Макиавелли и эпоха Возрождения

Макиавелли и эпоха Возрождения Введение в изучение Макиавелли

Никколо Макиавелли: pro et contra

Личность и творчество Никколо Макиавелли в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология

Серия «Русский путь»

Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург 2002

ВВЕДЕНИЕ

Религия была жизненной основой средних веков, готический храм — ее выражением. Высокие окна скрывали от молящегося окружающий мир, узкие — они давали мало света; церковные шпицы уходили далеко в небо от скромных домов. Внутри — в колыбели световых переливов и кадильного дыма — контуры свода и стен теряли ясность и правильность своих очертаний. Ночью, когда погасали свечи, продолжала одиноко и грустно теплиться лампада. То же стремление к небу, уход от действительности, та же отчужденность от реального, все различающего света жили в душе средневекового человека, и, когда плоть, когда грубые силы внутри и во вне побеждали, боль вины, страх смерти и Бога продолжали в его груди трепетать мистическим и тревожным сознанием. Человек жил в противоположностях, не зная противоречий: религиозная мысль все сводила к единству, падение было редко сомнением и отрицанием. Премудрый, Всесильный Бог правил миром, от Него исходило все, и самое зло было лишь Его предначертанным попущением. Беспощадная логика идеализма была доведена до конца: в соединенном существовании духа и тела плоть была грех, в противоположении двух миров, земли и неба, земля была грех. «Вечность», «бессмертие», «Бог» придавали всем представлениям грандиозность, неумолчное, устрашающее сознание вины привносило в жизнь суровый трагизм, и только грубая элементарность характеров и непосредственный, неистребимый инстинкт жизнерадостности ослабляли его.

Свою нравственную опору человек находил в содружестве и семье. Эти узы были тесны, цепь замкнута со всех сторон, но эта «теснота» еще не ощущалась, потому, что «сердца были просты и души похожи». Человек рождался, жил и умирал песчинкой одной из ступеней той грандиозной средневековой пирамиды, на вершине которой стояли император и папа, признанные, но непримиримые главы феодального общества и totius christianitatis1. Он был членом цеха, товарищества, союза; этим определялись его обязанности и права. В нем воспитывалась «сыновная» способность к самоотвержению, любовь к своей «касте» с отчуждением ко всему вне ее. Человеку Средневековья равно было чуждо индивидуальное самосознание, как и сознание связи более широкой, чем его кружковая: в «ячеичном» обществе по существу нет места ни государственности, ни индивидуализму. Могучий возбудитель и орудие последнего — мысль — не спала, но она была лишена всякой оригинальности, всего, что оставляет творчество, жизнь: на столе «ученого» рядом с Библией лежали сочинения Бл. Августина и фантастический Аристотель, как завершенные энциклопедии мысли. В литературе находили себе выражение идеи и события, но в них не было «человека», и потому и события и люди принимали странные очертания и господство идей родило символизм.

Это был мир схоластики, товарищества, толпы, — мир Фомы Аквинатского, Джотто и Данте. И то, что в Италии в самом великом человеке Средневековья уже жила новая жизнь («Vita nuova»), одновременно приводит нас к иным горизонтам, к сознанию, что именно здесь, на почве Италии, должен был явиться и зацвесть тот новый мир, непереработанным наследием которого мы продолжаем жить и питаться по сегодняшний день.

Как для средних веков — религия, для Возрождения его характернейшей чертой является устремленность к земному. Грандиозная, неподвижная и мистическая концепция средних веков быстро тускнеет, горизонт суживается, и все предметы в пределах его принимают более доступные и ясные очертания. Человек начинает созерцать внешний мир, как он есть; в себе самом он открывает богатства — свою мысль и волю, обращенные свободно к земле. Любознательность возбуждена и творческие способности напряжены. Жизнь приобретает необыкновенную и вместе с тем легко переносимую яркость. Мысль о Боге откладывается до последнего часа и мысль о бессмертии человек Возрождения в конце концов склонен отталкивать с инстинктивной враждой. «Добро», «зло» из сознания переходят в мысль, и человеческий дух «не знает греха». Совесть молчит, поступки благородные и отвратительные совмещаются рядом, сострадания нет. Критерием для действований воли становится цель, а доступным для крайней, гордой, добивающейся мысли кажется все. Безудержным индивидуализмом сменяется дух средневекового подчинения, и освобожденный от нравственных оков человек Возрождения вносит роковой, разрушающий эгоизм в свое политическое и общественное существование: старые политические формы распадаются, новые — «иллегитимны»; единого «законного» государства не создается, потому что в «центральной» Италии оно могло создаться только единением нравственных сил. Гибель Италии была вызвана не нашествием внешних врагов: яд был в ее собственном теле, заключался в ее нравственном состоянии и узком политическом эгоизме ее городов.

И в темные последние десятилетия Возрождения, на склоне ее бурного дня является человек — непримиримый враг пережитков христианско-феодального мира и его самого, человек, в своих воззрениях разделявший многие положения века, своим умом и идеалами стоящий выше его. Имя этого человека — слишком популярное — Никколо Макиавелли.

Ни одного цельного, нетронутого элемента средневековья не можем мы различить в его мысли: его достоинства и недостатки принадлежат его времени и ему самому. Неба для него не существует и Провидение исключено. Вера во всепобедную силу личности омрачается для него только представлением каких-то тайных сил — в настоящее время мы бы сказали законов, тогда же это объединялось в довольно неясном представлении «судьбы». Проблема добра и зла у него сложно спутана и, на античный лад, выдвигается идея отечества как верховный критерий. В своих политических убеждениях он горячий «республиканец». Макиавелли любит народ, презирает аристократию, ненавидит тиранию, но признает и благодетельные формы единовластия. Средневековое представление монарха ему чуждо, в папах он видит только врагов итальянского единства и святителей смут, феодальный строй внушает ему отвращение. В своих трактатах он зачинатель нового, чуждого средневековью дня, во многом несовершенный и заблуждающийся, но все же великий.

Глава первая УМСТВЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Как грек над варварами, как араб-индивидуалист над другими азиатами, итальянец первый стал духовным индивидуумом и признал себя таковым среди других народов, еще погруженных в Средневековье. Буркхардин

Не Виссарион, не Гемист Плетон, не Хрисолар, как полагали еще не столь давно, создали могущественное умственное движение Возрождения5, не им обязано оно своими характернейшими чертами: Возрождение выросло из национальных корней, его источников надо искать прежде всего в особенностях коммунального строя средневековой Италии, в ее живучих романских традициях.

Каковы бы ни были достоинства рыцарского (и рыцарственного) феодализма, человеческой мысли он не будил. Эта мысль, первоначально чисто практическая, прикладная, воспиталась в стенах итальянских коммун. Силой мысли больше, чем силой оружия был сокрушен в Италии «немысливший» феодализм. Силой купеческого богатства укрепился город, — но достоинством купца, рядом с его энергией, был его ум. «В то время как в Германии, — пишет немецкий епископ XI века, — считается неприличным и ненужным обучать мальчиков, если они не готовятся к духовному званию, в Италии вся молодежь ходит в школу». В области отвлеченной — философской и политико-теоретической мысли средневековая Италия не избегла давящего влияния схоластики, но его очаг был не здесь. К тому же в самой схоластике — в ее последнем периоде — стремление «влить вино новое в меха старые» учением о существовании двух истин «выпустило на волю человеческий разум».

Знакомство с античным миром не умирало и вне Италии, временами оно загоралось даже более ярким светом, но все же это были только одинокие островки среди моря Средневековья, вспыхивающие, но и потухающие огни литературного знакомства и интереса. Только в Италии, кроме книг, почти каждое место, каждый камень, самый язык и учреждения твердили о Риме. Церковь говорила по латыни. Итальянский язык еще в XII веке столь мало отступал от латинского, что на последнем можно было говорить, обращаясь к народу.

Великий итальянский средневековец Данте не смел, конечно, возвести античный гений на небеса, но он не предал его и мучению «проклятых». В этом сказывается уже компромисс между средневековым мышлением и национальной симпатией. Тот же поэт в своей «Vita Nuova»6 нежными и тонкими красками рисует свою внутреннюю жизнь, свое субъективное чувство; но ряд мыслей и замечаний еще дышит схоластикой. В Петрарке Италия получает наконец «первого человека нового мира».

Петрарка совершил грандиозный переворот, но он был только живым выразителем того, что накопилось за века; он та, прибегнем к сравнению, последняя струя, которая сдвигает издавна подточенный, непрочный гранит и первой выбегает из подземных недр на свободу. Смутное до Петрарки становится в нем сознательным. Разбивается мистический покров, и человеку становится доступным необходимо несовершенный, но неизмеримо более естественный и логический взгляд на себя и природу.

Мысль Петрарки вглядывается, оценивает, восхищается, желает и пытается всем входящим в ее горизонт явлениям дать суд и отчет. Это еще не строгое изучение, тем более не творчество: это детский энтузиазм, любопытство, мысль, впервые познавшая, что она есть движение, что она может расти и питаться, брать и давать. Петрарка смотрит на природу глазами поэта; он наблюдает ее, потом пластически воспроизводит, — он колорист и по чувству красок предшественник Рафаэля. С безустанной подробностью в своих письмах Петрарка сообщает о всех впечатлениях, желаниях, чувствованиях своего «я». Он, как рудокоп, еще несколько суеверно спускается в глубь земли — своего собственного духа — и видит, что не адский огонь, а забытое золото блестит в той глубине. В попытках философствовать он не философ, в диалектических сочинениях он не мыслитель, но его голос раздается по всей Италии и будит стремления, желание знать.

И античный мир, так долго напоминавший о себе, давно стучавшийся в умы и сердца, вдруг освещается новым светом: мертвецы — великие писатели древности — говорят из своих полумогил человеческим и ясным голосом о человеческом и земном, т. е. о том, что для Петрарки и его учеников так интересно и неизмеримо важно. С этого момента манускрипт античного писателя, жизнь, раскрываемая им, — властелин гуманиста. Высшая драгоценность библиотеки Петрарки — Гомер, настоящий Гомер, в подлиннике. Греческие знания Петрарки слабы, он не улавливает смысла ритмических строк, но он любит эту книгу, заключающую в себе недоступные сокровища и, как сообщает предание, умирает, склонившись над ней.

Движение, сосредоточившееся в первом гуманисте, могущественно развивается после него. Оно охватывает всю Италию, создает в ней очаги гуманизма, начиная с крупных, как во Флоренции, в Риме, и кончая двором какого-нибудь маленького тирана Романии. Образуются на древний лад сообщества, академии. Князья-меценаты кладут основу библиотекам, оказывают поддержку неутомимым розыскам манускриптов. С истинно миссионерским энтузиазмом относится гуманист к литературным раскопкам, старается привить его и другим. Он еще не способен постичь действительной ценности воскрешенных памятников, он не умеет критически отнестись к приобретенному богатству, но — уже великая заслуга — он собирает его. Петрарка мог знать только начатки греческого языка и писать посредственно по латыни, — в последующих поколениях гуманистов знать — теоретически и практически — оба языка становятся обязательным. Греческие авторы в подлинниках проникают в Италию, школы всех важнейших городов стараются иметь греческих учителей. Возрождение знакомится с «настоящим» Аристотелем, за ним становится известным Платон. Возгорается полемика между «платониками» и «аристотеликами». Козимо Медичи в своих садах во Флоренции собирает заседания академии неоплатоников. «Универсалист», мечтательный и талантливый Пико делла Мирандола знакомит Италию с мистической мыслью Востока7.

Но, несмотря на всю внешнюю разносторонность и блеск гуманизма, мы должны отказать ему в том, в чем и первому гуманисту — Петрарке: в наличности жизнетворческих сил. Действительная и серьезная заслуга гуманизма в его освобождении себя от средневековых оков, в увлечении и ширине его литературных раскопок, в толчке, который им был дан человеческой мысли, но самобытных, зиждущих начал мы в гуманизме не видим. Нам представляется, что слишком опирающимся на коротко подсчитанный опыт, реалистически мелким был общественный и политический мир Возрождения, чтоб пустить глубоко корни и дать жизненную силу растущим стволам. С другой стороны, увлечение античным миром, возникшее первоначально из национальных основ, перешло за пределы, где бы оно не подавляло самобытную мысль. Детскость и отсутствие логических граней в средневековом мышлении отомстили за себя в Возрождении: привычка к рабству способна вести только к перемене ига (авторитета), наивность и неподготовленность пленяются внешнею формой больше, чем содержанием. Уже Петрарка был способен жертвовать мыслью для элегантности, говорить больше, чем мыслить, — чем далее в эпоху, тем страсть к звуковым консонансам и внешнему, требующему значительных усилий соперничанию с античной в среде писателей-гуманистов заметней, ярче. Гуманисты XV века относятся с явным презрением к «коронам», ибо посредственная латынь последних для утонченного слуха этих «мастеров» формы жестка и груба. Гуманизм заблудился в форме и запутался в «знаниях». Вместо продуктивной мысли у его представителей развилась память, эта необходимая в мышлении, но элементарная его сторона. Их рассуждения и описания превращаются в перечисления, в нагромождение всего однородного (но не связанного логически, не развитого последовательно) из их умственной кладовой. Критические способности гуманистов ничтожны; стремление создать что-либо творчески-положительное создает парадокс. Один из знаменитейших гуманистов — Лоренцо Валла8 — вместо преследования объективной истины, по меткому выражению Монье, испытывает «радость парадокса и удовольствие скандала». В полемике гуманистов мысли затериваются в массе риторики, в невероятном сплетении ругательств и грязи. Более содержательны письма: в них отсутствовал (чаще всего) политический элемент и, предназначенные для широкой публики, они развивали в ней умственный интерес. Но, к сожалению, и в этих письмах сказывалась мелочность гуманиста и его неспособность к строгому, объективному, научному отношению к занимающим его мысли явлениям.

В поэзии Петрарка — первый гуманист — был «il canzionere»11, певец Лауры. При всей манерности его творчество еще не было лишено глубины, сосредоточенности и меланхолии, говорящей о Средних веках. В Боккаччо-поэте уже ярко отмечены основные черты поэзии Возрождения, ее темы и склад: сатирическое презрение к оставшейся вне образовательного течения толпе, и то сантиментально-холодная, то сладострастно-утонченная чувственность, помещенная в рамке идиллии. Каждое общество должно иметь своих «паяцов» — для «образованного» общества Возрождения его паяцом был монах, мелкий мещанин, простолюдин, одурачиватель и одурачиваемый, невежда и плут. Когда же этому обществу надоело смеяться или оно уставало от дел, оно хотело, чтобы поэт давал мысли отдых и его развлекал; тогда оно нежилось в сантиментализме — чувстве, доступном самым жестоким сердцам. И, таким образом, хотя окружающая действительность была пестра и трагична, идиллии и легкие комедии, начиная с идиллий Боккаччо и кончая «Аркадией» Саннацаро и буколиками Полициано пленяли сердца. В итоге, лишенная идей, узко эстетическая литература Возрождения не могла дать и не дала здоровой пищи уму, возвышающей — сердцу.

Если гуманизм с ходом времени обрек себя на бесплодие, ушел в культ формы, не умел развить в себе критических и творческих сил, то та практическая, «прикладная» мысль, какая существовала в Италии до него и была одним из его возбудителей, продолжала жить параллельно с гуманизмом, интересуясь, даже увлекаясь им, но ни в чем не теряя себя. «Ум» гуманиста и «ум» политика в эпоху Возрождения, не сливаясь, тяготели друг к другу. Порождение политического индивидуализма — князь искал общества гуманистов, потому что его собственным оружием была мысль, потому что только гуманист не был ни его подданным, ни врагом. Гуманиста влекли к князю покровительство и оценка, атмосфера аристократии ума и приманка почета и денег. В союзе двух категорий умов ум гуманиста был — память, навык и знание блестящих и пленяющих форм, ум политика — логическое соображение, чутье и знание политических и психологических движений, руководствующих действиями людей. В Италии логика властителя была сильнее, чем страсть; только здесь после долгой борьбы завладев врагом, отпускают его с почетом на свободу, если ему удалось убедить своего победителя, что так выгоднее для него. Политика Возрождения сосредоточивается в сравнительно немногих руках благодаря самодержавию тиранов и папы; при таких условиях возможно действовать на определенный правящий ум, на индивидуальные слабости человека — разгадывать и пользоваться ими вменял себе в обязанность итальянский политик. Идейный, теоретический интерес стоял для него в стороне: ему был нужен сегодняшний день, и он его наблюдал. Из всех частных наблюдений вырастал неписанный, но блуждавший в умах катехизис. Поставить максимы, обобщающие положения, систематизировать наблюдения, заложить фундамент политической науки, однако, никто не умел и не думал. Требовалось появление ума, далекого от «заблудших» путей гуманизма и от мелкого, прикладного, острого, но «однодневного» склада политических умов Возрождения.

Обладателем подобного ума, стоящего выше эпохи и в известном противоположении к ней, явился Макиавелли.

Глава вторая УМСТВЕННАЯ ШКОЛА МАКИАВЕЛЛИ. МАКИАВЕЛЛИ И ГУМАНИЗМ. ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ УМА И ТАЛАНТА МАКИАВЕЛЛИ; ЕГО МЕТОД И СТИЛЬ

Среднего роста худощавый брюнет, с маленькой сравнительно с туловищем головой, слегка загнутым носом, очень тонкими, всегда сжатыми губами, с глазами то вдумчивыми и серьезными, то загорающимися внутренней иронией, поразительно живыми, — таков внешний портрет Макиавелли. Это лицо и глаза человека, в котором страстная порывистость и мечтательность сочетались с бесстрастием и отвлеченным вниманием мыслителя.

В настоящей главе нас занимает мыслитель.

К сожалению, сведения о детских и юношеских годах Макиавелли очень скудны, спорным остается вопрос о степени его образованности. По сегодняшний день не выяснено, знал ли Макиавелли греческий язык. Но в каком бы состоянии ни находились лингвистические познания Макиавелли, заметного влияния на склад его ума они не оказали. Нам нечего сожалеть вместе с Гервинусом, что Макиавелли не знал греческого языка, не испытал воздействия более широкой и мягкой культуры: умственный характер Макиавелли принадлежит к тем, которые слагаются по законам своего собственного внутреннего развития, весьма слабо (в главном) поддаваясь влияниям внешней среды.

Макиавелли изучал в молодости латинский язык, должен был обладать кое-какими сведениями по юриспруденции, любил и был знаком с музыкой. Филологом, гуманистом, в техническом смысле этого слова, он никогда не был. Неусидчивого и живого Макиавелли не могли привлекать тонкость и сухость грамматики, а, как мы увидим позднее, на самый гуманизм Макиавелли был склонен смотреть как на «почетную праздность». Если он должен был иногда, по суждению Виллари, ощущать недостаток образования, то, с другой стороны, он тем лучше сберег оригинальность своей и без того самостоятельной мысли. Макиавелли жил во Флоренции Лоренцо Великолепного13. Он никогда не стоял близко и даже нет сведений, чтобы он знал когда-либо лично Лоренцо и был посетителем его собраний, но его родиной был город, стоявший тогда на вершине расцвета, где целые века республиканского правления и политической борьбы партий вместе с торговыми занятиями развили в гражданах умственный интерес, где в суждениях народной толпы обнаруживался быстрый находчивый ум и меткая едкость насмешки. Вся атмосфера живой, всем интересующейся и мятущейся Флоренции должна была оказать свое влияние на Макиавелли, который был ее сыном по плоти и духу.

14 июля 1497 г. Макиавелли вступил в должность секретаря Флорентийской республики и в течение 15 лет сохранял ее за собой 14. Он приобрел за этот промежуток громадную служебную опытность, практически ознакомился с ходом государственных дел, написал тысячи служебных бумаг, исполнил в качестве «оратора» ряд щекотливых и трудных поручений при итальянских и внеитальянских дворах. За этот же период он принимал самое деятельное участие в действиях Флоренции против Пизы, закончившихся покорением последней. Одним словом, он был занят с утра до вечера — его ум был вечно в работе и разносторонность обязанностей расширила его кругозор, развила наблюдательность, обостряла его сильную мысль. Но среди практических занятий он не забывал книг, продолжая пополнять свое, во всяком случае несовершенное, образование чтением наиболее интересовавших его классиков.

Наибольшее влияние на склад его понятий оказал Полибий, «оримленный» грек эпохи упадка и разложения Греции 15; и материалистический склад воззрений историка-резонера, и его преклонение перед миродержавностью Рима, и несомненная аналогия «городской» судьбы и развивавшегося эгоистического индивидуализма в Италии и Греции — привлекали Макиавелли к Полибию. Ранке первый указал на влияние Аристотеля, Эллингер идет в этом направлении дальше; но, с другой стороны, зная правдивость Макиавелли, мы не имеем основания сомневаться в его собственном свидетельстве, что во время писания «Il Principe»16 он не руководился Аристотелем. Макиавелли были несомненно знакомы Плутарх, Ксенофонт, Диодор, Геродот, Фукидид, Исократ, Саллюстий, Сенека, Геродиан, Светоний; к этому списку можно прибавить Диогена Лаэртского, Курция Руфа, Валерия Максима, Флора, Валейя Патеркула. Мы умышленно не назвали до сих пор Тита Ливия и Тацита; последний оказал могущественное влияние на стиль Макиавелли, первый — кумир Возрождения — убежденный римлянин и республиканец, был любимцем Макиавелли и косвенным вдохновителем его «Discorsi»19.

Но определить степень влияния на Макиавелли античных писателей, тем более каждого в отдельности, нам уже трудно. В начале своих «Discorsi» Макиавелли заимствует из Полибия всю «теорию круговращения» (характерно ее, однако, дополняя). Интересующихся вопросом о принципате он сам отсылает к трактату Ксенофонта о тирании20. Посвящение к «Князю» воспроизводит почти без изменения обращение Исократа к Никоклесу. Дважды в своих «Discorsi» Макиавелли указывает на Геродота, во второй раз в прямом преемстве с цитатой. В Фукидиде внимание Макиавелли могла привлечь его вера в повторяющееся возвращение политических форм, убеждение в неизменности человеческой природы. 19-я и 20-я главы Диодора послужили Макиавелли материалом для фантастической биографии Каструччио Кастракани21. Сочинение Саллюстия о заговоре Катилины имело особую и понятную популярность в эпоху Макиавелли22; незнакомство с Цицероном считалось позорным. Макиавелли, как и гуманисты, не отказался от заимствований, от прямых пересказов без указания источника. Чаще в заимствованное флорентийский писатель вкладывал свое: видоизменяя, прибегая к новым сравнениям, новым оттенкам, неожиданным сопоставлениям. Но обыкновенно Макиавелли брал из античного источника не мысль, только факт. Из этого факта он извлекал идею-мысль, оригинальную, личную; в других случаях событие древности нужно было как иллюстрация, как пример к выводу его личного наблюдения. Древность, пока мысль Макиавелли еще не окрепла, является для него опорой в том, что он хочет еще доказать, но в чем уже убежден; она занимает в этих случаях серединное место между частным фактом и его обобщением.

Опора мысли — основа мысли — готовая мысль — в тройную эту формулу укладывается все «научное» отношение Макиавелли к древности, отношение несравненно более серьезное и сознательное, чем у гуманистов упадка, которые в античном мире ловили одну только внешность: язык и стиль, готовые образы и почетный шаблон.

Ум Макиавелли можно сравнить с чувствительным механизмом: легкое прикосновение руки — и жужжат колеса, вертятся валики, и пробужденное движение поспешно передается от одной части к другой. Ум Макиавелли не нуждается в сильных толчках, в нажиме событий: для него событие — вся жизнь. За столом ли в «Palazzo», в беседе ли с Борджиа или за книгой Плутарха — его мозг реагирует на все впечатления оживленною мыслью. Она воспитает в Макиавелли разносторонность, она же слишком быстрая — создает беспорядок — больше кажущийся; нет медленного, логического, последовательного развертывания клубка, и кажется, что мысль хватается за ближайшее сочетание и развивает его. Единство в построении существует, только не то, к которому приучена наша мысль. Это не строгое, гармоническое здание: его создатель не видел перед собой, как, например, в «Discorsi», материального целого, он не заботился о вырисовке архитектурного плана. Макиавелли удовольствовался тем, что наметил цель: постройку; он удовлетворялся тем, что каждый отдельный «камень» найдет себе опору не в соседе, не в нижних слоях, но во внутреннем сознании строителя. Макиавелли знает, что он в своей книге будет говорить о религии, о неблагодарности, о князе, о республиканском воспитании, о возникновении государств, о вреде богатства, о судьбе, о Риме и Греции, Флоренции и Италии, — в целом он скажет все, что ему нужно сказать, отзывчивость же заставляет его говорить о том, что в данное мгновение зажгло его мысль. Что за беда, если боковая фреска будет выделена раньше, чем свод, что недокончен фундамент: в конечном итоге будут и свод и фундамент, и фреска найдет свое место в приделе. Без этой способности, при другом методе, мысль Макиавелли потеряла бы в живости, не давала той силы частных впечатлений, какие мы испытываем при чтении Макиавелли теперь. Но все же временами приходится пожалеть, что слишком иногда увлекаясь минутой, слишком, может, понадеявшись на свое общее сознание, он, незаметно для себя самого, впадает в противоречия и самоопровержение.

Макиавелли нельзя упрекнуть в наклонности к повторению: повторяются только излюбленные основные положения, то, что ему необходимо для объяснения своей новой мысли, для его «максимы», развившейся из того же корня, что и другая. Но в грубых повторениях, вытекающих из неясности, сбивчивости мысли, Макиавелли упрекнуть нельзя — его мышление достаточно сильно и сжато, чтобы обходиться без них. Его увлечение обыкновенно дисциплинированно: он может увлечься развитием именно этого, а не иного положения, но, раз взявшись за него, Макиавелли проводит его в резких и определенных чертах. Он постигает связь и умеет представлять явления в связности, — и, как клубок Ариадны в лабиринте24, это выводит его из узких, душных ходов текущего дня на широкий, вольный простор вневременных обобщений. Постигать единство в сложном именно и не умело никогда Возрождение. Мысль Возрождения цеплялась за ближайшее, проникала его, рассматривала со всех сторон, но все же частное так и оставалось частным. Метод гуманиста был чисто внешний — желая углубиться, он впадал в парадокс. Мышление политика было, как мы уже отметили, прикладным. Истинно научный склад ума, чуждающийся и парадоксализма, и узкого «психологизма», мы находим только у Макиавелли. Подтвердим наше несколько излишне догматическое изложение примерами. 1. Камилл, повествует Тит Ливии, победитель Веев, дал обет в случае победы принести десятую часть добычи в дар богам, но добыча попала в руки народа. Тем не менее сенат издал эдикт о возвращении назад священной доли. Народ волновался, но ему не приходило в голову нарушить закон.

Мысль Макиавелли приведена в движение. 1) Он строит вывод, первый и очевидный, что в римском народе честность и религиозность были незыблемы. 2) Он заключает, что там, где нет этих качеств, нет и добра. 3) Он последовательно обозревает в этом отношению Италию, Францию, Испанию, Германию; 4) наиболее развращенными он находит итальянцев, наименее — германцев. 5) Он ищет оснований последнего и 6) находит одно из них в равенстве граждан. 7) Отсюда он заключает, что в странах, где существует равенство, можно основать республику, 8) в других же нужен король. Такими широкими обхватами идет его мысль, и так один вывод вызывает другой; поставленная максима наталкивает мысль на новые наблюдения, и из этих наблюдений вновь возникает положительный тезис. 2. Политическая служба забрасывала Макиавелли в Германию и Францию; результатом его наблюдений над этими странами был ряд сжатых этюдов, в которых, может с наибольшей полнотой, обнаружились высокие умственные достоинства Макиавелли. В вопросах статистики и пунктуальной точности, в определении отдельных фактов, говорит итальянский биограф (к мнению которого мы вполне примыкаем), Макиавелли уступает венецианским послам, но, когда дело идет об определении природного склада и политической ценности князей и народов, о влиянии, какое оказывают на личные свойства события времени, о раскрытии действительной природы учреждений и вытекающих из того следствий, — бесспорно, пальма первенства за Макиавелли. Только у него — в этих кратких этюдах — мы замечаем выдающийся анализирующий и синтезирующий ум, широкий, чисто научный интерес и столь редко вообще встречающуюся способность быть объективным. И снова мы должны противопоставить Макиавелли его времени, мало способному к объективности в силу эгоизма и узости целей; способность Макиавелли к беспристрастию, являясь большим достоинством мысли, практически поэтому только вредила ему. Слабо умели оценить современники и его простоту, равнодушие к блеску, пренебрежение к парадоксу. Макиавелли мог жертвовать истиной ради дидактической цели, он мог сознательно затушевывать, когда дело шло о нескольких великих мечтах его жизни, но ради эффекта, ради впечатления как такового он своей мыслью и правдой не жертвовал никогда. Если Макиавелли стоял перед трудной, еще не продуманной или сложной проблемой, он не боялся делающего ему честь признания: «не знаю»; «но откуда происходит, — говорит он в одном из своих писем-анализов, — что совершенно различные действия в результате приносят совершенно одинаковый вред или пользу? — Я не знаю, и это пункт, по отношению к которому я бы желал обладать способностью его осветить».

Подобно тому, как из содержания его политических трактатов исключена всякая ходульность, желание прельстить, — и его стиль сжат, прост и силен, лишен даже намека на мишурную обработку. Мысль Макиавелли уже достигла тех граней, где нет заботы о форме, где только есть стремление возможно яснее выразить то, что родилось в мозгу, что само бежит под перо и находит слова. Макиавелли точно забывает, что существует искусство писать, и потому именно стиль его становится сжатым, сильным и идеальным в своей простоте.

Но Макиавелли был человеком — в его умственном складе мы должны найти недостатки; он был «вспахивателем новины» — они неизбежны вдвойне. В характере Макиавелли была не только живость — был избыток живости, и это вредило ему, по крайней мере как мыслителю. «Animus evagandi et cursitandi tam avidus»25 распространялся в нем и на сферу ума; достоинство влекло за собою и недостаток; разносторонность мысли соединялась с ее излишней подвижностью. В соединении с жадностью раскрывающего новые горизонты ума это заставляло порою Макиавелли угадывать больше, чем познавать, обобщать во чтобы то ни стало даже тогда, когда не был еще собран достаточный материал, когда частный или плохо наблюденный случай не давал на то права; страсть утверждения: «é una massima»26 — уже по указанию его друга и современника Гвиччардини, склоняла Макиавелли к крайностям и заблуждениям. Мы не противоречим себе: Макиавелли говорил «не знаю», когда ему казалось, что он не знал, — в этом заключалась его добросовестность — но ему нередко столь же добросовестно представлялось, что он в своем, по существу шатком и поспешном, выводе незыблем и прав. Неудачность выводов питалась также доверчивостью Макиавелли: его критические способности еще достаточно слабы. Так, ореол древности, республиканства и славы защищал и покрывал в его глазах Тита Ливия, и Макиавелли верит ему безраздельно, вплоть до существования Энея; не соглашаясь — и то редко — с мыслями, он берет без всякой критики фактический материал, и заблуждения комментатора укрепляются заблуждением творца.

Наконец, Макиавелли не всегда беспристрастен. У него были мечты, которыми не он владел: они владели им, они заставляли его — поборника объективного знания — увлекаться, сознательно (и бессознательно) искажать. Макиавелли был слишком, по неодолимому влечению, республиканцем, он слишком жаждал государственного спасения и величия Флоренции (и Италии), слишком верил в целительную силу своих средств, слишком идеализировал античный Рим — чтобы против всех этих «жажд» и «вер» могла устоять даже его потребность быть объективным.

Макиавелли был не только политическим мыслителем (и историком), он был литератором. Его перу принадлежит «Мандрагора» — лучшая комедия Возрождения, еще несколько комедий (незначительных), живая и остроумная новелла «об архидиаволе Бельфегоре», две «деценалии», недоконченная поэма «Золотой Осел», карнавальные песни и группа «Capitolo».

Но строгий, способный к абстракциям ум Макиавелли был лишен способности пластических представлений: его фантазия бледна, язык сух. Стремясь в своих литературных произведениях быть «поэтическим», Макиавелли впадает в ходульность или прямо банальность; его описания, даже чувственные, придуманы и напряжены. Его комедии — комедии характеров: в них большой и наблюдательный ум автора анализирует души, создает положения, и в этих положениях каждый характер развивает себя; нет красок, но сжатый и живой язык комедий служит их украшением. Сам Макиавелли считал себя и поэтом: он почувствовал себя оскорбленным, когда Ариосто среди других современных поэтов не упомянул и о нем. В то же время он — сотоварищ по эпохе Ариосто и Полициано, Микеланджело и Рафаэля — смотрел на искусство как на «благородную праздность». Он жаждал воскрешения государственной жизни античного Рима и был совершенно равнодушен к каменным и мраморным останкам его; ни одним словом не обмолвился он о них ни во время ни после своей «миссии» в Риме.

Макиавелли был мечтателем-реалистом, еще точнее — мечтателем реализма. В этом единственном значении он был «поэт». В итальянской литературе он занял свое место как творец комедий и новеллист, для остального мира — он политический мыслитель, чья серьезность, сила и сжатость мысли, самое совершенство строгого стиля свидетельствуют, что он был нечто большее, чем ум Возрождения.

Глава третья УКЛАД ИТАЛЬЯНСКОГО ДУХА. НРАВСТВЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Итальянцы — самые безнравственные из людей… Лютер

Под сложным воздействием географических, политических и культурных причин возник, как следствие, итальянский характер, тот «человек Возрождения», в котором холодность и страстность, злодейство и благодетельность, талант и ничтожество сочетались в одном лице. Под горячим солнцем, под лаской южной природы уже средневековый итальянец чувствовал, как дыхание радости просыпалось в душе; в нем рождалось сознание, что земля, которую он должен презирать, жива и прекрасна. Труднее чем где-либо было здесь человеку освободиться от внешнего мира, сосредоточиться в себе, существовать силою самодовлеющих или обращенных к идеально-бестелесному чувств. Фантазия, способность пластических представлений и воскрешений в Италии была ярка и сильна, и, привходя в страсти, она наделяла их ужасающей остротой.

Эгоизм приобретал всю свою беспредельность, беспощадная мстительность питалась живым и резким воспоминанием обид. Влечение к пластическому, телесному, в пылком южном темпераменте будило неудержимую чувственность, слабо поддающуюся нравственному укрощению страсть. Не будь других действующих на его характер сил, итальянец был бы только чувствен, беспечен, ярко порывист и полуживотная радость существования господствовала и управляла бы им. Но его исторические судьбы не были так легки и светлы, и политическая жизнь развила в нем черты, которые иногда стоят в прямом противоречии с теми, на какие нам уже удалось указать.