Записка по делу сосланных в Вилюйск старообрядцев Чистоплюевых и Головачевой

ЗАПИСКА ПО ДЕЛУ СОСЛАННЫХ В ВИЛЮЙСК СТАРООБРЯДЦЕВ ЧИСТОПЛЮЕВЫХ И ГОЛОВАЧЕВОЙ

Ваше императорское величество, всемилостивейший государь моей родины,

Человек, признанный судебным порядком за врага вашей особы, осмеливается думать, что люди, которых называет он своими друзьями, могут, по его молению к вам за них, быть помилованы вашим величеством.

Эти люди: бывшие жители посада Дубовки Фома Чистоплюев, жена его Катерина и тетка его Матрена Головачева.

Они сосланы по судебному приговору на поселение, как преступники против особы вашего величества.

Приговор, произнесенный над ними, бесспорно правилен. Они употребляли, говоря об особе вашего величества, выражения, преступные по закону, или признавали себя за людей одинакового с говорившими так образа мыслей.

Но они соединяли с этими выражениями смысл, бывший понятным только для них и сделавшийся известным мне единственно благодаря тому, что они вполне откровенны со мною, как не могут быть откровенны ни с кем, кроме людей, считаемых ими за родных. Они считают меня за своего родного.

Смысл этих выражений тот, что они почитают ваше величество святым человеком, приносящим в жертву влечению души вашей к возвышеннейшей добродетели все блага, которыми могли бы вы пользоваться.

Каковы бы ни были мои политические мнения, но смею сказать о себе, что я не обманщик.

Ваше величество, по глубокому убеждению этих людей, самый лучший человек из всех людей на свете. И всего благого для России они ждут исключительно от вас. Вы желаете, чтобы в России не было бедности; вы желаете, чтобы все люди в России стали добры и честны. И вы достигнете осуществления этих ваших желаний. Они в том убеждены непоколебимо.

Умоляю ваше величество помиловать людей, думающих о вас так.

Если ваше величество найдете возможным исполнить мое моление к вам за них, то я буду знать, что доставил вашему сердцу несколько счастливых минут.

Человек, который, каковы бы ни были его политические мнения, благословляет ваше величество за то, что, наперекор неистовым воплям невежд, вы спасли вашу империю от напрасных тяжких страданий, не поколебавшись ратификовать Берлинский трактат1.

Николай Чернышевский.

Милостивейший государь, Яков Ильич2,

Мои хорошие знакомые, живущие здесь по состоявшемуся над ними судебному приговору, Фома Павлович и Катерина Николаевна Чистоплюевы и Марфа Никифоровна Головачева поручили мне передать вам их письмо к их родным и знакомым, с тем, чтобы письмо это было отправлено вами вашему начальству, а ваше начальство просят они отправить это письмо по адресу.

Прошу и от своего- собственного имени ваше начальство об исполнении этой просьбы моих хороших знакомых.

Присоединяю к этой моей просьбе следующие сведения о лицах, за которых прошу.

Чистоплюевы и Головачева — люди безграмотные. А издавна очень много размышляли о богословских вопросах. Я в молодости готовился быть ученым богословом. Потому могу с основательным знанием предмета свидетельствовать, что люди без обширного научного образования не в состоянии правильно понимать богословские тонкости. И натурально, что люди совершенно безграмотные, как Чистоплюевы и Головачева, сколько ни ломали свои головы над этими вещами, не могли ничего понять сколько-нибудь ясно. В том и вся причина странностей, увлечение которыми привело Чистоплюевых и Головачеву сюда, в Вилюйск.

Только в том. Они безграмотны. Их мысли — сбивчивые мысли безграмотных людей. И при сбивчивости их мыслей, их способ выражения туманен, неудобопонятен никому, кроме людей, подобно мне специально занимавшихся изучением тонкостей богословия.

Даже и богослову по профессии, каким был я некогда, и, благодаря моей довольно сильной памяти, остаюсь до сих пор, мудрено понимать действительный смысл туманных выражений Чистоплюевых и Головачевой без помощи длинных расспрашиваний и рассуждений.

Они считают меня искренним другом их. И вполне откровенны со мною.

Вам известно, Яков Ильич, что, познакомившись с ними недавно, я уж несколько раз проводил в дружеских беседах с ними по два, по три часа. И я буду продолжать мою дружбу с ними.

По обстоятельству, не имевшему никакого отношения к каким бы то ни было распоряжениям вашего начальства обо мне, я решился прекратить на некоторое время всякие сношения с моими родными3. Натурально, что пока я не пишу к моим родным, я не веду и никакой переписки ни с кем другим (кроме вас). Через полтора или два месяца я возобновлю переписку с моими родными. Тогда я напишу и для вашего начальства записку о Чистоплюевых и Головачевой. С тем вместе, я напишу и просьбу о их помиловании. От моего ли имени будет эта просьба, или от их имени, я еще не умею сказать; я подумаю, которая из этих двух форм просьбы будет более соответствовать содержанию своему. Если я найду удобным писать просьбу от их имени, то, разумеется, я присоединю к ней другую, краткую, просьбу о них от моего имени. К кому будет обращена просьба, к его величеству или к ее величеству, я еще не умею сказать. Дело в том, что старик Чистоплюев теперь очень хил; из трех моих друзей только Катерина Николаевна Чистоплюева еще пользуется хорошим здоровьем; она одна кормит своею работою тех двух, больного мужа и очень престарелую тетку (Головачеву); потому главное лицо в семье — она. А когда так, то просьба не должна ли быть обращена к ее величеству государыне императрице? Подумаю об этом. Смею уверить, что буду писать по чистой совести. В чем не буду твердо убежден сам, того не буду писать его величеству или ее величеству.

Одно могу с полной уверенностью написать теперь:

Если бы правительство нашло возможным помиловать Чистоплюевых и Головачеву, то они стали бы жить на родине совершенно смирно.

Прошу вас, Яков Ильич, передайте вашему начальству то, что я теперь пишу вам.

С истинным уважением имею честь быть вашим покорнейшим слугою

Н. Чернышевский.

26 марта

1879

Ваше высокопревосходительство4

В конце марта я написал, с целью сообщения моих слов вам, что месяца через два я отдам находящемуся при мне вашему подчиненному, для отправления к вам, прошения на имя его величества или ее величества о помиловании трех ссыльных: Фомы и Екатерины Чистоплюевых и Матрены Головачевой.

Для того чтобы ваше высокопревосходительство могло видеть, позволяет ли вам ваша совесть и ваш служебный долг ходатайствовать о помиловании этих людей, вам, конечно, необходимо иметь от меня подробную деловую записку о них.

Она еще не готова у меня. Те люди, за которых прошу я, ровно ничего не понимали в своем процессе. Потому надобно было мне очень много времени, чтоб доискаться до смысла в их бестолковых рассказах.

Без деловой записки, еще не готовой у меня, ваше высокопревосходительство не может ничего сделать в пользу бедняков, за которых прошу я. Я понимаю это. Но если б я не отправил в назначенное мною же самим время мое прошение за них, это могло б иметь вид, что я по каким-нибудь мотивам пустой щепетильности колеблюсь написать прошение.

Потому посылаю его теперь же.

Я нашел нужным, по особенностям моих обстоятельств, написать к приготовляемой мною для вашего высокопревосходительства деловой записке предисловие, со всеми подробностями излагающее мои отношения к людям, за которых я прошу.

Это предисловие готово у меня, и я посылаю его при этом письме. Оно имеет форму простого рассказа, вроде того, как если б это была глава из моей автобиографии. Оно все состоит из фактов мелочных, очень мелочных. Не смею надеяться, что ваше высокопревосходительство будет иметь досуг прочесть его. Но если вашему высокопревосходительству случится самому хоть взглянуть на него, то вперед прошу вас простить мне безобразный вид рукописи. Переписка набело у меня идет черепашьим ходом: чтобы оказался сносно переписанным набело один лист, мне приходится бросить десять, двадцать до половины или почти до конца переписанных и попорченных описками листов. Впрочем, и то сказать: если судить не с каллиграфической, а с деловой точки зрения, то черновая рукопись имеет над беловою преимущество непосредственной экспансивности.

Два месяца тому назад я писал, что еще не умею решить, на чье имя будет мое прошение, и от чьего имени будет оно: на имя его величества государя императора, от моего собственного имени, или на имя ее величества государыни императрицы, от имени женщины, которая имеет преобладающее значение в группе моих друзей, за которых прошу я. — Когда выяснилось содержание деловой записки, которая необходима вашему высокопревосходительству для оценки основательности прошения, то я увидел, что прошение должно быть от моего имени; следовательно, на имя его величества государя императора.

Оно имеет форму письма.

Смею надеяться, ваше высокопревосходительство, что вы не сделаете мне в ваших мыслях незаслуженного мною оскорбления, не усомнитесь в моей честности, поверите мне, что я не желаю обманывать ни его величество государя императора, ни ваше высокопревосходительство.

И вполне убежден я, ваше высокопревосходительство, что вам не покажется странным мое уверение, что преступные — и с тем вместе, по буквальному своему смыслу, до крайности нелепые выражения об особе его величества, за которые подверглись законному — бесспорно законному наказанию мои бедные друзья, имели и продолжают иметь для них самих совершенно иной смысл, противоположный преступному и глупому буквальному. Вашему высокопревосходительству, я убежден, хорошо известно, какие мыслители и стилисты наши русские безграмотные люди. Темные, безграмотные простолюдины, мои бедные друзья наболтали преступных глупостей, думая говорить премудрые изречения о святом царе, который желает, правда, всего того, чего желали и желают они, но который имеет по их убеждению и чудотворную силу осуществить некогда — и, вероятно, скоро — все то, чего желает. На то они и темные люди, чтобы, фантазируя о сверхъестественном, говорить нелепости в качестве премудростей.

В предисловии к деловой записке, которое посылаю вашему высокопревосходительству, есть эпизод о выражении моих бедных, безграмотных друзей, что у них «нет веры». — Веры нет и у меня, ваше высокопревосходительство: я принадлежу к тем мыслителям, которые атеисты. А у них, каким же б это образом могло в самом деле «не быть веры»? — Они хотят сказать, что еще не осуществилась та совершенно благонамеренная идиллия, которая, по их вере, непременно осуществится, и даже скоро; осуществится силою святого царя, — того самого, который царствует теперь. Они хотят сказать, что эта их надежда еще не осуществилась; — и для выражения этой своей мысли говорят, бедные, что у них «нет веры!» — Точно таким же способом объясняются и дикие выражения, за которые они осуждены.

Не осмеливаюсь утруждать ваше высокопревосходительство более длинным письмом.

Прошу извинить меня, что это, написанное слишком длинно, отняло у вас слишком много времени.

С глубоким уважением и совершенною преданностью имею честь быть

вашего высокопревосходительства покорнейшим слугою, Н. Чернышевский.

25 мая 1879

Рассказ о моем знакомстве с моими здешними друзьями: Катериною Николаевною, Фомою Павловичем и Матреною Никифоровною, служащий предисловием к деловой записке о них, над составлением которой начну работать, дописавши этот рассказ.

Года два или два с половиною тому назад приехал исправником в Вилюйск Аполлинарий Григорьевич Протопопов. Около этого же времени мне надоели здешние знакомства, и я решил прекратить их до той поры, пока отдохну от скуки, наводимой ими на меня. Так прошло года полтора. Прошлой осенью я почувствовал в себе силу снова начать переносить скуку, доставляемую мне здешними, большею частью добрыми, но не имеющими ничего общего с моими умственными интересами людьми. Только чтоб они не надоедали мне больше, нежели сносно для меня, я объявил им, что сам я буду заходить к ним, когда бывает у меня досуг, но к себе не буду принимать никого из них: я человек постоянно работающий, и отнимать у меня больше времени, чем могу я отдавать на знакомства, я отныне допускать не намерен. Исключений не хочу делать никаких. Оградив себя этим от их надоеданий, я возобновил знакомство с ними.

Начав снова бывать у других моих прежних знакомых, я стал снова бывать и у г. Протопопова.

Он человек семейный.

Когда я пришел в первый раз по возобновлении моих знакомств к нему и его супруге посидеть у них часть вечера, они приняли меня, разумеется, очень радушно и совершенно запросто. Полезли на колена мне все те их дети, которые уж умели ходить и влезать на стулья, со стульев на колена людям. Я, разумеется, ласкал этих мальчиков и девочек. Натурально, мать была в восхищении от этого; и нашла непременным своим долгом доставить мне приятность полюбоваться и на младшее ее дитя, еще не умевшее ходить. Самой ей нельзя было пойти принести его: она была занята разливаньем чаю, потому она послала старшего ребенка сказать «няне», чтобы «няня» принесла малютку. Пришла «няня» с малюткою. Я увидел, что «няня» «российская женщина», а не сибирячка. (Людей из Европейской России здесь называют «русскими», по здешнему выговору произнося это слово в старинной его форме: «российский».) Не заметить, что «няня» — «российская женщина», было невозможно: высокая, стройная пожилая женщина с правильными чертами лица, каких у сибирячек не бывает; выражение лица скромное, честное, благородное; манеры простонародные, но деликатные, каких у сибирячек не бывает. — Простолюдины из Европейской России попадаются здесь только ссыльные. Я не мог не понять, что няня Протопоповых — ссыльная.

Я приласкал малютку. Няня ушла с ним опять в детскую.

Г-жа Протопопова стала хвалить свою няню. Эта женщина — сокровище. Другой такой заботливой о детях няньки она (г-жа Протопопова) не только сама не имела, не только здесь не знает, но и в целом Иркутске не знавала (г-жа Протопопова была из Иркутской губернии), вообще не встречала ни у кого из знакомых ей дам во всю свою жизнь. И это женщина безусловной честности. Она (г-жа Протопопова) сдала на руки ей все хозяйство, и с той поры домашние расходы сократились вот насколько (хлеб — на третью долю, мясо — почти наполовину и т. д.). А между тем число людей в доме увеличилось двумя: правда, она (г-жа Протопопова) отпустила прежнюю кухарку, потому что поручила няне быть и кухаркою, — и какая хорошая это кухарка! Готовит кушанье лучше иркутских поваров; — таким образом, правда, число прислуги теперь не больше прежнего, но в доме живут лишних против прежнего два человека: муж няни, хилой мужчина лет пятидесяти пяти, не имеющий силы работать, и тетка этого больного, вовсе старуха очень слабая. Вот что значит хорошая экономка, честная женщина: в доме живет двумя людьми больше прежнего, а расходы так много уменьшились. — Г-жа Протопопова долго изливала передо мною эти свои чувства. Муж подтверждал все ее слова и прибавлял, что он теперь счастлив за жену: прежде она была измучена хлопотами с детьми; теперь она отдыхает благодаря няне; здоровье ее восстановляется. Это было видно и мне, по сравнению с тем, каков был цвет лица г-жи Протопоповой полтора года тому назад.

Старшие дети, играя около нас, немножко растрепали на себе башмачишки, рубашонки, платьишки. Г-жа Протопопова призвала опять няню помочь ей поправить на них обувь, одежду. Я нашел обязанностью учтивости перед г-жою Протопоповой обменяться несколькими словами с служанкою, которой она так благодарна. Я заговорил с нянею. «Позвольте спросить, как вас зовут?» (Я давно приобрел привычку говорить в таком тоне выражений со всеми; я говорю так даже и с теми якутами, которые знают по-русски настолько, чтобы понимать разницу между «ты» и «вы», — «скажите мне» и «прошу вас сказать мне» и т. д.). — Итак, я говорю няне: «Позвольте спросить, как вас зовут?» — «Прежде звали Катериною». — «А по батюшке?» — «Прежде звали Николаевною». — Странные слова: «прежде звали», — подумал я; из них понятно, что эта женщина держится каких-то очень оригинальных мнений, вероятно, религиозного рода, как обыкновенно простолюдины размышляют усерднее всего о религиозных вопросах. — «Позвольте спросить, Катерина Николаевна, какой вы веры?» — «Нас здесь зовут староверами». — «Не по делам ли вашей веры привелось вам быть здесь?» — «Да, по ним». — «Вы говорите, вас зовут здесь староверами; дел о староверах ныне заводят мало. Быть может, здешние люди не умеют называть вашу веру правильно?» — «Да, не умеют». — Я когда-то готовился быть ученым богословом, знал тогда, в каких местностях России какие мнения преобладают между людьми, не принадлежащими к православной церкви. — «Позвольте полюбопытствовать, Катерина Николаевна, откуда вы родом?» — «Из Дубовки». — Я помнил, что Дубовка — один из центров молоканства, или, по названию, которое дают этому учению сами последователи его, духовного христианства. — «Не будет ли правильнее называть вас и ваших здешних родных, Катерина Николаевна, духовными христианами?» — «Если хотите, зовите нас хоть так». — «Вы сказали: если я хочу, пусть зову вас хоть так, стало быть, и это название неправильное?» — «Да, и это название будет неправильное». — «Как же называть вас правильно?» — « Не умею вам сказать». — «Как же это, не умеете? Быть может, не расположены сказать, Катерина Николаевна? То я не хочу делать неприятных вам вопросов. Оставим это, поговорим о чем другом». — «Нет, почему ж бы не сказать вам, если б умела; вам я сказала бы, но не знаем мы сами, как нам называть себя». — Ко мне она почему-то имеет, кажется, полное доверие. Перед г-ном и г-жою Протопоповыми она, разумеется, не стеснялась бы говорить о своей вере все, что сама знает: они так любят ее. Стало быть, она действительно сама не знает, как называть свою веру. — «Что ж, Катерина Николаевна, у вашей веры должно быть еще нет названия?» — «Должно быть, что нет». — «Значит, когда еще не найдено для нее названия, она вовсе еще новая?» — «Не знаю, может быть и так». — "Но, например, вы сама так и выросли в ней? — «Нет, мы с моим стариком лет двадцать прожили после свадьбы нашей все еще в прежней нашей вере». — «А прежняя ваша вера была какая же?» — «Соловьевская». — Ни о какой «соловьевской вере» не читывал я, когда занимался, в моем юношестве, богословием. — «Какая ж это вера, соловьевская? Мне не случалось читывать о такой, Екатерина Николаевна». — «Если не знаете этого названия, то называется она тоже иргизской верою». — «А, об иргизской вере я когда-то знал порядочно-таки. Это вера бывших иргизских монастырей, это старообрядчество, как его зовут в книгах, или, по-простонародному, старая вера». — «Да». —"Почему ж вы называли ее тоже и соловьевскою?" — «Потому что, когда я была в ней, она была уж не совсем-то прежняя иргизская». — «В чем же вышла разница от прежней иргизской?» — «А у нас уж ни церкви, ни часовни не было, и негде нам было собираться вместе молиться. Молились только каждый у себя дома, и службы никакой не было, только молились». — «И значит, судя по названию: соловьевская вера, это чтобы молиться по домам, каждому у себя, завел Соловьев?» — «Нет, этому учили прежде в Соловьевском монастыре, а не то, что научил нас этому кто, чья фамилия была Соловьев». — «Этому учили прежде в Соловьевском монастыре, сказали вы, Катерина Николаевна, что ж это за монастырь? Я о таком не читывал. Где он был?» — «Он и теперь остается, только теперь в нем, должно быть, прежнего учения уж нет; а впрочем, не знаю, так мы думаем, что нет, а правда ли, мы не знаем. Да оно теперь для нас уж и все равно, чему учат там, потому что мы перешли в другую веру». — «Как же это вы не знали хорошенько, что теперь делается в Соловьевском монастыре, когда еще держались прежней соловьевской веры? Тогда вам было, я думаю, любопытно знать достоверным манером, остается ли там все еще прежняя вера». — «Точно, тогда нам было бы очень любопытно знать это; только: мы люди простые, книг не читали, а Соловьевский монастырь очень далеко от Дубовки, и верных слухов оттуда до нас не доходило. Очень далеко это от Дубовки, не умею вам хорошенько сказать, где именно, только где-то далеко за Москвою, на море». — «А, вот что, Катерина Николаевна! Теперь я разобрал, о каком монастыре вы говорите. Вы не умели правильно выговорить его название. Этот ваш Соловьевский монастырь называется по-настоящему Соловецкий, а не Соловьевский». —"Вот как оно вышло! Стало быть, это самый тот монастырь и есть, куда, кто обыкновенной веры держится, у которой и соборные церкви, и архиереи есть, на поклонение ходят?" — «Тот самый, Катерина Николаевна». — «Когда вы так о нем знаете, то, значит, знаете, прежняя ли остается в нем вера, которой мы прежде держались? Должно быть, оно точно, уж не остается в нем той прежней веры, когда люди обыкновенной веры ходят туда на поклонение?» — «Совершенно так, Катерина Николаевна: там теперь обыкновенная вера. Впрочем, теперь для вас это все равно». — «Да, все равно». — «Вот о прежней вашей вере я теперь понял, Катерина Николаевна. А о той вере, которой вы держитесь теперь, вам не будет неприятно говорить со мною?» — «Почему ж не говорить?» — «Хорошо, Катерина Николаевна. От кого вы научились вашей нынешней вере?» — «По-настоящему говоря, ни от кого мы ей не научились, сами дошли в своих мыслях до того, что она хорошая. А первый перешел в нее Богатенков; вместе с ним и другие некоторые. А мы перешли в нее несколько после Богатенкова и тех других». — «Это все дубовские тоже люди?» — «Богатенков и те все были из самой Дубовки. А из тех, которые перешли в эту веру вместе с нами, некоторые жили в Песковатке, а не то, что в самой Дубовке». — «О Песковатке я не знаю, Катерина Николаевна, где это и что это, большое ли село, или деревня маленькая. Это далеко от Дубовки? Верно, не далеко?» — «Вовсе подле: в старину считали между Дубовкою и Песковаткою семь верст. Но тогда Дубовка была еще маленькая. А теперь она очень широко раскинулась. Да и Песковатка-то растет. Теперь только прежняя привычка считать между ними семь верст. А краями-то теперь они уж вовсе близко сошлись». — «Вы сказали о Богатенкове: он перешел первый в ту веру, в которую перешли вы несколько после. Кто такой он?» — «Был он купец, человек очень достаточный, не из первых богачей в Дубовке, но с большим состоянием». — «Вы по делам вашей веры сосланы, а он остался цел? Должно быть, тоже не уцелел?» — «Тоже сосланы, он и те, которые перешли в одно время с ним. Только сослали их не в Сибирь, а за Кавказ». — «Бедно они там живут или не терпят нужды?» — «Не умею вам сказать наверное. Но, сколько можем мы судить, живут они там не то, чтобы в тяжкой бедности; может быть, и с некоторым, хоть небольшим, достатком». — «Много их было отдано под суд, Катерина Николаевна, и сколько было сослано?» — Но в эту минуту заплакал в детской малютка; Катерина Николаевна извинилась, что должна итти к нему убаюкивать его, и пошла.

Я давно приобрел привычку подавать руку всем, с кем говорю; подаю руку и всякому якуту, который, повстречавшись со мною на улице, остановится сказать мне: «здорово». Когда я начал разговор с Катериною Николаевною, она стояла нагнувшись, оправляя одежонку на детишках; я рассудил тогда, что не отрывать же мне ее рук от этого дела, подавая ей руку. Я только подошел к ней, чтобы разговаривать. Теперь, когда ступила она с места, итти в детскую, руки у нее были сложены, по обычаю пожилых русских простолюдинок, на груди. Я подал ей руку. Она не развела своих сложенных на груди рук. Я подумал: она считает неучтивостью перед «господами», у которых она служит, подавать руку для пожатия мне, их гостю. Я протянул свою руку к ее сложенным на груди рукам, пожал одну из них, где пришлось, между кистью и локтем. Она не отвернула руку от этого моего пожатия, хоть легко успела б это сделать, потому что движение моей руки к пожатию было, разумеется, очень тихое. И ничего особенного в том, что сама она не пожала мне руку, я не предположил: это просто соблюдение служительской учтивости перед господами, подумал я, как уж сказал.

В разговоре с нею я беспрестанно называл <ее> по имени и отчеству, как требует учтивость по разговору в русском простонародном вкусе. Она ни разу не назвала меня по имени и отчеству. Я предполагал: это потому, что она не знает их, слышала лишь мою фамилию, а называть человека по фамилии, это, по-простонародному, невежливо, когда говоришь не с другими о нем, а с ним самим. (Это вычеркиваю потому, что можно тут обойтись и без этого. Письмо выходит слишком длинно и без лишних в нем подробностей. В записке, предисловием к которой служит это письмо, повторю и объясню то, что вычеркнул теперь здесь.)

Она ушла, и не представилось случая, чтоб она снова пришла в зал из детской. Но г-н и г-жа Протопоповы продолжали толковать мне о ней, какая она хорошая и как они благодарны ей. Я не поддерживал этого разговора: он не интересовал меня; но и не перерывал я его: пусть говорят, о ком хотят и что хотят, мне одинаково занимательны всякие разговоры Протопоповых ли, других ли здешних чиновников, священников, купцов, мои умственные интересы совсем иные, чуждые всем этим людям. Мне всегда одинаковая скука со всеми ними, о чем бы они ни беседовали со мною. (Потому-то я и дал себе перед тем полуторагодовой отдых от приятности беседовать с ними, и теперь, чтоб не пользоваться этою приятностью сверх размера, какой сносен для меня, объявил им, возобновляя мои знакомства с ними, что хоть сам я и буду навещать их, но ко мне пусть они не ходят: я не приму никого, и распорядился, чтобы моя прислуга не допускала никого ко мне: я постоянно читаю и пишу, кто пришел бы ко мне, помешал бы мне. — Это мое распоряжение будто сурово, но, как быть! — иначе эти люди, не знающие куда девать время, приходили б надоедать мне своею монотонною и пустою болтовнёю каждый день с утра до ночи.)

Итак, по индиферентности всяких разговоров здешних чиновников, священников или купцов для меня, я оставлял теперь г-на и г-жу Протопоповых толковать мне о ком и о чем хотят. И очень, очень долго толковали они всё о своей няне, «за которою», по выражению, употребленному много раз ими обоими, г-жа Протопопова «живет теперь, как у Христа за пазухою» (известное народное выражение, обозначающее спокойную и приятную жизнь).

Из рассказов г-на Протопопова я узнал, что он, с год тому назад, объезжая по долгу службы свой округ, нашел Катерину Николаевну, ее мужа и тетку ее мужа живущими в одном из «ночлегов» округа. («Ночлег» или, по здешнему выговору, «наслег» — нечто соответствующее тому, что в Европейской России называется волостью.) Они были признаны по медицинскому свидетельству неспособными добывать себе пропитание земледельческою или какою другою сельскохозяйственною работою. Потому, как велит закон относительно подобных случаев, им была дана от ночлега, где начальство поселило их, «юрта» (якутская избушка) и даваемо было от ночлега содержание. Само собою понятно, это была жизнь очень бедная, тяжелая, полуголодная. Протопоповы очень нуждались в порядочной няньке. Г-ну Протопопову показалось, что младшая из двух женщин была бы хорошею нянькою. Он спросил ее, согласится ль она на это, если он выпросит у областного начальства разрешение ей жить в городе Вилюйске. Ее мужа и его тетку он не хочет брать жить у него: они оба уж так хилы, что вовсе не годятся быть прислугою, а кормить их даром, это, при здешней дороговизне хлеба (да и всего, кроме мяса), слишком большой расход для него, имеющего в Иркутской губернии кусок земли и порядочный домик на том куске, потому не вовсе бедного, но очень небогатого и обремененного довольно большим семейством. Итак, — объяснял он младшей из двух женщин, — если она согласится жить у него в Вилюйске, то придется ей жить врозь от мужа и его тетки: они пусть остаются в ночлеге. Но их юрта всего в тридцати верстах от города, они могут часто приходить к ней в гости, эти посещения не разорят же его (г-на Протопопова). Она согласилась: «Горько мне будет оставить их, таких дряхлых, без моего ухаживания за ними. Но должна ж я, пока могу, работать для них. Какие-нибудь деньги буду получать, служа у вас. Тогда хоть не будут голодать мои муж и тетка». (Она зовет тетку мужа своею теткою, потому что с молодости привыкла любить ее так.) Г-н Протопопов спросил, сколько ж хочет она получать жалованья. Она сказала: «У нас вовсе нет денег; сколько дадите, столько и будет хорошо». Он сказал, что будет платить ей три рубля в месяц. Она сказала: «И довольно этого».

Получив разрешение областного начальства, г-н Протопопов перевел Катерину Николаевну в город, и она стала нянькой у него. Когда Протопоповы хорошенько присмотрелись, как превосходно исполняет она свою обязанность, они прибавили ей жалованья. Муж временами приходил в город к жене. Тетка его не имела силы приходить. Скоро Протопоповы еще увеличили жалованье своей няне, а еще через несколько времени и не пожалели расходов на содержание хилых, неспособных служить им, мужа ее и тетки его, с разрешения начальства переселили их в город и взяли жить к себе. Расход на их содержание я ценю не менее 10 рублей в месяц (потому что, например, пуд ржаной муки стоит здесь от 2 р. 50 коп. до 3 рублей, а мука эта такая, что в пуде ее оказывается от 8 до 10 фунтов мякины, не идущей в пищу). Протопоповы, принимая старика и старуху на свое содержание, полагали, что будут кормить их вовсе задаром; делали это лишь из-за своей признательности к няне. И действительно, старик и старуха не имели сил служить. Но — к удивлению Протопоповых — принялись прислуживать насколько могли при своих немощах. И вышло: правда, ничего не в силах они делать, могут только сидеть с детьми и ласкать их; но сидели с детьми и ласкали их эти немощные люди так заботливо, что у Катерины Николаевны стало довольно много времени, свободного от надобности ухаживать за детьми. Тогда г-жа Протопопова поручила ей быть тоже и кухаркою, тоже и ключницею, и совершенно вверила ей, как я уж говорил, все домашнее хозяйство. Сбережений от экономности и безусловной честности было столько, что Протопоповы оставались, при всех своих расходах на Катерину Николаевну и двух ее семейных, в довольно большой выгоде, сравнительно с тем, во сколько обходилась им жизнь здесь прежде того. Потому они стали давать денежные подарки и мужу Катерины Николаевны, и тетке его, делали всем троим много подарков одеждою и тому подобными вещами. — Заходя несколько вперед, к поре отъезда Протопоповых из Вилюйска, замечу, что в десять месяцев, которые прожила Катерина Николаевна у них, она, и ее муж, я тетка получили от Протопоповых более ста рублей деньгами. Ценность подарков вещами, сделанных им, я не умею определить. Но трое людей, у которых оставалось уж очень мало одежды, теперь имеют, как я вижу, не совершенно дурную для бедных людей одежду. А одежда здесь очень дорога.

Г-н и г-жа Протопоповы считались всеми в городе за людей очень бережливых на деньги и на всякие расходы. И лично мне казались такими. Потому очень большая щедрость их относительно Катерины Николаевны не может быть объясняема ничем, кроме чрезвычайно сильной благодарности их ей.

Я продолжал посещать Протопоповых. Видывал иной раз в зале Катерину Николаевну, приходившую присмотреть за детьми или сказать что-нибудь г-же Протопоповой. Я говорил Катерине Николаевне: «здравствуйте», и только: вновь ни разу не вступал ни в самый маленький разговор. Что за охота была мне говорить с нею? — Я давным-давно не интересуюсь никакими религиозными вопросами. Когда был у Протопоповых в первый раз, я заговорил с их нянею только из учтивости к ним, чтоб они видели: я слушал их рассказы о их няне и верю их похвалам ей. Случилось мне увидеть однажды и дряхлую старушку, тетку мужа Катерины Николаевны; с нею не обменялся я ни одним словом, кроме того же «здравствуйте». Старика не видел и не думал увидеть. Все трое они были тогда нимало не занимательны мне.

Но, неожиданно для меня, произошло обстоятельство, сделавшее меня другом Катерины Николаевны, ее мужа и их тетки.

Возобновивши мои знакомства с прежними знакомыми, я не мог не познакомиться и с теми людьми, которые приехали в Вилюйск после того, как я сделал себе полуторагодовой отдых от прежней скуки. Город крошечный, все служащие в нем беспрестанно бывают каждый у всех других.

В те полтора года приехали в Вилюйск двое новых должностных людей: чиновник акцизного ведомства Алипий Фомич Жуков5 и медик Иван Евгениевич Доброзраков. Оба они люди женатые. Я познакомился с обоими семействами. С особенным радушием принимали меня г-н и г-жа Жуковы, потому чаще всего посещал я их. Справедливо ль, или нет, но мне казалось, что г-н и г-жа Доброзраковы гораздо менее Жуковых или Протопоповых радушны относительно меня. Но никакой претензии на них за то, что я нравлюсь им менее, чем другим, я не мог же иметь. Посещал я и их, — временами, лишь изредка, временами, не редко. Однажды, в продолжение дней пяти, когда г-н Доброзраков был, по делам службы, в округе и одно из детей его занемогло (у Доброзраковых двое детей, обое малютки), я бывал у огорченной и встревоженной до отчаяния г-жи Доброзраковой каждый день, по многу часов, как бывал недели три каждый день по очень, очень многу часов у занемогшей довольно опасным недугом г-жи Жуковой, тоже остававшейся тогда одинокою за отлучкою мужа ее по делам службы. Не то, что я чудо филантропии, нимало, но — каковы бы ни были мои политические мнения или правила, я в делах частной жизни человек не злой и не бездушный.