Сказки Земли (Гусев-Оренбургский) — ДО

Front matter

С. Гусевъ-Оренбургскій.

Сказки Земли.

Посвящаю Екатеринѣ Павловнѣ Пешковой.

I.

Было такъ знойно, что степь курилась.

Золотисто-желтая, она сухими объятьями сжимала село, дышала на него палящимъ жаромъ. Призраки жажды, — крутились по ней вихри, простирая просящія руки въ золотую пыль раскаленнаго неба.

Хаты припадали къ землѣ съ тусклымъ взглядомъ, изсохшія отъ зноя. На пустынныхъ дворахъ колыхался бурьянъ и пахучая полынь. Заброшеннымъ кладбищемъ казалась сельская улица, а крестный ходъ — похоронной процессіей. Горячій вѣтеръ приносилъ со степи пыль, слѣпилъ глаза, рвалъ изъ рукъ темныя иконы. Хлопалъ хоругвями, мѣшалъ идти, раздувая полы одеждъ… казалось: люди борются съ бурей, склоняя впередъ тѣла, сгибая головы. Бабы, задыхаясь, часто мѣнялись иконами. У воротъ апатично крестились и вяло кланялись мужики, косматые отъ вѣтра.

Надъ высохшимъ ручьемъ долго просили Бога о дождѣ.

Просящія лица съ мольбой смотрѣли въ небо…

Съ неба сыпалась пылъ.

А надъ ручьемъ безлистныя деревья качались отъ вѣтра, и на нихъ долгимъ крикомъ, вторя унылому пѣнью, кричали галки, безсильно разѣвая клювы.

Бабы поднимали вверхъ худыя лица, и съ ихъ засохшихъ губъ срывался дрожащій крикъ:

— Да-ждь до-ждь…

Дьяконъ, — тусклый, пыльный, — щумно вздыхалъ:

— Да-ждь дождь…

О. Геннадій думалъ о сынѣ: что за гроза разразилась надъ его головой, тамъ, въ шумномъ городѣ? Его письмо пылало гнѣвомъ на неправды міра, жаждой невѣдомой правды. Но за словами что-то темное, тревожное было, какъ сонный крикъ. И тоскою звучало прощанье. О какомъ дальнемъ пути говоритъ онъ? Точно навѣки…

По сурово сжатымъ губамъ скользнула улыбка, какъ отблескъ пылающей степи.

— Тѣсенъ міръ его сыну… тѣсенъ міръ!

Хоругви бились, какъ красныя крылъя.

Съ иконъ святые безучастно смотрѣли круглыми глазами. Пантелеймонъ застылъ съ ложечкою и ковчежцемъ, Георгій поражалъ дракона, Илья улеталъ на огненныхъ копяхъ. Ликъ «казанской» смотрѣлъ огромнымъ чернымъ пятномъ. Въ воздухѣ жила напряженная жажда огненныхъ молній, ударовъ грома, шумящихъ ливней.

Не пѣли, а кричали пѣвчіе:

— Да-ждь до-ждь....

Мрачная тѣнь легла на загорѣлое мѣдное лицо о. Геннадія, съ жесткой бѣловатой бородой, и внутрь ушелъ взглядъ темныхъ, почти мутныхъ, глазъ.

…Не Голгоѳа ли его жизнь?

Скитанья по приходамъ, взгляды вражды, шопотъ за спиной. Интриги и козни только потому, что привыкъ упорно и хмуро отстаивать свою правду. Но вотъ… и сыну чужда его правда! Что жъ дѣлать… Пусть идетъ своими путями, пусть смѣло идетъ! Развѣ не духъ отца горитъ въ немъ? Не всѣ ли мы на разныхъ поприщахъ жизни ищемъ живой воды, чтобы оросить жаждущую почву?.. А онъ, съ своей Юліей, издалека будетъ слѣдить за нимъ…

Мысль о женѣ всколыхнула въ немъ нѣжность.

И на мигъ небо улыбнулось ему золотой улыбкой.

Засмѣялось солнце.

А вокругъ все стонало въ агоніи жажды:

— Да-ждь до-ждь…

Воспаленныя лица смотрѣли въ бездну неба:

— Да-ждь до-ждь…

Жаркія груди томились:

— Да-ждь до-ждь…

О. Геннадій въ смутномъ порывѣ поднялъ руки:

— Да-ждь до-ждь землѣ жа-ждущей, Спа-а-се!

Черный вихрь поднялъ лохматую голову. Потушилъ солнце. Упалъ тучей пыли на хоругви, плюнулъ въ иконы, больно ударилъ въ лица. Въ буйной ссорѣ крутились песчинки, металась пыль, сновали листья, неслись по круту въ шумящей свалкѣ. И пришелъ другой вихрь и схватился съ этимъ. Хоругви пытались улетѣть. Иконы рвались изъ рукъ. Люди хрипящими голосами, ослѣпленные, допѣвали молебенъ.

Вихри распались.

Но еще жило ихъ безуміе въ возникшей ссорѣ.

Покрытый соромъ дьяконъ, получивъ за молебенъ деньги, со звономъ бросилъ на столъ мѣдныя монеты. И, взбрасывая руки, грозилъ о. Геннадію, поворачивая къ толпѣ багровое лицо:

— Люди добрые! Разсудите меня съ нимъ. За Іисуса Сладчайшаго — пятнадцать копеекъ! У меня брюхо… Разсудите меня съ нимъ!

Его обступали бабы съ молящими голосами:

— Дьяконъ! Дьяконъ!

Лаялъ щенокъ. Крутились хоругви.

Мужики съ пыльными лицами окружили его. Дьяконъ метался въ ихъ толпѣ и кричалъ:

— За Илью пророка — гривенникъ! Пятакъ за «утоленіе печали». Грошъ, грошъ… «всѣхъ скорбящихъ радосте». Братіе! Гдѣ то видано отъ начала вѣковъ? Мы святыхъ по дешевкѣ распродаемъ!

Точно таинственный, долго-жданный, лозунгъ бросалъ онъ въ толпу. И въ ней росло непонятное возбужденіе. Лица наливались кровью, въ воздухѣ метались грозящія руки:

— Дьяконъ правильно говоритъ!

— Такъ, такъ!..

— Отъ сего аукціона я и дѣти мои по міру пойдемъ!

— Вѣрно! А кому отъ того легче? Лучше взыщи… что положено. Какъ въ другихъ приходахъ. Взыщи! Не томм только!

Дьяконъ заглушалъ гомонъ голосовъ:

— Академикъ!.. Мой сынъ… Александръ… академикъ! Я родилъ… академика! Онъ прошелъ высшія науки. «Уставы предковъ священны», — говоритъ мой сынъ… «академикъ!» Ибо, кто установилъ требы и даянія за нихъ? Сирѣчь таксу? Господь…

Мужики отзывались:

— Вѣрно!

Враждебною стѣною стояли противъ о. Геннадія и бросали въ лицо ему упреки:

— Не томи насъ наставленьями!

— Что въ томъ, что за требы не берешь, а за каждый шагъ преслѣдуешь?

— Кто безъ грѣха, что ты всякаго укоряешь грѣхомъ его?!

— Взыщи! Не томи только!..

Выталкивали изъ среды своей сѣдого, приземистаго, краснощекаго мужика.

— Вотъ Демьянъ! Говори ему, Демьянъ! Говори за всѣхъ, Демьянъ!

Демьянъ впивался въ лицо о. Геннадія острыми маленькими глазками.

— Моготы нашей больше нѣту, — говорилъ онъ. — Что у насъ… Лавра? Хочешь живыми на небо втащить? Мы сами туда дорогу найдемъ, коли понадобится… вотъ что! Только пужаешь зря… вотъ что! У насъ дѣвушки разучились пѣть пѣсни. Бабы, завидѣвъ тебя, прячутся въ чуланы. Да скоро и мужикамъ въ пору прятаться будетъ…

Кто-то угрюмо добавилъ:

— Точно въ каждомъ дьяволъ сидитъ!

Толпа возмущенно шумѣла:

— Взыщи!

— Каждый шагъ…

— Не томи!

Крутясь, какъ комокъ пыли, дьяконъ выбрасывалъ къ о. Геннадію руки:

— Кто есть человѣкъ, который любитъ тебя?

Въ приступѣ возмущенія грозилъ ему:

— Собственный сынъ ушелъ отъ тебя!..

Опираясь о столъ рукою, о. Геннадій спокойно стоялъ, и сумрачно смотрѣлъ, не отрывая глазъ, на вихрь лицъ, и точно о грудь его, остро-колющая, разбивалась буря возмущенья.

Но при словахъ дьякона глаза его мрачно вспыхнули.

— Безумцы! — протянулъ онъ руку. — Обличеньями ли моими недовольны?

— Да! Да! — кричали ему въ отвѣтъ. — Да, да!

Обступали его съ безпорядочнымъ гомономъ:

— Застращалъ все село!

— Не томи!

— Моготы нѣтъ!

Оглушали его криками.

Глаза его загорѣлись, и голосъ принялъ металлическій тонъ:

— Жесткимъ жезломъ моего слова, какъ упорное стадо, гоню васъ въ царство Отца Небеснаго. А вы… каменныя души! Вы отъ боли кричите, ибо нѣтъ въ васъ мѣста, чистаго отъ грѣха!

Онъ возвысилъ голосъ среди возмущеннаго шума.

— Съ гнойныхъ пастбищъ грѣха гоню васъ! Предъ вратами Ада сторожу васъ! Ибо я пастырь, а вы — овцы мои, безумныя овцы, забывшія Бога! Ночами въ слезахъ молюсь за ваши души, — за упорныя души блудниковъ, клятвопреступниковъ, лихоимцевъ, безбожниковъ, пьяницъ и татей. Я обличаю васъ? Да! Ибо я голосъ совѣсти вашей. Если бъ я не обличалъ васъ, — громъ небесный обличилъ бы васъ въ то время, когда вы, пьяные, валяетесь подъ заборами, когда вы крадетесь тайкомъ къ чужимъ женамъ и ваши жены дѣлаютъ то же… когда вы предаетесь скотскимъ порокамъ… когда вы, какъ тати, стремитесь захватить чужое, ненасытные, какъ піявки! И когда вы тонете, беззаботные, въ черной пучинѣ грѣха, одинъ я стою на стражѣ, и за каждымъ шагомъ вашимъ слѣжу, дабы…

Кто-то изъ толпы дерзко и угрюмо сказалъ:

— За своей женой слѣдилъ бы лучше!

Точно получивъ ударъ, о. Геннадій вскинулъ голову и густо вспыхнулъ.

Наступила смущенная тишина. Только дьяконъ веселился и радовался.

— Его жена! — повторялъ онъ. — Его жена!

Бабы моляще шептали ему:

— Дьяконъ! Дьяконъ!

Но онъ выбрасывалъ руки изъ толпы ихъ.

— Мы знаемъ… его жена!… Кто видитъ сучокъ въ глазу брата, не видитъ въ своемъ бревна! Его жена…

Точно посыпались искры съ лица о. Геннадія. Онъ хотѣлъ что-то крикнуть, но задохнулся. Сдѣлалъ впередъ шагъ. И вдругъ съ силою ударилъ дьякона въ щеку.

— Святитель Николай… Арія… за Христа… а я за жену мою… за святую!

Между ними бросились.

Шумѣли, кричали, уговаривали.

О. Геннадій мутнымъ взглядомъ оглядѣлъ ихъ…

…Отхлынули.

Образовали кругъ, кого-то пропуская.

Двѣ бабы вели подъ руки костляваго старика.

Онъ былъ сухъ и пыленъ, какъ образъ Засухи.

Безцвѣтными глазами съ сѣраго лица смотрѣлъ онъ на о. Геннадія. Раскрывъ беззубый черный ротъ, задыхался, палимый жаждой, и грудь его подъ холщевой рубахой работала, какъ мѣхи, а босыя ноги въ грязныхъ портахъ едва переступали.

— Засохъ! — шумно шепталъ онъ. — Только и облегченія, когда желѣзо сосу. А воды глотокъ… не держится! Сейчасъ сонъ видѣлъ: нагнулся въ колодезь… упалъ. А тамъ горячія жабы облѣпили… пили мою кровь!

Бабы кланялись:

— Напутствуй его, батюшка!

О. Геннадій провелъ рукою по лицу, будто сонный.

— Сейчасъ, — сказалъ онъ, задыхаясь, — я сейчасъ. Схожу домой… за святыми дарами.

Пошелъ.

Степь жарко дышала ему въ разгоряченное лицо. По ней плясали вихри, какъ черные монахи. …И гдѣ-то въ вышинѣ клекталъ степной орелъ…