.

Хотя самъ поэтъ увѣряетъ и въ письмахъ, и сатирахъ, что нашелъ-бы болѣе признательности у патрона за всякія другія услуги, какъ поваръ, какъ, наконецъ, лакей, чѣмъ за службу перомъ, за стихи и поэзію, тѣмъ не менѣе его качество поэта было все-же главнымъ и даже непремѣннымъ условіемъ его пребыванія при кардиналовомъ дворѣ. Придворный поэтъ былъ въ тотъ вѣкъ неизбѣжною принадлежностью каждаго двора, большаго или малаго; поэтъ былъ необходимъ наравнѣ съ придворнымъ шутомъ или астрологомъ, и стихи (припомнимъ его эпиталомъ) открыли Аріосту доступъ къ его государю. Но отъ придворнаго поэта требовалось восхваленіе главы двора, и кардиналъ ожидалъ отъ Аріоста прославленія дома Эсте вообще, и самого себя въ особенности. Этому условію, повидимому убійственному для вдохновенія, мы однако обязаны поэмой, которой достоинство давно признано, любимой книгой трехъ слишкомъ вѣковъ, и всѣхъ народовъ, способныхъ любить и цѣнить истинную поэзію. Не вдругъ напалъ Аріосто на вѣрный слѣдъ; но задача прославлять своего патрона занимала его можетъ быть съ самаго перваго-же года поступленія его на службу къ кардиналу. Его Роланду предшествовали попытки съ этою-же цѣлью. Одна изъ нихъ дошла до насъ — отрывокъ, который можно найти въ нѣкоторыхъ изданіяхъ Неистоваго Роланда. Отрывокъ этотъ писанъ терцинами; героемъ выступаетъ въ немъ одинъ изъ предковъ кардинала, Обиццо да-Эсте: какъ союзникъ короля Франціи, Филиппа Прекраснаго, Обиццо вызвалъ на поединокъ Аремона Нероболандскаго (di Nerobolanda), рыцаря Эдуарда III. Этотъ Аремонъ выставляется Перуномъ на ратномъ полѣ. Чѣмъ кончилось дѣло, осталось для насъ неизвѣстнымъ. Аріосто оставилъ тему, а размѣръ, которымъ написанъ отрывокъ, терцины (которыми впрочемъ написаны его сатиры и элегіи) промѣнялъ на октаву, болѣе пригодную къ широкому взмаху и къ говорливости эпопеи, которую онъ уже задумалъ и для которой пріискалъ подходящій сюжетъ. Можно, означить приблизительно, когда онъ приступилъ къ поэмѣ, долженствовавшей прославить его имя. Въ прошломъ столѣтіи, въ библіотекѣ графа Баруффальди находился рукописный экземпляръ Фрецціевагр (Frezzi) Quadrireggio, экземпляръ, принадлежавшій Аріосту, а.по смерти поэта перешедшій къ его племяннику Ораціо. Рукопись эта во многимъ мѣстахъ отмѣчена рукою Аріоста; къ седьмой главѣ второй книги, тамъ, гдѣ Фрецци описываетъ уродовъ о семи головахъ на одномъ туловищѣ, нашъ поэтъ приписалъ: «questi mostri potraniio servil» per lo palazzo d’Alcina, nella battaglia di Ruggiero allo mio sesto". (Эти чудовища пригодятся въ замкѣ Альчины при битвѣ Рогера, въ моей шестой пѣснѣ) Феррацци относитъ эту приписку къ 1507 году; стало быть уже тогда поэтъ не только обдумывалъ планъ своей поэмы, но даже написалъ часть ея. Сюжетомъ ея онъ былъ обязанъ предшественнику на томъ-же поприщѣ эпической поэзіи. Влюбленный Роландъ, графа Бойардо былъ въ рукахъ у всѣхъ, для всѣхъ былъ любимымъ чтеніемъ. Смерть помѣшала автору довести столь всѣмъ нравившійся вымыслъ до конца; поэма Бойардо прерывается на самомъ затѣйливомъ мѣстѣ. Желаніе имѣть окончаніе, развязку столькихъ заложенныхъ авторомъ нитей и завязокъ было всеобщее. Нашлись и охотники удовлетворить ему, довесть любимую повѣсть до конца. Въ 1507 г. венеціанецъ Николо дельи Агостини издалъ продолженіе Влюбленнаго Роланда въ трехъ книгахъ; и продолженіе это, не совсѣмъ лишенное поэтическаго достоинства, имѣло большой успѣхъ. Паницци приводитъ еще одного, продолжавшаго трудъ Бойардо, нѣкоего, нынѣ уже вовсе забытаго, Вальчеко (Valicieco), и еще одного продолжателя, анонима, изъ котораго, благодаря быть можетъ опечаткѣ, сдѣлали какого-то небывалаго графа Скандіо. Успѣхъ такихъ попытокъ подалъ мысль и Аріосту приняться за матерію, изъ которой Бойардо заимствовалъ героя и героевъ своей повѣсти, вести далѣе судьбы Роланда, воспользоваться уже готовой, довольно извѣстной, хорошо расположенной фабулой; эта-же фабула могла служить къ выполненію возложенной на придворнаго поэта обязанности славить домъ своего патрона. Эсте считали своймъ предкомъ того Рогера, который и у Бойардо играетъ значительную роль, героя впрочемъ совершенно баснословнаго, миѳъ, сложившійся въ народныхъ сказаніяхъ изъ тусклыхъ воспоминаній объ отважныхъ норманнахъ этого имени, господствовавшихъ въ Сициліи и Неаполѣ въ XI и XII стол. Этой цѣли прославленія Аріосто удовлетворилъ и даже слишкомъ; но разъ обрѣтенная тема завлекла его далеко за предѣлъ перваго повода приступить къ ней. Какъ самый этотъ поводъ былъ для него только точкой отправленія, такъ и поэма Бойардо была для него не болѣе, какъ почва, на которой онъ возвелъ созданія своего генія, какъ сцена, на которую онъ вывелъ своихъ актеровъ. Аріосто не могъ работать, какъ какой-нибудь Агостини; додѣлать оставленное недодѣланнымъ дѣло другого, — это было задачею слишкомъ скромною для великаго поэта. Аріосто принимаетъ или нѣтъ, по своему усмотрѣнію, то, что находитъ у своего предшественника; свяжетъ свой разсказъ съ повѣстью его, подниметъ нить заложенную въ Влюбленномъ Роландѣ, но всегда оставляя за собою право порвать ее, какъ найдетъ лучшимъ. Неистовый Роландъ поэма сама для себя, а не часть другой поэмы. Что бы обѣ поэмы, и Бойардова и Аріостова, были половинами одного цѣлаго, ничего нѣтъ ложнѣе этого мнѣнія, которое первый пустилъ въ ходъ Бернардъ Тассо, и которое слишкомъ долго пользовалось неоспоримымъ авторитетомъ. Попробуйте наложить поэму Аріоста на Бойардову, непремѣнно замѣтите несоотвѣтственность обѣихъ между собой, всегда окажется или недостатокъ, или излишекъ; окажется невозможнымъ свести на нѣтъ такъ называемыя обѣ половины. Такъ, въ самомъ началѣ: — Неистовый Роландъ открывается пораженіемъ при Бордо, а у Бойардо это пораженіе много раньше конца: онъ ведетъ мавровъ, побѣдителей подъ самый Парижъ, на приступъ къ его стѣнамъ, а Аріосто откладываетъ осаду Парижа до слѣдующей весны, послѣ битвы при Бордо. На многое подобное будетъ случай указать въ примѣчаніяхъ къ моему переводу. Не думая спаивать свою повѣсть съ Бойардовой, Аріосто начинаетъ тамъ, гдѣ это для имъ задуманнаго плана удобнѣе, не заботясь о томъ мѣстѣ, на которомъ прерывается разсказъ его предшественника. Связь между обѣими поэмами существуетъ конечно, но надо уяснить себѣ сущность этой связи. Аріосто строитъ далѣе на фундаментѣ, заложенномъ предшественникомъ, котораго однако нигдѣ не называетъ, обстоятельство, ради котораго Сперони (одинъ изъ впрочемъ немногихъ критиковъ, относившихся враждебно къ поэту) обвиняетъ его въ неблагодарности, даже въ много худшемъ. Между тѣмъ, нашъ поэтъ только имени не приводитъ, чего тогдашнія воззрѣнія не требовали; также, какъ онъ не называетъ ни Данте, ни Петрарку, когда беретъ у нихъ стихи цѣликомъ. Но если онъ не называетъ Бойардо, имя, которое всѣмъ было слишкомъ извѣстно, онъ открыто ссылается на его поэму, предполагая, что она знакома всѣмъ, у всѣхъ въ рукахъ, намекаетъ на цѣлые эпизоды Влюбленнаго Роланда, отсылаетъ къ нему съ оговоркой, къ чему пересказывать вновь, что всѣ знаютъ наизусть. Гдѣ-же тутъ завзятое умалчиваніе, и чего ради было быть ему?

И такъ предметъ поэмы былъ найденъ. Оставалось рѣшить, — какъ ни странно это можетъ казаться намъ — на какомъ языкѣ будетъ писана поэма. Не смотря на Данте, на Петрарку, на столько иныхъ поэтовъ, все еще существовали въ Италіи того вѣка, и были даже въ силѣ, предубѣжденія противъ роднаго языка, народнаго говора (sermo vulgaris), какъ его презрительно называли гуманисты. Конечно, Данте стояла" еще близко къ первому появленію литературнаго итальянскаго языка, и могъ, и даже долженъ была" бороться нѣкоторое время съ мыслью писать свою «Божественную Комедію» латинскими стихами; только пишущихъ латинскіе стихи считала" и Данте, какъ считали и всѣ, поэтами, а поэтовъ на родномъ языкѣ (въ числѣ ихъ едва-ли не самого себя) риѳмачами (rimatori). Съ. тѣхъ пора, многое, конечно, измѣнилось къ лучшему — изъ говора итальянскій языкъ произвели въ ново-латинскій (Neolatino). Однако Аріосто любилъ языкъ Виргилія, дорожилъ имъ, чувствовалъ на немъ, какъ истый сынъ вѣка Возрожденія. Мы видѣли, какъ онъ съ ранней молодости высказывалъ на немъ свои завѣтныя думы, выливалъ изъ сердца печали, жаловался на невзгоды. Для него это была" языкъ не мертвый. Кардуччи называетъ латинскія элегіи Аріоста «fiori della gioventù del grande poeta». говоритъ, что юность его «fututta. Latina». «Аріосто, продолжаетъ онъ, владѣетъ ямбическимъ сенаромъ, фалеками Катулла, алкаической строфой и асклепіадами Горація, кахъ не владѣла» ими никто другой въ Феррарѣ и не думала" владѣть, и какъ владѣть дано было въ его время не многимъ въ остальной Италіи". И независимо отъ совершенства формы, изящная отвага, лирическая быстрота въ его латинскихъ поэзіяхъ, счастливый выбора" выраженій, вѣрность пріемовъ, здравая сдержанность вездѣ какъ-бы обличаютъ кровъ и сокъ Горація и Катулла. тотъ самый Бембо, который въ «Неистовомъ Роландѣ» (XXXVII, 8; XLVI, 15) выставляется образователемъ и усовершенствователемъ народнаго языка, самый тотъ Бембо настаивала" у Аріоста, чтобы онъ сдѣлалъ Роланда героемъ эпопеи въ латинскихъ гекзаметрахъ. Искушеніе сильное, стать новымъ Виргиліемъ, быть прославленнымъ первыми гуманистами вѣка. Но добрый геній поэта охранилъ его отъ искушенія. Своего Роланда онъ началъ писать по итальянски, и мало-по-малу такъ полюбилъ родной, современный языкъ, что латинская муза посѣщала его уже рѣже, и около 1513 года почти совершенно замолкла. На итальянскомъ языкѣ писалъ «Неистоваго Роланда» Аріосто, и терцины (см. в. стр. XII) замѣнилъ октавами. Итальянскій языкъ его до того чистъ, что поискъ за идіотизмами, ломбардскими или спеціально феррарскими, которыми кишитъ Бойардовъ Роландъ, доставила" очень скудную добычу. При всей поэтичности изложенія, не смотря на порывы иногда какъ-бы необузданной фантазіи, нигдѣ въ поэмѣ Аріоста нѣтъ ничего недосказаннаго, ничего темнаго. Ясность отличительное свойство его дикціи, и Галилей, по собственному признанію, ясностью своего слога былъ обязанъ прилежному чтенію «Неистоваго Роланда». — Октавы въ немъ считаются перлами итальянской поэзіи, въ звучности онѣ не уступаютъ Тассовымъ, и превосходятъ ихъ выразительностью, гибкостью, легкостью, съ какою принимаютъ всѣ тоны, всѣ настроенія духа, отражаютъ явленія природы и отзываются на голоса ея; и при всемъ томъ нигдѣ нѣтъ напыщенности; онѣ льются, какъ изъ чистаго источника, всегда естественны, не замѣтно исканія, усилія. Между тѣмъ положительно извѣстно, какъ Аріосто старался усвоить себѣ механизмъ стиха, какъ трудился надъ своими октавами. По примѣру Виргилія, онъ любилъ утромъ набросать нѣсколько октавъ, а потомъ долго и часто передѣлывалъ и переправлялъ ихъ, пока не достигалъ той степени ясности, благозвучія, прозрачности, что ни самъ онъ, ни друзья, которымъ онъ имѣлъ обыкновеніе читать свои пѣсни по мѣрѣ того, какъ онъ писалъ, ничего не находили въ стихахъ непонятнаго, недосказаннаго, жосткаго. Въ семействѣ поэта долго сохранялся листъ бумаги, на которомъ его рукой нѣсколько разъ переписаны 142 и 143 окт. XVIII п., все съ новыми поправками; послѣдняя изъ нихъ явилась въ печати. Джиральди пишетъ, что уже съ готовою рукописью Роланда, какимъ онъ въ изданіи 1532 года, Аріосто, не довольствуясь одобреніемъ ученыхъ друзей, быть можетъ не вполнѣ имъ довѣряя, повторилъ опытъ Апеллеса, и выставилъ рукопись на обсужденіе всѣхъ приходящихъ въ одной залѣ своего дома, съ бѣлой книгой возлѣ, для желающихъ записать свое мнѣніе. Поэма эта брала теперь все время Аріоста, все свободное отъ скучныхъ занятій, разъѣздовъ, я невольныхъ отлучекъ.

Вообще Аріосто былъ домосѣдъ и ненавидѣлъ отлучки, какія-бы онѣ не были — однако на его долю выпала одна, совсѣмъ иная. 24 іюня, 1513 года, онъ посѣтилъ Флоренцію на празднованіе св. Іоанна Крестителя, патрона города. Здѣсь, среди церковныхъ торжествъ и шумныхъ свѣтскихъ увеселеній, нашъ поэтъ встрѣтилъ ту, которой было суждено на всегда привязать къ себѣ его сердце. А сердце это было не изъ самыхъ постоянныхъ. Онъ признается самъ, что присвоилъ себѣ право «d’eleger sempre o questa cosa o quello» {Избирать то эту вещь, то другую.

Этому же присвоенному праву посвятилъ онъ латинское двустишіе:

Est mea nunc Glycere, mea nunc est cura Lycorie,

Lyda modo mens est, est modo Phyllis amor.}. Но, хоть вѣтренъ былъ онъ, онъ умѣлъ хранить тайну; не даромъ на его письменномъ столѣ красовался бронзовый амуръ съ пальцемъ на устахъ въ знакъ безмолвія. Этому безмолвію про любовь, какъ кажется часто удачную, поэтъ былъ вѣренъ до того, что біографамъ, даже самымъ кропотливымъ, не удалось найти что-нибудь положительно о героиняхъ и предметахъ его чисто Катулловскихъ эллегій, въ которыхъ страсть, блаженство счастливой любви описаны съ такимъ жаромъ, съ такой живостью и искренностью ощущеній, что предъ читателемъ непремѣнно дѣйствительность, а не мечта, не грезы пылкаго воображенія, не наборъ звучныхъ стиховъ. Въ своихъ возлюбленныхъ болѣе чѣмъ красоты, чѣмъ даже ума, онъ искалъ сердечную доброту. Вездѣ и изо всего видно, что онъ любилъ и жалѣлъ женщинъ, возмущался несправедливостью къ нимъ, питалъ къ нимъ уваженіе, рѣдкое въ томъ вѣкѣ. Связи его не остались безплодными. Мать любимаго сына его Виргинія, родившагося въ 1509 году, была изъ знатнаго рода Орсолина Сассо Марино; имя ея однако не отыскано. Виргинія онъ узаконилъ не задолго до смерти. Другаго сына Джанбаттиста, впослѣдствіи капитана въ гвардіи герцога, онъ имѣлъ отъ оставшейся неизвѣстною. Эти двое были единственныя его дѣти. И такъ, въ Флоренціи нашелъ онъ ту, которой съ тѣхъ поръ всегда оставался неизмѣнно вѣрнымъ. Здѣсь, въ Флоренціи, онъ впервые увидалъ вдову знатнаго Феррареза Тито ди-Леонардо Строцци, прекрасную Александру, рожденную Бенуччи Цампелла (Benucci Zampella), изъ знатной Флорентинской фамиліи. Встрѣтился онъ съ нею по однимъ — въ домѣ Делапи (De Lapi), по другимъ — у Веспуччи (De Vespucci). Встрѣча эта, какъ самъ поэтъ говоритъ въ одной своей канцонѣ, раздула въ пламя давнюю искру, и это пламя уже болѣе не угасало; въ элегіяхъ, канцонахъ и прочихъ стихотвореніяхъ, онъ описалъ эту свою послѣднюю и самую искреннюю и сердечную любовь. Его избранная всегда въ умѣ у него и на сердцѣ, но имя ея онъ таитъ:

«Vo chè sempre uel cuor chiuso miresti».

Многіе думаютъ, что она изображена въ Женеврѣ («Неист. Рол.», п. IV и V); ея имя онъ далъ сострадательной дочери грозной царицы Амазонокъ (Тамъ-же, XX, 39), и намекаетъ на нее-же въ другихъ мѣстахъ поэмы. Счастливая встрѣча повела къ счастливѣйшему браку. Годъ свадьбы остался неизвѣстнымъ, и самый бракъ Аріосто содержалъ въ тайнѣ, чтобъ не лишиться возможности доискиваться пользованія пребенды св. Агаты, о которой уже была рѣчь (см. стр. XVII); одно время супруги жили даже въ разныхъ домахъ.