Из старых воспоминаний (Смирнов) — ДО

Изъ старыхъ воспоминаній.

(Памяти Л. Э. Шишко).

«Всегда говорятъ одно и то же морскія волны.» Диккенсъ Домби и сынъ.

I.

1910 года, 8 января, въ Парижѣ умеръ Леонидъ Эммануиловичъ Шишко — одинъ изъ наиболѣе (видныхъ представителей революціоннаго народничества 70-хъ годовъ, авторъ популярныхъ «Разсказовъ изъ русской исторіи» и многихъ публицистическихъ брошюръ, сотрудникъ «Русскаго Богатства» и переводчикъ, извѣстной «Политической исторіи французской революціи» Олара и многихъ другихъ, капитальныхъ сочиненій по исторіи и государственному праву и исторіи литературы. Объ его смерти я узналъ, изъ газетной телеграммы, какъ, разъ въ тотъ, моментъ, когда собрался отвѣтить на послѣднее письмо Леонида Эммануиловича, полученное передъ роковымъ извѣстіемъ лишь за нѣсколько дней; я былъ пораженъ, подавленъ: безсознательно началъ я перечитывать телеграмму, какъ будто въ ней могъ найти что-либо иное, кромѣ скорбнаго и жестокаго: «Вчера скончался Л. Э. Шишко». — Да, его уже нѣтъ — дорогого, близкаго мнѣ, глубоко-идейнаго, незлобиваго, хрустально-чистаго человѣка.

Я познакомился съ Л. Шишко — воспитанникомъ 2-й Московской военной гимназіи — въ августѣ 1866 г., когда онъ 16-лѣтнимъ юношей перешелъ въ такъ наз. «Старшій возрастъ», въ V-й классъ, и когда я началъ въ этомъ заведеніи свою воспитательскую дѣятельность — въ «Старшемъ же возрасть». Заведеніе, подъ общимъ руководительствомъ покойнаго П. И. Мезенцева только что преобразовавшееся изъ стараго дореформеннаго кадетскаго корпуса въ военную гимназію, порыкивало въ это время, можно сказать, счастливѣйшій періодъ своего существованія. Военная гимназія того времени представляла общеобразовательную среднюю школу-интернатъ, почти безъ всякой «профессіональной окраски». Задачей воспитанія ставилось общее развитіе личности въ физическомъ, умственномъ и нравственномъ отношеніяхъ; готовился не воинъ, не ремесленникъ, а человѣкъ. Задачи же спеціальнаго военнаго образованія и воспитанія возлагались на вновь устраиваемыя военныя училища. При преобразованіи 1863—64 гг. кадетскихъ корпусовъ въ военныя гимназіи, вмѣсто корпуснаго «офицера» установили должность «воспитателя»; приглашались преимущественно кончившіе курсъ высшихъ учебныхъ заведеній — гражданскіе и военные безразлично. Въ «Старшемъ возрастѣ», во время пребыванія тамъ Л. Шишко (1866—68) чуть ли не всѣ отдѣленные воспитатели занимались и преподаваніемъ: Д. П. Езучевскій — замѣчательно трудоспособный и широко образованный человѣкъ — извѣстный въ то время всему московскому педагогическому міру — преподавалъ физику и космографію; А. Н. Поливановъ — исторію; Л. И. Янушъ — отдѣленный воспитатель Шишко, имѣлъ уроки физики, занимаясь въ то же время спеціально химіей; I. Д. Смирновъ — преподаватель географіи. Старшій возрастъ, въ которомъ въ это время находился Шишко, представлялъ по словамъ историка 2-го Московскаго корпуса и военной гимназіи — самую отрадную картину. «(Воспитатели и преподаватели, тогда служившіе, совершенно не могутъ безъ особенно радостнаго чувства вспоминать, что имъ рѣже приходилось прибѣгать къ понудительнымъ мѣрамъ для возбужденія у воспитанниковъ охоты заниматься добросовѣстно своимъ дѣломъ, чѣмъ сдерживать въ занятіяхъ черезчуръ ретивыхъ учениковъ, отрывавшихъ время у своего сна, чтобы успѣть побольше поработать, побольше забрать свѣдѣній». Занимались, не ограничиваясь обязательной программой и обязательнымъ временемъ. Являлись юноши, которые уже на школьной скамьѣ начинали спеціально работать по какому-либо предмету.

Общій характеръ воспитательской дѣятельности въ ту эпоху въ значительной степени опредѣлялся тѣмъ среднимъ теченіемъ, которое еще захватывало тогда большинство нашихъ молодыхъ интеллигентныхъ дѣятелей. Сильнѣйшіе воспитатели, которые вліяли и на другихъ своихъ товарищей, въ общемъ принадлежали къ типу, теперь уже вымершему, такъ наз. «кающихся дворянъ»: всѣ мы: болѣе или менѣе были «гуманными либералами», считавшими себя въ долгу передъ народомъ, которому очень дорого обошлось, наше развитіе, наше стремленіе къ прогрессу. Но какъ уплатить этотъ долгъ, въ большинствѣ мы ясно не представляли, не отказываясь, однако, отъ посильной работы на пользу «меньшаго брата» обездоленныхъ массъ. Въ то время мы находили нравственное удовлетвореніе въ педагогической дѣятельности, въ созданіи «новыхъ людей», могущихъ впослѣдствіи, если не выступить борцами противъ невѣжества и безправія, то по крайней мѣрѣ принять участіе въ новой, человѣческой, разумной, свободной общественной жизни, въ скорое наступленіе которой еще вѣрили, несмотря на ясно уже надвигавшуюся реакцію.

Вотъ въ какой школьной обстановкѣ прожилъ Л. Шишко тѣ юные годы, которыми опредѣляется нерѣдко все дальнѣйшее направленіе дѣятельности человѣка. Военная гимназія того времени — «Милютинская» — въ противоположность классическимъ Толстовскаго типа, отличалась той сердечной благожелательностью къ питомцамъ, которая заставляла ихъ и впослѣдствіи любовно относиться къ своимъ заведеніямъ. Не озлобленными выходили развитые сознательные юноши изъ этой школы, а съ вѣрой въ добро, во всемогущство науки въ возможность мирной прогрессивной работы на пользу родины, и если въ послѣдующемъ наступило горькое разочарованіе, то вѣдь оно опредѣлялось не школьными впечатлѣніями, а всѣмъ укладомъ тяжелой мучительной русской жизни — полной неограниченныхъ возможностей. Это мягкое и гуманное вліяніе военно-гимназической школы можетъ быть косвеннымъ образомъ содѣйствовало тому «незлобивому» отношенію и къ жизни и къ людямъ, которое такъ поражаетъ насъ въ Шишко и такъ, рельефно сказывается въ нѣкоторыхъ его письмахъ. Не разъ въ разговорахъ со мной и всегда съ добрымъ чувствомъ вспоминалъ, онъ о своихъ школьныхъ годахъ во 2-й Московской военной гимназіи. Въ своихъ послѣдующихъ личныхъ воспоминаніяхъ онъ съ видимой симпатіей, хотя и вскользь, останавливается на милютинской школѣ; вспоминая о пребываніи въ Артиллерійскомъ, училищѣ Кравчинскато, онъ говоритъ между прочимъ: «Кравчинскій не сікрывалъ своего враждебнаго отношенія къ дѣйствительности. Если-бы это было позднѣе въ эпоху возстановленія корпусовъ, его несомнѣнно выгнали бы изъ училища послѣ первыхъ, двухъ дней, но тогда, — прибавляетъ онъ, — во всей военной средѣ еще ощущалось нѣкоторое облагораживающее вліяніе милютинскихъ реформъ». «Такъ какъ военныя гимназіи, — говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ, — совсѣмъ не подлежали вѣдѣнію Минчства Народнаго Просвѣщенія, то на нихъ сравнительно мало отражалась наша внутренняя политика. Военно-учебное вѣдомство преслѣдовало тогда во всѣхъ своихъ преобразованіяхъ преимущественно педагогическія цѣли. Прежній бурсацкій режимъ кадетскихъ корпусовъ, который я еще засталъ, исчезъ безслѣдно; составъ нашихъ преподавателей и классныхъ наставниковъ былъ обновленъ, и среди нихъ попадались образованные и развитые люди. Наша ученическая жизнь спокойно и мирно текла въ стѣнахъ огромнаго Лефортовскаго (Головинскаго) дворца».

Рельефно, какъ живой, стоитъ передъ моими глазами «тогдашній» Шишко — Леонидъ, «Шишко Большой», какъ мы звали его въ отличіе отъ младшаго брата Сергѣя («Шишко Маленькій»). Я его какъ будто сейчасъ вижу передъ собою: фотографическая карточка (снятъ въ Іюнѣ 1868 г., въ военно-гимназической курткѣ) восполняетъ иллюзію. Съ удивительно нѣжными, почти женственными чертами лица, высокимъ, прекраснымъ лбомъ, отрочески вдумчивыми глазами, съ полуопущенными рѣсницами, онъ прежде всего привлекалъ общее вниманіе какой-то особой застѣнчивостью, какъ бы стыдливостью и скромностью; въ то время онъ часто ни съ того, ни съ сего вспыхивалъ и, волнуясь, слегка заикался. Чудный живой цвѣтъ лица, задушевный голосъ и смѣхъ, чисто дѣтскій — заразительный, всегда искренній, дополняли общій симпатичный обликъ юноши, котораго любили товарищи. и мы — воспитатели. Съ перваго взгляда Шишко, всегда мягкій, деликатный, казался иногда черезчуръ уступчивымъ, какъ-бы слабовольнымъ, но только казался: въ сущности онъ и тогда — въ военной гимназіи, какъ и позже въ Артиллерійскомъ училищѣ, очень опредѣленно слѣдовалъ своему, въ то время, можетъ быть еще инстинктивному, общественно-альтруистическому направленію. Изъ отдѣленія — Л. И. Я — а, физика и химія, имѣвшаго свою маленькую лабораторію, его потянуло ко мнѣ, особенно интересовавшемуся тогда, помимо художественной литературы, работами въ области общественныхъ и философскихъ наукъ; вопросы умственнаго развитія и личной этики, въ связи съ общественной нравственностью и въ зависимости отъ даннаго соціальнаго строя, занимали меня въ то время такъ же, какъ и въ началѣ шестидесятыхъ годовъ (въ годы пребыванія въ Казанскомъ университетѣ и въ военной академіи). Чувствовалась настоятельнѣе потребность, хотя бы теоретическаго выясненія этихъ волновавшихъ насъ вопросовъ. На встрѣчу этой потребности шла, между прочимъ, тогдашняя русская журналистика, начиная съ конца пятидесятыхъ годовъ «Современникъ», «Русское Слово» и отчасти «Отечественныя записки» — вотъ журналы, которыми преимущественно интересовалась молодежь. «Современникомъ» зачитывались, особенно статьями Добролюбова и Чернышевскаго. Эти писатели являлись истыми властителями думъ нашего поколѣнія. Имена ихъ были какъ бы лозунгомъ, который открывалъ путь къ сближенію между мало знакомыми людьми. Я помню, совмѣстнымъ чтеніемъ «Современника» начиналось иногда формированіе въ 1860—62 г.г. тѣхъ кружковъ среди казанской студенческой и военной молодежи, которые развились впослѣдствіи въ общества съ ясно поставленными цѣлями борьбы за освобожденіе родины отъ полицейско-бюрократическаго режима, борьбы за свободу личности вообще и русскаго общества въ частности и въ защиту интересовъ трудовыхъ массъ. На почвѣ соціальной критики и экономическихъ идей «Современника» завязались у меня въ то время тѣсныя дружескія отношенія съ однимъ изъ вліятельныхъ дѣятелей Казанскихъ кружковъ — И. Е. Мехедой, такъ рановременно и трагически погибшимъ.

Въ «Современникѣ» впервые подчеркивалось для насъ громадное значеніе экономической борьбы въ исторіи.

Нѣкоторыя статьи Чернышевскаго не просто прочитывали, но штудировали Чернышевскаго въ «Современникѣ». Можно Noказать, что на Современникѣ" прежде всего идейно объединились и тѣ мои товарищи, сошедшіеся изъ разныхъ концовъ Россіи, молодые офицеры Академіи Генеральнаго Штаба, которые въ 1862—63 г. вступили въ общество «Земли и Воля». Значеніе Чернышевскаго, его умственная мощь признавались и высшей правительственной властью (возмутительный судъ и приговоръ болѣе всего объ этомъ свидѣтельствуютъ), и вообще тогдашними оффиціальными сферами: съ его вліяніемъ на молодежь несомнѣнно считались. Я помню, какъ при поступленіи моемъ въ 1865 г. воспитателемъ во 2-ю Петербургскую военную гимназію (преобразованную изъ 2-го корпуса), тогдашній ея директоръ Григорій Григорьевичъ Даниловичъ, бывшій прежде инспекторомъ въ корпусѣ, въ которомъ преподавалъ при немъ и Чернышевскій, прежде чѣмъ принять меня, бесѣдовалъ со мной болѣе часу — «исповѣдывалъ меня», какъ выражались товарищи, при чемъ особенно останавливался на моихъ общественно-литературныхъ воззрѣніяхъ и спрашивалъ: не былъ ли знакомъ лично съ Чернышевскимъ, не вращаюсь ли въ «этомъ» кружкѣ. Я по чистой совѣсти могъ заявить, что съ Чернышевскимъ никогда не встрѣчался…

Чуть ли не при первой же встрѣчѣ, послѣ тридцатилѣтней разлуки, Шишко заговорилъ со мной о Добролюбовѣ и Чернышевскомъ, какъ о близкихъ и дорогихъ намъ людяхъ, и тогда же предложилъ мнѣ прочитать въ то время еще не напечатанный въ Россіи романъ Чернышевскаго «Прологъ»; часть І-я, Прологъ Пролога, какъ интересный, прибавилъ онъ, для стараго шестидесятника. Шишко весь былъ проникнутъ, по его собственному выраженію, «священными завѣтами „Современника“. И невольно вспомнились при этомъ наши старыя литературныя бесѣды. Въ 1866 г., когда я поступилъ воспитателемъ во 2-ю московскую военную гимназію „Современникъ“ и „Русское Слово“ были закрыты, но вліяніе этихъ журналовъ на русскую молодежь не исчезло и продолжалось еще многіе годы. Основныя воззрѣнія „Современника“ въ области литературной и соціально-экономической были проработаны и усвоены мной еще въ юношескомъ возрастѣ, — и въ началѣ самостоятельной педагогической дѣятельности въ Москвѣ, въ связи съ этими воззрѣніями, въ извѣстной степени опредѣлилось и мое общее міросозерцаніе; въ это время по существеннымъ этическимъ и соціальнымъ вопросамъ у меня уже сложились достаточно ясныя и твердыя убѣжденія, которыя сказывались въ моей общественной педагогической дѣятельности и естественно, можетъ быть даже иногда невѣдомо для меня самого, вліяли на болѣе воспріимчивыхъ и даровитыхъ изъ моихъ воспитанниковъ; къ нимъ принадлежалъ, между прочимъ, и Леонидъ Шишко. Въ первомъ заграничномъ письмѣ ко мнѣ 14 января 1902 г., которымъ возобновились наши отношенія послѣ 28-лѣтъ перерыва, Л. Э. вспоминаетъ объ этомъ вліяніи въ слѣдующихъ выраженіяхъ: „Мнѣ захотѣлось написать вамъ, что первыя и основныя сознательныя впечатлѣнія, которыми потомъ опредѣлилось въ общихъ чертахъ мое отношеніе къ жизни, были вызваны вами, вашимъ вліяніемъ, вашей личностью“, и черезъ нѣсколько строкъ далѣе: „Вы помогли мнѣ встрѣтиться съ этой (русской) жизнью болѣе или менѣе подготовленнымъ и прочно стать на ту дорогу, которую я выбралъ и которую не покинулъ до сихъ поръ“…

Вторая Московская гимназія помѣщалась (вмѣстѣ съ первой) въ грандіозномъ, суровомъ, своеобразно-стильномъ зданіи Екатерининской эпохи; въ такъ называемомъ Головинскомъ дворцѣ въ Лефортовѣ — (въ мѣстности, удаленной отъ „города“ (т. е. отъ Кремля торговыхъ рядовъ, театровъ и университетовъ). Шутя мы иногда говаривали, что живемъ не въ Москвѣ, а въ Лефортовской губерніи. Это была въ то время совершенно уединенная, обособленная часть Москвы, какъ бы самостоятельное предмѣстье: тогда не существовало ни трамваевъ, ни конокъ; ходили лишь какія то архаическія „линейки“ (родъ долгуши четверней, или тройкой, человѣкъ на 12—16); скрашивалъ эту пустынную дикую мѣстность — громадный (18 дес. между дворцомъ и рѣкой Яузой) тѣнистый, въ то время

совершенно запущенный паркъ — такъ называемый Дворцовый садъ, со своими вѣковыми величественными аллеями и красиво расположенными террасообразно прудами. Въ этомъ паркѣ, прелестномъ и івъ своемъ запустѣніи, одно время дозволялось гулять свободно воспитанникамъ старшихъ классовъ. Между Дворцовымъ садомъ и главнымъ зданіемъ военныхъ гимназій — плацы, которые въ то время обсаживались деревьями, раздѣлывались подъ гимнастическіе городки и площадки для игръ и садики съ учебными огородами съ оранжерейками для занятій воспитанниковъ. Въ противоположную сторону отъ парка противъ Головинскаго дворца тянулся громадный лугъ — „военное поле“, на которомъ нѣкогда производились (высочайшіе смотры своднаго отряда всѣхъ Московскихъ кадетскихъ корпусовъ. Лугъ заканчивался Анненгофской рощей, насаженной, какъ говоритъ преданіе, — по желанію Императрицы Анны Іоанновны — въ одну ночь. Роща эта — мрачная, почти безъ кустарниковъ; не слышалось въ ней пѣнія птицъ; роща, пользовавшаяся худой с.лавой излюбленнаго мѣста для самоубійцъ, впослѣдствіи на ея окраинѣ выстроили военную тюрьму.

За Анненгофской рощей Москва въ сущности кончалась, и этой печальной рощей какъ бы замыкался нашъ изолированный школьный міръ — крупный интернатъ — 350—360) — съ своеобразнымъ, исторически сложившимся казаріменію-школьнымъ укладомъ, который въ этотъ моментъ (1865—66), благодаря новымъ педагогическимъ вѣяніямъ, начиналъ уже разлагаться: казармы и военщина отступали на задній планъ; чисто военная школа, довольно таки чуждая городскому населенію, преобразовывалась въ общеобразовательное заведеніе болѣе близкое обывателю.

Но уединенное положеніе военной гимназіи все-таки отражалось на общемъ характерѣ заведенія, разобщая и воспитателей и воспитанниковъ съ городомъ, отрѣшая ихъ отъ обычной общественной жизни; при томъ во 2-й Московской военной гимназіи того времени почти всѣ воспитанники были уроженцами дальнихъ губерній, а потому большинство въ отпускъ въ городъ не ходили; къ таковымъ принадлежали и братья Шишко, хотя родители ихъ жили недалеко отъ Москвы — Въ Подольскѣ — Московской же губерніи и по желѣзной дорогѣ; братья Шишко ѣздили домой въ Подольскъ только на лѣтнія каникулы, на Рождество и Пасху; по воскресеньямъ же и на другіе праздники оставались въ гимназіи. Бывали даже и такіе воспитанники, преимущественно изъ Кавказскихъ уроженцевъ, которые въ теченіе семи — восьми лѣтняго пребыванія въ заведеніи, никогда же пользовались отпусками. Помню — въ моемъ отдѣленіи изъ 25 воспитанниковъ ходили домой только пять-шесть — не болѣе. При такихъ условіяхъ представлялась возможность массоваго одичанія… И вотъ заведеніе, пользуясь преимущественно работой молодыхъ воспитателей, дѣлаетъ громадныя усилія, чтобы оразнообразить, освѣтить эту монотонную „по росписанію“ — школьную жизнь: использовались для этого, и музыка, и хоровое пѣніе, и занятіе мастерствами, и прогулки по городу, и танцовальные вечера, и поѣздки въ театръ, и волшебный фонарь; зимой — катки и горы, а лѣтомъ — садоводство и естественно-историческія экскурсіи — осмотръ заводовъ и фабрикъ и т. п. большія прогулки. Но вѣдь воспитанникамъ такимъ, которые сточти никуда и никогда не ходили въ отпускъ, которые какъ бы лишены были семьи, нужна была хоть иногда та домашняя обстановка, та семейная ласка, безъ которой грубѣетъ ребенокъ; навстрѣчу этой потребности пошли паши семьи: мы всѣ жили въ зданіи военной гимназіи на казенныхъ квартирахъ, и многіе семейные воспитатели приглашали къ себѣ по праздникамъ воспитанниковъ изъ уходящихъ въ отпускъ. Л. Э. Шишко даже еще два — три года назадъ, въ бытность мою у него въ Женевѣ, съ теплымъ чувствомъ вспоминалъ о посѣщеніяхъ нашего дома, о заманчивомъ большомъ книжномъ шкафѣ, о нашемъ диванѣ „самосонѣ“, на которомъ такъ удобно было отдыхать съ книжкой въ рукахъ, еще о какомъ то „особо вкусномъ душистомъ винъ“, которымъ будто я его нѣкогда угощалъ. — Но самое сильное вліяніе на развитіе и направленіе воспитанниковъ въ умственномъ, нравственномъ и эстетическомъ отношеніяхъ, оказывало внѣклассное чтеніе, и особенно совмѣстное чтеніе съ воспитателемъ, которымъ занимались преимущественно по воскреснымъ и праздничнымъ днямъ и на такъ наз. „.пустыхъ“ урокахъ (незанятыхъ почему либо преподавателями).

Преимущественно, благодаря чтенію съ воспитанниками, я идейно сблизился съ нѣкоторыми изъ нихъ, наиболѣе воспріимчивыми, и особенно съ юнымъ Шишко. Началось съ того, что въ одинъ изъ воскресныхъ вечеровъ на чтеніе въ моемъ отдѣленіи явились оба Шишко. Сколько помнится, читалъ я въ этотъ разъ Диккенса „Записки Пиквикскаго Клуба“ въ старинномъ переводѣ Введенскаго. Читалъ я, читали поочередно и нѣкоторые воспитанники. Леониду Шишко понравился „Пиквикскій Клубъ“, добродушный юморъ котораго вызывалъ не разъ молодой, заразительный искренній смѣхъ юноши. Пиквикскимъ клубомъ знакомство съ Диккенсомъ не ограничилось. Мы прочитали потомъ „Домби и Сына“ и „Давида Копперфильда“. „Домби и Сынъ“ читался уже у меня, дома; читали поочередно вслухъ я, Шишко и еще нѣсколько юношей, особенно заинтересовавшихся Диккенсомъ; но болѣе всего приходилось читать все-таки мнѣ; прочли романъ неспѣшно почти сплошь. И сейчасъ живо вспоминается мнѣ какая то „особая“ симпатія Шишко къ характерной, крѣпкой жизненной фигурѣ капитана К упгля; повторялись съ веселымъ смѣхомъ его исковерканные библейскіе тексты; его юмористическія присловья: „А вы, други мои, держитесь (крѣпче и подтягивайте хоромъ“, повторялъ иногда Шишко ни съ того ни съ сего… Близкими становились юному Шишко и маленькая Флоренса, и крошка Домой, ея братъ — этотъ „странный мальчикъ“. Глубокотірогательное впечатлѣніе произвело на насъ ушиваніе смерти маленькаго Павла, и долго, долго не забывался образный заголовокъ той главы, въ которой описывается эта смерть: „Всегда говорятъ одно и то же морскія волны“. — 'Изъ Давида Копперфильда дома мы успѣли прочитать лишь нѣсколько главъ, а затѣмъ я предоставилъ молодымъ людямъ самимъ на досугѣ окончить романъ. Диккенсъ такъ полюбился Шишко, что, по его словамъ, и позже въ зрѣломъ возрастѣ олъ не разъ перечитывалъ этого, уже отчасти забытаго теперь писателя, и любилъ онъ его читать, не смотря на достаточное знакомство съ англійскимъ языкомъ, по-русски, и именно въ старинныхъ переводахъ Введенскаго. Помню, (произвели особенно сильное впечатлѣніе и вызвали много разговоровъ: Гоголя — Шинель, Тургенева — кое-что изъ „Записокъ охотника“, отрывки изъ „Рудина“, „Дворянскаго гнѣзда“ и „Наканунѣ“, Толстого — „Дѣтство и Отрочество“ и „Севастопольскіе разсказы“ (почти цѣликомъ), Достоевскаго „Бѣдные люди“ (цѣликомъ), „Записки изъ мертваго дома“ (отрывки). По поводу Достоевскаго здѣсь кстати припоминаю, что въ то время (1866—67) печатался въ „Русскомъ Вѣстникѣ“ его романъ „Преступленіе и Наказаніе“, который производилъ тогда громадное впечатлѣніе, и долго я колебался: не познакомить ли моихъ юношей съ этимъ романомъ; но,:наконецъ, рѣшилъ, что пока не нужно: мрачный колоритъ произведенія, психически нездоровые люди, повременамъ нѣчто болѣзненное въ творчествѣ въ связи съ мистическими порывами и какое то пристрастіе асъ психологическимъ истязаніямъ — все это заставило меня призадуматься; да и вообще я осторожно относился жъ пропангандированію въ школѣ Достоевскаго — этого „жестокаго таланта“ по мѣткому выраженію Михайловскаго. — Затѣмъ прочитаны были Помяловскаго „Очерки бурсы“ (отрывки), Гончарова „Обломовъ“ — въ выдержкахъ; причемъ попутно я познакомилъ юношей съ Добролюбовымъ — съ его классической статьей — „Что такое Обломовщина“. Кромѣ того, прочитаны были почти цѣликомъ романы Михайлова (Шеллера) „Гнилыя болота“ и „Жизнь Шупова, его родныхъ и знакомыхъ“; въ то время эти романы — въ общемъ растянутые, скучноватые и далеко не художественные однако нравились старшимъ воспитанникамъ и слушались съ удовольствіемъ; нравились романы Михайлова, и намъ молодымъ наставникамъ, предоставляли обширный благодарный матеріалъ для собесѣдованій на общественноэтическія темы; въ Михайловѣ мы цѣнили преимущественно педагогическое значеніе его произведеній, гуманное ихъ вліяніе на юношество несомнѣнно было значительное: молодежь подкупала та энергія, съ которой авторъ стоялъ за трудъ, самодѣятельность и стремленіе къ просвѣщенію, — та свѣтлая вѣра въ добро, которая зоветъ людей на борьбу съ невѣжествомъ и бѣдностью забитаго люда; подкупала и та симпатія къ обдѣленнымъ общественнымъ классамъ, которую мы въ нашей какъ ни какъ „привилегированной“ школѣ старались воспитывать. Воспитанники болѣе воспріимчивые и любознательные, къ каковымъ принадлежалъ Шишко, много читали самостоятельно. Такимъ воспитанникамъ книги выдавались не только изъ ученическихъ — т. наз. возрастныхъ и классныхъ библіотекъ (въ то время во 2-й Московской военной гимназіи въ старшемъ возрастѣ, каждое классное отдѣленіе имѣло свою библіотечку), но изъ фундаментальныхъ (учительскихъ) по заявленіямъ воспитателя или преподавателя; „перечень же литературныхъ произведеній для внѣкласснаго чтенія воспитанникамъ трехъ старшихъ классовъ“, — приложеніе къ инструкціи для преподаванія русскаго языка и словесности, — предоставлялъ преподавателямъ широкій просторъ для выбора не только русскихъ, но и иностранныхъ классиковъ; не стѣснялись мы давать такимъ воспитанникамъ и книги изъ собственныхъ библіотекъ, не справляясь ни съ какими оффиціальными указателями. Вообще, тогдашняя наша военно-гимназическая молодежь старшихъ классовъ читала много и „жадно“, иногда черезчуръ жадно — запоемъ: вліяли на это и изолированность нашего интерната отъ дѣйствительной жизни, и отсутствіе въ ней широко захватывающихъ, „реальныхъ“ общественныхъ интересовъ, и наша наставническая любовь къ литературѣ, уваженіе вообще къ книгѣ, и то громадное, исключительное значеніе, которое придавали мы тогда накопленію знаній, — наукѣ (сказывалось вліяніе Бокля, котораго въ свое время мы проштудировали). Газетъ наши воспитанники даже старшихъ классовъ въ то время вообще не читали, и это только благопріятно отражалось на общемъ развитіи нашей молодежи: что Москва тогда была главнымъ мѣстопребываніемъ реакціонной печати, и жизнеподавляющее настроеніе этой эпохи въ связи съ Каракозовскимъ выстрѣломъ и т. наз. Гагаринскимъ рескриптомъ 13 мая 1866 г., особенно отразилось на наиболѣе вліятельной и распространенной московской газетѣ — Московскихъ „Кратковскихъ“ Вѣдомостяхъ.

Занимался Л. Шишко всегда отлично и, повидимому, безъ всякихъ усилій: сколько помню, послѣдніе два года въ старшихъ классахъ (въ V и VI) въ своемъ отдѣленіи онъ всегда числился первымъ ученикомъ; занимаясь почти одинаково успѣшно по всѣмъ предметамъ курса, онъ, однако, видимо, болѣе интересовался исторіей, словесностью, чѣмъ математикой. Съ большимъ интересомъ онъ, между прочимъ, относился и къ географіи: исходя изъ основныхъ идей Ритера и Реклю, я старался придать этому захудалому. въ то время, предмету научное, общеобразовательное значеніе, рѣзко отклоняясь въ нѣкоторыхъ случаяхъ отъ тогдашнихъ шаблонныхъ учебниковъ и при всякой возможности пользуясь, подходящимъ географическимъ чтеніемъ и наглядными пособіями. Съ военной гимназіи Шишко, выражаясь оффиціальнымъ языкомъ заведенія, велъ себя безукоризненно, и сколько мнѣ извѣстно, всегда пользовался любовью товарищей и симпатіей наставниковъ. Въ 1868 г., въ іюнѣ онъ окончилъ военную гимназію по первому разряду и переведенъ былъ затѣмъ въ Михайловское Артиллерійское училище, куда принимались лишь лучшіе ученики военныхъ, гимназій, причемъ требовались особенно высокіе балы по математикѣ и физикѣ. Училище это, въ связи съ Артиллерійской Академіей, пользовалось въ то время репутаціей прекраснаго учебнаго заведенія, въ которомъ на первомъ планѣ стояла наука., и общій: духъ котораго характеризовался высокой порядочностью и уваженіемъ къ личности учащагося: вотъ почему туда стремились поступать не только спеціалисты математики, къ каковымъ Шишко въ сущности никогда не принадлежалъ, но и вообще молодые люди, желавшіе серьезно заниматься, и которыхъ въ то же время чисто-строевая карьера не манила. Съ переходомъ въ Петербургъ, въ Артиллерійское училище, для Шишко закончился первый періодъ его юности, чисто учебный періодъ — безмятежные годы пребыванія во 2-й Московской военной гимназіи; съ добрымъ чувствомъ онъ. оставилъ заведеніе, гдѣ зародились, по его собственнымъ словамъ, „первыя и основныя сознательныя впечатлѣнія, которыми потомъ опредѣлилось въ общихъ чертахъ его отношеніе къ жизни“. (Письмо изъ Женевы отъ 14—1 января 1902 г.).

II.

13 іюня 1868 г. я былъ переведенъ воспитателемъ въ Пажескій корпусъ, который въ то время преобразовывался по типу новыхъ Милютинскихъ военно-учебныхъ заведеній; въ концѣ августа я уже поселился въ Петербургѣ — на казенной квартирѣ — по Чернышеву переулку, куда вскорѣ и стали ко мнѣ захаживать Л. Шишко, Вагановъ, бар. Г—ъ, и др. бывшіе мои воспитанники — теперь юнкера Михайловскаго Артиллерійскаго училища. Чащевсѣхъ все-таки бывалъ у меня Шишко. Добрыя отношенія учителя къ ученику, связывавшія насъ въ Москвѣ, — въ Петербургѣ перешли въ идейное товарищество, въ ту чистую безкорыстную дружбу, которая свойственна, повидимому, лишь молодости, и которая однако (возобновилась у налъ послѣ тридцатилѣтней разлуки. Шишко въ это время пошелъ уже 19-й годъ; мысль продолжаетъ работать неустанно въ томъ общемъ направленій, которое проявлялось въ нашихъ московскихъ бесѣдахъ въ послѣднее учебное полугодіе. Мало-по-малу интересъ къ чисто литературнымъ произведеніямъ слабѣлъ, и Шишко увлекался болѣе и болѣе соціальноэкономичесікими и философскими сочиненіями, вмѣстѣ съ тѣмъ назрѣвали вопросы личной морали, и начиналось усиленное чтеніе для „саморазвитія“ — какъ бы теоретическая подготовка къ будущей неясной eine тогда для него самого общественной дѣятельности. Въ собственной моей библіотекѣ, всегда открытой для нашихъ, москвичей-юнкеравъ, немало для того времени (1867—72) серьезныхъ книгъ по политической экономіи и общественнымъ паукамъ, которыми, впрочемъ, интересовался и пользовался преимущественно Шишко.

„Основанія политической экономіи“ и „Система логики“ Милля, Бокль, Дрэперъ, Спенсеръ, „Образованіе человѣческаго характера“ Роберта Оузна, „Положеніе рабочаго класса въ Россіи“, и „Азбука соціальныхъ наукъ“ Флеровокаго, „Ассоціаціи“ Михайлова, „Историческія письма“ Миртова, „Соціально-педагогическія условія умственнаго развитія русскаго народа“ Щапова, наконецъ, сочиненія Фердинанда Лассаля и только что вышедшій тогда первый томъ…Капитала» К. Маркса — таковы были книги, характеризующія, тогдашнее направленіе развитія Л. Шишко. въ связи съ общими стремленіями интеллигентной молодежи того времени.

Изъ поименованныхъ мной здѣсь сочиненій, припоминаю, чрезвычайно сильное впечатлѣніе въ ту эпоху производили на молодежь — Лассаль, т. І-й и особенно «Историческія письма» Миртова, (Лаврова). Сохранившіеся у меня съ того времени во всей неприкосновенности экземпляры этикъ книгъ носятъ слѣды самаго внимательнаго отношенія къ обоимъ авторамъ: видимо, книги не только читали, но и перечитывали — какъ бы изучали. Отмѣтки на поляхъ, почти 40 лѣтъ тому назадъ сдѣланныя, подчеркиванія то карандашомъ, то ногтемъ, нотабены и т. п. знаки указываютъ на тѣ факты, тѣ мысли, на которыхъ останавливалось въ то время наше вниманіе, и которыя заставляли насъ призадумываться, а затѣмъ и служили темами самыхъ оживленныхъ разговоровъ.

Помимо того, что молодежь, вообще, не придавала особаго значенія политическимъ реформамъ, сосредоточивая почти все вниманіе на соціальныхъ, помимо этого обстоятельства — въ тотъ моментъ даже какъ-то странно было разговаривать о «сущности» конституціи, о различіи дѣйствительной отъ писаной, когда въ русской государственной жизни даже и намека не было ни на ту, ни на другую; а изъ новѣйшей исторіи мы знали только одно, что конституціонный режимъ далеко еще не приноситъ разрѣшенія тѣхъ, соціальныхъ вопросовъ, которые намъ особенно были дороги. Своей остроумной діалектикой и безпощадной логикой Лассаль напоминалъ намъ нерѣдко нашего Чернышевскаго, на которомъ мы политически воспитывались; вотъ почему, можетъ быть, этотъ крупный; общественный дѣятель, хотя и работавшій въ чужой для насъ политической атмосферѣ, становился намъ понятнымъ и близкимъ.

Вліяніе Лассаля на-политическое воспитаніе тогдашней молодежи неоспоримо; впослѣдствіи Шишко самъ подчеркнулъ значеніе для него Лассаля: упоминая о первомъ своемъ знакомствѣ съ «Капиталомъ» Маркса (1872), онъ, между прочимъ, говоритъ: «Но на этотъ разъ Марксъ далъ мнѣ очень немного по сравненію съ тѣмъ, что было уже усвоено мной у Чернышевскаго и Лассаля». Но значеніе Лассаля блѣднѣетъ сравнительно съ тѣмъ громаднымъ вліяніемъ, которое имѣли на молодежь всѣмъ извѣстныя тогда «Историческія письма» Миртова (Лаврова). Кудринъ въ своей статьѣ «Лавровъ — человѣкъ и мыслитель» «Русск. Бог.» 1910 г. № 2), справедливо говоритъ о значеніи этой книги: «къ ней какъ къ другу, какъ къ лучшему совѣтнику, молодежь обращалась за разрѣшеніемъ не только теоретическихъ, но и приктическихъ вопросовъ, но и чисто жизненыхъ задачъ личнаго поведенія. Шишко къ своихъ воспоминаніяхъ, указывая на большой интересъ, вызванный вообще идеями Лаврова — человѣка 60-хъ годовъ, называетъ это однимъ изъ теоретическихъ руководителей поколѣнія 70-хъ годовъ.

Въ „Историческихъ письмахъ“, — какъ въ романѣ Чернышевскаго „Что дѣлать?“, какъ и во многихъ статьяхъ Писарева (припомнимъ напр. „Реалисты“), не только проводилась мысль о необходимости новыхъ жизненныхъ основъ, но и опредѣлялась, можно сказать, „программа“ дѣятельности типа „новыхъ людей“, „мыслящихъ реалистовъ“, .критически мыслящихъ личностей», — разработывались вопросы личной и общественной морали, освѣщалось историческое призваніе иниціативной личности: — что особенно соотвѣтствовало духу времени.

Молодой, живой, впечатлительный Шишко не могъ однако удовольствоваться однимъ чтеніемъ, теоретическимъ только изученіемъ общественныхъ наукъ: жизнь назойливо предъявляла вопросъ: что же дѣлать? И нотъ въ моей пажеской квартирѣ начались"уже другія рѣчи — о непосредственномъ служеніи народу, тому народу, въ мощь и свѣтлую будущность котораго мы слѣпо тогда вѣрили, и съ которыми въ сущности мы оба не были знакомы. Въ нашихъ тогдашнихъ бесѣдахъ вопроса объ измѣненіи существующаго политическаго строя — вопроса формы правленія мы почти не касались: мы его просто обходили, игнорировали. Насъ, можетъ быть, черезчуръ прямолинейныхъ послѣдователей Чернышевскаго, интересовалъ лишь вопросъ соціальный — измѣненіе существующаго экономическаго порядка, коренной переворотъ въ общественномъ положеніи рабочей массы, и отношеніе ея къ капиталистическому. режиму: вдали мерцалъ путеводной звѣздой не вполнѣ опредѣлившійся еще соціалистическій идеалъ. Съ идеей непосредственнаго служенія народу какъ то связывалась въ то время мысль о народномъ учительствѣ: лично я естественно вспоминалъ, и свою работу въ первой половинѣ шестидесятыхъ годовъ — въ воскресныхъ школахъ въ Казани при университетѣ (которыя вскорѣ по всей Россіи были закрыты), и свои уроки въ безплатной Василеостровской школѣ въ Петербургѣ съ ея педагогами-идеалистами — Резнеромъ и Гердомъ во главѣ (школу эту — совершенно чуждую политики — тоже весьма скоро закрыли). Не забудемъ, что вообще въ то время наукѣ, ученію, умственному развитію, мы придавали исключительное громадное значеніе: посредствомъ народной школы мечтали повліять на измѣненіе народнаго міросозерцанія, — создать новую свободную и смѣлую породу людей, готовую къ соціальному переустройству. Вотъ почему и придавали такое значеніе пропагандѣ. Казалось, что достаточно распространить общія здравыя идеи въ массахъ — и все образуется по хорошему, а возмутительный бюрократическій гнетъ чуть ли не моментально падетъ самъ собой.

Въ нѣкоторой связи съ этимъ значеніемъ идейной пропаганды началось, кажется именно въ ту эпоху, т. наз. хожденіе въ народъ. Вначалѣ, преслѣдуя только цѣли просвѣтительныя, хожденіе это не представляло никакихъ революціонныхъ тенденцій; не было и помину о какой-либо боевой агитаціи: это была, пожалуй, нѣсколько наивная, по совершенно убѣжденная, честная работа сѣянія разумнаго, добраго, вѣчнаго…

Въ 1869—70 г., на первомъ курсѣ, Шишко сблизился съ Кравчинскимъ (въ литературѣ извѣстный Степнякъ), перешедшимъ въ Артиллер. Училище изъ Московскаго Александровскаго. Старшій по возрасту, энергичный и даровитый, Кравчинскій, несомнѣнно, имѣлъ громадное вліяніе на Шишко: еще находясь въ училищѣ. Кравчинскій не скрывалъ своего враждебнаго отношенія къ русской дѣйствительности. Шишко впослѣдствіи (1904—1908) при встрѣчахъ со мной заграницей, не разъ съ особою любовью вспоминалъ о Кравчинскомъ, но въ пажеской квартирѣ фамилія его не произносилась. Нѣсколько позже онъ сблизился съ кружкомъ Чайковскаго, о которомъ, я въ то время еще ничего не.слыхалъ: Л. Э., по весьма понятнымъ причинамъ, ни слова никому не говорилъ ни о Кравчинскомъ, ни о Купріяновѣ, ни о другихъ членахъ кружка — по тѣмъ же самымъ причинамъ, которыя заставляли меня тогда умалчивать о близкихъ мнѣ участникахъ общества «Земля и Воля» (хотя оно чуть ли не въ 1865 г. уже распалось). Вступленіемъ въ кружокъ Чайковскаго и началось дружеское сближеніе съ тѣми чистыми идейными людьми, о которыхъ, повидимому, онъ говоритъ въ своемъ письмѣ ко мнѣ отъ 11 іюля 1902 г. въ слѣдующихъ выраженіяхъ: «Быть можетъ, именно Ваше вліяніе и сдѣлало меня способнымъ завязать потомъ прочныя связи съ лучшими людьми моего поколѣнія. Съ ними я и прошелъ свою жизненную дорогу, которая опредѣлялась, конечно, въ значительной степени не личнымъ выборомъ, а историческими условіями страны».

Въ 1871 г. Шишко кончилъ курсъ Артиллерійскаго училища и выпущенъ былъ подпоручикомъ артиллеріи. Вышелъ онъ изъ училища, какъ пишетъ самъ въ своихъ воспоминаніяхъ, съ органическимъ отвращеніемъ къ офицерскому званію, а потому вскорѣ же подалъ въ отставку, радуясь, что въ то время не существовало обязательной воинской повинности, и сбросить съ плечъ ненавистные эполеты разрѣшалось въ каждую данную минуту. Дома отставку Л. Э. встрѣтили неблагопріятно. Я же нисколько не былъ пораженъ этимъ: по моему личному мнѣнію Л. Э. плохимъ бы былъ военнымъ. Враждебное отношеніе Шишко къ военной службѣ напоминало мнѣ наши старые шестидесятые годы: и тогда. — передъ самымъ почти выпускомъ, одинъ изъ московскихъ кадетъ 3-го спеціальнаго класса писалъ въ своемъ дневникѣ: "я не могу безъ нѣкотораго болѣзненнаго чувства подумать о будущей полковой жизни, а годомъ позже — уже офицеромъ, вспоминая первый мѣсяцъ послѣ производства, въ томъ же дневникѣ отмѣтилъ: эполеты меня не радовали. Нѣкоторые изъ моихъ товарищей тогда же поступили въ университетъ. Вообще, стремленіе молодежи оставить военную службу и перейти при первой возможности къ другимъ, профессіямъ, — одно изъ характерныхъ вѣяній начала 60-хъ годовъ. Впрочемъ, эта нелюбовь къ военщинѣ, хотя и въ меньшей степени, проявлялась и у семидесятниковъ. — Въ 1871—2 г. Шишко поступаетъ въ с.-Петербургскій Технологическій Институтъ, въ которомъ въ это время находился и жившій у меня его товарищъ по военной гимназіи, бредившій Менделѣевымъ, и который переходилъ уже на третій курсъ, съ увлеченіемъ работая на химическомъ отдѣленіи: Шишко же поступилъ на механическое. Первый годъ Л. Э. довольно исправно посѣщалъ лекціи, и, повидимому, собирался серьезно заниматься по своей спеціальности; но вскорѣ интересъ къ «спеціальнымъ» техническимъ познаніямъ отступилъ у Шишко на задній планъ, а необходимость теоретическаго выясненія проклятыхъ вопросовъ заставляла его все болѣе и болѣе сосредоточиваться на работѣ въ области общественныхъ и философскихъ наукъ.