Записки отжившего человека (Сумароков) — ДО

ЗАПИСКИ ОТЖИВШАГО ЧЕЛОВѢКА.

Человѣкъ, прожившій долгую жизнь и приближающійся въ въ войду ея, похожъ на запоздалаго путника, застигнутаго вечерними сумерками. Передъ нимъ все безцвѣтно и мрачно, и ничто не манитъ его впередъ, кромѣ необходимости дойти до ночлега.

Позади его, всѣ предмета, которые онъ видѣлъ на своемъ пути, всѣ люди, съ которыми встрѣтился, тоже скрылись отъ его глазъ, перешли изъ живыхъ панорамъ и живыхъ людей въ одни воспоминанія. И только эти воспоминанія провожаютъ его на ночлегъ.

Я прошелъ длинный жизненный путь, былъ очевидцемъ многихъ событій, пережилъ многихъ людей, и не разъ, впродолженіи моей жизни, мнѣ приходилось вспоминать грустныя слова поэта:

Увы! на жизненныхъ браздахъ

Мгновенной жатвой поколѣнья,,

По тайной волѣ Провидѣнья,

Восходятъ, зрѣютъ и падутъ;

Другія имъ во слѣдъ идутъ....

На моихъ глазахъ смѣнились три поколѣнія, и четвертое прожило уже половину своего вѣка.

Теперь меня застигли сумерки, и толпа воспоминаній о пройденномъ мною пути провожаетъ меня на ночлегъ.

Этотъ-то пройденный мною жизненный путь хочу я описать, какъ странникъ, остановившійся, наконецъ, въ послѣдней пристани, описываетъ свое путешествіе. Эти видѣнныя мною событія хочу воскресить въ моей памяти. Эти пережитыя мною поколѣнія, съ ихъ типическими чертами различныхъ эпохъ, хочу снова облечь въ живые образы.

Въ моихъ запискахъ мало будетъ интереса собственно исторического, принимая это слово въ тѣсномъ его смыслѣ. Но смѣю думать, что въ нихъ будетъ тотъ общечеловѣческій интересъ, который часто увлекаетъ насъ въ самой простой семейной хроникѣ, въ исторіи обыденной жизни обыденныхъ людей, — и увлекаетъ именно потому, что каждый пишущій и читающій подобные записки есть человѣкъ, и все человѣческое не чуждо ему.

Но исторія каждаго отдѣльнаго лица, такъ же какъ и каждаго народа, не можетъ быть полна и достаточно выяснена, если не указать на предшествовавшія событія. Поэтому я прошу позволенія начать мою автобіографію ab ovo, т.-е. съ исторіи моихъ предковъ.

I. Исторія моихъ предковъ.

До 1802-го года.

Вотъ какъ жили поживали Наши дѣды и отцы.

Въ «Родословной книгѣ князей и дворянъ россійскихъ и выѣздныхъ», изданной въ 1787-мъ году и напечатанной «къ университетской типографіи у Н. Новикова», значится: «С—ю выѣхали изъ Швеціи. Названіе получили отъ предка ихъ, который назывался Левисъ С—онъ». Въ которомъ году выѣшь мой родоначальникъ, объ этомъ въ Родословной книгѣ ничего не сказано. Подлинной родословной подъ рукой у меня нѣтъ, да я не считаю нужнымъ и справляться о точномъ времени его выѣзда, слишкомъ отдаленномъ, какъ это видно изъ слѣдующее обстоятельствъ.

Въ родѣ нашемъ, — генеалогическое дерево котораго впослѣдствіи широко развѣтвилось, — осталось преданіе, что Левисъ былъ зѣло искусенъ въ землемѣріи и занимался съемкой какихъ-то пограничныхъ линій при какомъ-то великомъ князѣ, который, вѣроятно, или вызвалъ его, или принялъ на службу по собственному его предложенію, какъ ученаго иностранца, что въ тѣ времена очень часто случалось. Затѣмъ всякія, какъ письменныя, такъ и изустныя свѣдѣнія о Левисѣ и ближайшемъ его потомствѣ теряются во мракѣ неизвѣстности. И только уже въ царствованіе Алексѣя Михайловича ярко выступаетъ на сцену личность одного изъ дальнѣйшихъ Левисовыхъ потомковъ, Ивана Богдановича С—ва, получившаго впослѣдствіи историческую извѣстность. Онъ былъ при царѣ комнатнымъ стольникомъ, т.-е. имѣлъ надзоръ за его внутренними покоями, постелей и платьемъ. Царь любилъ его какъ приближеннаго, вѣрнаго и усерднаго слугу, и притомъ, бывши страстнымъ охотникомъ, любилъ его какъ страстнаго же, ловкаго и смѣлаго охотника, который постоянно находился при немъ и на соколиной, и на псовой, и на медвѣжьей охотѣ. Съ-молоду, увлекаясь охотничьей удалью, Алексѣй Михайловичъ любилъ своеручно принять поднятаго Изъ берлоги медвѣдя за рогатину, и строго запрещалъ въ этихъ случаяхъ всякую постороннюю помощь: привыкнувъ къ этой одиночной борьбѣ, онъ всегда оканчивалъ ее удачно; но разъ какъ-то удача и ловкость измѣнили ему. Въ ту минуту, когда медвѣдь всталъ передъ нимъ на дыбы, и ему неудобно было дать отпоръ рогатиной, нога царя оскользнулась; онъ упалъ, и разсвирѣпѣлый звѣрь готовъ ужъ былъ на него навалиться. Но вѣрный и смѣлый стольникъ въ одно мгновеніе заслонилъ царя собой, принялъ медвѣдя на свою рогатину и распоролъ ему животъ ножомъ. За это царь наградилъ его вотчиной въ Калужской губерніи и возвелъ въ санъ думнаго боярина, оставивъ однакожъ, по прежнему, при своихъ покояхъ. А придворные дали ему прозвище — орелъ, которое дѣйствительно соотвѣтствовало его красивой, смѣлой и открытой наружности.

Послѣ кончины царя Алексѣя, Иванъ Богдановичъ остался въ штатѣ юныхъ царевичей, и въ особенности былъ любимъ Петромъ, при которомъ находился такимъ же приближеннымъ человѣкомъ, какъ и при его отцѣ. Во время распри Петра съ его сестрой-правительницей за власть, приближенные царевны, съ цѣлью отвлечь отъ Петра преданныхъ ему людей, а въ томъ числѣ и Ивана С—ва, сдѣлали на нихъ извѣтъ, «что будто бы нѣкоторые изъ этихъ людей говорили С—ву: „Орелъ, убей ты намъ того орла, который часто летаетъ на Воробьевы горы“, разумѣя подъ именемъ этого второго орла царя Іоанна, устроившаго себѣ на Воробьевыхъ горахъ лѣтній пріютъ и часто туда уѣзжавшаго. Обвиняемыхъ потянули въ допросамъ, засадили въ казематы, истязали пытками. А когда Шакловитый задумалъ тайно умертвить Петра, онъ склонялъ С—ва принять на себя исполненіе его злодѣйокіго замысла — сперва обѣщаніемъ свободы и щедрыхъ наградъ, а потомъ еще болѣе лютыми пытками. Изнуренный заключеніемъ, истерзанный муками, но вѣрный долгу и чести, Иванъ Богдановичъ принялъ мученическую смерть въ одномъ изъ казематовъ Дѣвичьяго монастыря, въ кельѣ котораго, вскорѣ послѣ того, была заключена сама царевна, и гдѣ Петръ далъ такой страшный урокъ, выставивъ передъ ея окнами, на пикахъ, отрубленныя головы стрѣльцовъ, ея сообщниковъ.

У Ивана Богдановича семейства не было. Былъ только одинъ родной братъ, Панкратій, меньшой ему, который, несмотря на свою молодость, жилъ вдалекѣ отъ придворныхъ и политическихъ смутъ, въ деревенской глуши, въ небольшой своей родовой вотчинѣ, въ Каширскомъ уѣздѣ. Петръ вызвалъ его въ себѣ я осыпалъ щедрыми подарками, въ которыхъ приняла участіе! царица Наталья Кириловна. А потомъ, замѣтивъ ему, что такому молодцу не годится жить въ деревнѣ, а надобно служить, записалъ въ свои „потѣшные“ и съ тѣмъ вмѣстѣ, надѣясь въ немъ найти такую же къ себѣ преданность, какъ въ его братѣ, и желая, чтобъ онъ былъ ближе къ нему, взялъ въ себѣ рынды. Этотъ-то Панкратій былъ прямой родоначальникъ той вѣтви родословнаго дерева, отъ которой произошелъ я.

Изъ семейныхъ преданій извѣстно, и изъ письменныхъ документовъ видно, что царь скоро полюбилъ его и не забывалъ повышать и награждать. Года черезъ два, по вступленіи въ службу онъ женился. Вотъ преданіе объ этой, довольно романической женитьбѣ, которое дошло до меня отъ моей двоюродной бабушки, а его родной правнуки, Марьи Васильевны С—вой, и которое показываетъ, въ какой хилости онъ былъ у царя.

Жилъ въ то время въ Москвѣ бояринъ Никита Ивановичъ Зиновьевъ, человѣкъ богатый, гордый и крутого обычая. У него была красавица-дочка, которую онъ чуть-ли не съ самаго рожденія нарекъ въ невѣсты, тоже малолѣтному, сыну какого-то богатаго князя, своего пріятеля. До той поры, пока у насъ велся азіатскій обычай держать женщинъ въ заперти, Натальѣ (такъ звали его дочь) Никитишнѣ едвали удавалось видѣть вблизи не только какого-нибудь посторонняго мужчину, но даже и нареченнаго жениха. Но когда Петръ, послѣ своего путешествія по Европѣ, потребовалъ, чтобы на придворныя ассамблеи и другія торжества бояре являлись съ женами и дочерьми, Наталья Никитишна, время свадьбы которой уже приближалось, увидѣла на какомъ то парадномъ выходѣ Панкратія Богдановича. По словамъ бабушки, наслышавшейся о немъ отъ своей матери и даже видѣвшей его портретъ, который, къ сожалѣнію, до меня не дошелъ, а попалъ въ другую отрасль фамиліи, онъ былъ очень красивъ собой, а ростомъ, по ея выраженію, почти съ царя. И шелъ онъ при немъ, на этомъ выходѣ, въ бѣломъ атласномъ кафтанѣ съ золотыми цѣпями на груди, въ высокой шапкѣ и съ сѣкирою на плечѣ. Это былъ тогдашній нарядъ рынды. Его красивая наружность и этотъ красивый нарядъ сдѣлали сильное впечатлѣніе, какъ разсказывала впослѣдствіи сама Наталья Никитишна, на ея вполнѣ еще чистое сердце, огражденное до шестнадцати лѣтъ отъ всякихъ подобныхъ увлеченій уединеніемъ терема. Молодой рындъ тоже заглядѣлся на ея красоту, и если принять въ соображеніе всю обстановку тогдашняго времени, когда оба пола были совершенно разъединены, когда ихъ свиданія могли быть только мимолетны, и всѣ объясненія должны были ограничиваться одними взглядами, то будетъ понятно, что и его страсть могла разгорѣться съ этой же первой встрѣчи, съ этихъ же первыхъ взглядовъ. Они стали искать новыхъ встрѣчъ: въ церкви, въ ассамблеяхъ; но перемолвить другъ съ другомъ имъ нигдѣ не было возможности, потому что за дѣвицами все еще смотрѣли строго, особливо при строгихъ отцахъ стараго закала. Начались сношенія черезъ мамушекъ и нянюшекъ, купленныхъ щедрыми подарками. Панкратій Богдановичъ хотѣлъ начать сватовство; но когда ему сказали, что боярышня просватана за другого и что онъ этимъ ускорить только ея погибель, потому что отецъ лучше согласится видѣть ея мертвой, чѣмъ нарушить данное слово, онъ рѣшился жениться увозомъ. Наталья Никитишна, видя сама, что другого исхода нѣтъ, согласилась, — и въ одинъ темный, зимній вечеръ нянька вывела ее изъ дому, прикрывъ нагольной шубой горничной дѣвки. Женихъ посадилъ ее въ сани, и лихая тройка примчала ихъ въ подмосковное, довольно извѣстное, село Фили, гдѣ все было уже приготовлено къ вѣнчанью, и гдѣ оно и совершилось безъ всякихъ препятствій. А на другое утро виновный поспѣшилъ явиться къ государю съ повинной головой. Сначала царь сильно разгнѣвался за такое своевольство», во потомъ, вспомнивъ заслуги его брата и щадя въ немъ самомъ вѣрнаго слугу, успѣвшаго уже показать свое усердіе, смягчился, и сказалъ: «Ну, дѣлать нечего. Аще Богъ сочетаваетъ, человѣкъ да не разлучаетъ. Покажи-ка мнѣ молодую жену. Стоитъ ли того, что ты для нея надѣлалъ?»

Привезъ онъ жену ни живую ни жертвую, всю въ слезахъ: и гнѣва царскаго боится и еще больше родительскаго проклятія, мысль о которомъ, послѣ первой минуты рѣшимости, все больше и больше стада ее мучить. Государь, взглянувъ на нее, улыбнулся. «Вижу — говоритъ — молодчикъ, что губа-то у тебя не дура… Ну, не плачь, молодая; поцалуй-ка меня. Виновата ты передъ отцомъ, да Богъ тебя проститъ по твоей молодости. А коли Богъ проститъ и государь проститъ, такъ и отецъ проститъ. А чтобы ему охотнѣе было простить, жалую твоего мужа въ стольники. Поѣзжайте сейчасъ къ отцу и скажите, что царь и великій государь прислалъ васъ къ нему просить прощенія и его родительскаго благословенія». Какъ ни разсерженъ былъ бояринъ противъ дочери, но по царскому слову, и въ особенности такого царя, каковъ былъ Петръ, волей-неволей, простилъ.

Этотъ поступокъ не лишилъ предка царскихъ милостей. Напротивъ, въ своей новой должности онъ, вѣроятно, успѣлъ оказать какія-нибудь новыя заслуги, потому что, когда у него родился первый ребенокъ, онъ уже значится по документамъ стряпчимъ съ ключемъ. Тѣже семейныя преданія гласятъ, что этого ребенка царь самъ назвался крестить. Объ этомъ событіи бабушка тоже любила поразсказать нѣкоторыя слышанныя ею подробности: «Государь — разсказывала она — говорилъ, шутя, прадѣдушкѣ: „Если у тебя родится сынъ, пойду крестить; а если дочь — не смѣй и звать въ кумовья“. — Когда прадѣдушка явился и просилъ принять младенца отъ купели, онъ весело спросилъ: „Сына Богъ далъ?“ — Нѣтъ, — отвѣчалъ прадѣдушка пригорюнясь, — дочь. — „Какъ же ты осмѣлился просить меня, — крикнулъ государь, — коли я тебѣ запретилъ?“ А прадѣдушка былъ себѣ на умѣ: — Потому, — говоритъ, — надежа-государь, осмѣлился, что дочь-то зовутъ Петромъ. — Государь разсмѣялся. Понравилась ему и шутка прадѣдушки и то, что онъ имя далъ сыну въ честь его».

Эта шутка, которая очень нравилась самой бабушкѣ и которую она всегда пересказывала съ особеннымъ удовольствіемъ, теперь могла бы показаться плосковатой; но она была именно въ духѣ того времени, въ простотѣ тогдашнихъ нравовъ, которая и до сихъ поръ еще сохранилась въ нѣкоторыхъ слояхъ нашего общества, гдѣ шутки подобнаго рода часто слышатся на свадебныхъ и крестинныхъ пирахъ. Петръ окрестилъ своего тезку и положилъ ему на зубокъ, подъ подушку родильницы, пергаментный листъ, съ ярко расписанными и раззолоченными орнаментами на ноляхъ, и съ четырьмя увѣсистыми, жемчужными кистями по углахъ. Это была жалованная грамота, которая до сихъ поръ сохраняется въ фамильномъ архивѣ и по которой, какъ значится въ отказныхъ книгахъ: «Въ 201-мъ году отказано стряпчему съ ключемъ, Панкратію Богдановичу С—ву, недвижимое имѣніе въ Пензенскомъ уѣздѣ, село Пелетминское-Посопная слобода; а въ ней пашни, по писцовымъ книгамъ 193-го, 194-го и 195-го годовъ, писца Семена Дмитріева, по мѣрѣ одиннадцать тысячъ пятьсотъ девяносто четыре четверти, съ сѣнными покосы и со всѣми угодьи, и мельницами, и рыбными ловли, и со крестьяны».

Награда имѣніемъ была въ тѣ времена дѣломъ очень обыкновеннымъ. Но впослѣдствіи Петръ сдѣлалъ своему вѣрному слугѣ подарокъ гораздо болѣе оригинальный. Когда Панкратій Богдановичъ, по разстроенному здоровью, долженъ былъ оставить службу, онъ задумалъ снова переселиться въ деревню. Каширское имѣніе, въ которомъ онъ жилъ и прежде, было небольшое, и хотя онъ прикупилъ къ нему другую половину, принадлежавшую, какъ видно изъ купчей, Дихлеру, но оно все еще далеко не равнялось съ жалованнымъ пензенскимъ. Несмотря на то, сколько по отдаленности жалованнаго имѣнія отъ столицы, столько_же и по привычкѣ къ старому гнѣзду, онъ предпочелъ послѣднее. Одно только озабочивало его, что въ имѣніи этомъ не было церкви, да и приходская, по тогдашней малочисленности церквей, была въ десяти верстахъ. Предокъ былъ человѣкъ религіозный. Онъ желалъ провесть послѣдніе дни вдалекѣ отъ суетъ мірскихъ, въ совершенномъ спокойствіи и молитвѣ. Поэтому, онъ еще да отъѣзда въ деревню началъ дѣлать приготовленія къ постройкѣ тамъ церкви. Когда царь узналъ о его заботѣ, онъ вдругъ вздумалъ подарить ему деревянную церковь изъ села Филей, ту самую, въ которой онъ вѣнчался. Исполнить это было тѣмъ удобнѣе, что село принадлежало казнѣ. За перевозкой тоже дѣло не стало. Церковь разобрали по бревну, иконостасъ и утварь уложили въ ящики; а затѣмъ, — такъ какъ это было зимой, — забрали на Болотной площади нужное число подводъ, пришедшихъ въ Москву съ хлѣбомъ по каширскому тракту, и на этомъ порожнякѣ, которому приходилось возвращаться тѣмъ же трактомъ, вся церковь, какъ гласитъ преданіе, была привезена на мѣсто разомъ. Стояла она прямо противъ господскаго дома, саженяхъ въ пятидесяти отъ воротъ, на просторной лужайкѣ, и была обсажена вокругъ березами, верхушки которыхъ впослѣдствіи подстригались. Достопамятная церковь эта пришла въ ветхость еще при внукахъ Панкратія Богдановича, и одинъ изъ нихъ построилъ, рядомъ съ ней, новую деревянную же, въ которую иконостасъ и утварь перенесъ изъ старой. Но стѣнъ ея, часть которыхъ, вѣроятно, пошла на эту же постройку, не осталось и слѣда. Только на томъ мѣстѣ, гдѣ былъ прежній престолъ, и теперь еще стоитъ каменный памятникъ, имѣющій форму глухой часовни, съ углубленіемъ въ одной сторонѣ, для помѣщенія образа.

У Панкратія Богдановича только и былъ одинъ сынъ, крестникъ и соименникъ царевъ, о которомъ сказано выше. Въ біографіи этого послѣдняго не встрѣчается такихъ выпуклыхъ эпизодовъ, которые остаются въ памяти потомства яркими, отдѣльными чертами. Извѣстно только, что онъ былъ человѣкъ очень образованный, что подтверждается и его послужнымъ епископъ. Въ чинѣ дѣйствительнаго статскаго совѣтника онъ занималъ должность «канцеляріи конфискаціи главнаго судьи», а впослѣдствіи имѣлъ чинъ дѣйствительнаго тайнаго совѣтника. Подъ старость онъ жилъ въ томъ же имѣніи, гдѣ жилъ и отецъ его, и гдѣ надолго въ народѣ сохранилось воспоминаніе, какъ онъ ѣздилъ въ каретѣ цугомъ, съ двумя форрейторами, двумя гайдуками на запяткахъ, двумя верховыми гусарами по сторонахъ, и съ скороходомъ впереди. Но надобно отдать ему справедливость, что при своемъ богатствѣ и важномъ чинѣ, которые въ тѣ времена составляли огромную силу, онъ не употреблялъ эти силы во зло, подобно многимъ тогдашнимъ богатымъ и знатными помѣщикамъ. Онъ не топталъ псовой охотой полей своихъ сосѣдей, и не сѣкъ мелкопомѣстныхъ дворянъ и исправниковъ, какъ это дѣлывалъ Измайловъ. Бралъ съ собой гусаровъ только по тогдашнему обычаю, а не для того, чтобы колотить нагайками перваго встрѣчнаго мужика, неуспѣвшаго своротить съ дороги, или заколачивать до полусмерти, тѣми же нагайками, своихъ крестьянъ на пахотѣ и на всякихъ другихъ работъ, какъ заколачивалъ одинъ изъ графовъ Головкиныхъ, жившій въ своемъ алексинскомъ имѣніи и всегда совершавшій подобные экзекуціи, какъ разсказывали очевидцы, съ какимъ-то звѣрскимъ наслажденіемъ, выражавшемся въ обыкновенной его, при такихъ истязаньяхъ приговоркѣ: «парь его! парь! вынь душу! ого-го! хорошо! хорошо»! Напротивъ, Петръ Панкратьичъ всегда былъ готовъ помочь бѣдняку, а не обидѣть его. Былъ человѣкъ кроткій, благочестивый, и написалъ даже нѣсколько «Размышленій» и стиховъ въ духѣ христіанскаго смиренія; но сознавая самъ, что не имѣетъ достаточнаго авторскаго и тѣмъ еще болѣе поэтическаго таланта, никогда ихъ не печаталъ. Часто ходилъ въ церковь, не пропуская, какъ говорили старожилы, ни одной обѣдни и заутрени. У него былъ хоръ пѣвчихъ, составленный изъ многочисленной домашней челяди. Въ праздничные дни вся капелла одѣвалась въ богатые кафтаны, расшитые галунами, и въ хорошую погоду помѣщикъ совершалъ выходъ изъ дому въ церковь съ особенной торжественностью, окруженный своимъ семействомъ и цѣлой свитой гайдуковъ, гусаровъ, лакеевъ и женской прислуги, сопровождавшей его жену и дочерей. Сохранилось также преданіе, что онъ самъ любилъ пѣть на клиросѣ, что подтверждается и оставшейся послѣ него небольшой книжкой «партеснаго пѣнія на три голоса», съ партитурою баса, которую въ хорѣ онъ и держалъ. Надпись о принадлежности ему этой книжки сдѣлана на ней его собственной рукой, очень четкимъ и красивымъ тогдашнимъ почеркомъ, и цитирована 1761 годомъ. Книжку эта сохранилась въ совершенной цѣлости, чему, конечно, способствовалъ современный ей толстый, кожаный переплетъ.

Получивъ послѣ отца, какъ единственный наслѣдникъ, все имѣніе, Петръ Панкратьевичъ много еще присоединилъ къ нему покупками то цѣлыхъ сосѣднихъ деревень, то пахатныхъ и луговыхъ земель въ смежныхъ пустошахъ. И теперь еще цѣла кипа столбцовъ, на которыхъ писаны выданныя ему разными лицами купчія крѣпости, но онѣ не имѣютъ уже никакого другого значенія кромѣ значенія историческихъ актовъ, потому что всѣ деревни и земли, купленныя имъ, давно вышли опять изъ рукъ его потомковъ. У него было три сына и четыре дочери; при раздѣлѣ ихъ, имѣнье, состоявшее слишкомъ изъ трехъ тысячъ душъ и огромнаго числа десятинъ земли, сразу распалось на семь частей, а потомъ пошло дробиться до безконечности. Кромѣ того, надъ потомками этого богатаго и именитаго патріарха семейства, какъ будто бы отяготѣлъ перстъ божій. Двѣ дочери его вышли замужъ, и были, — какъ говорила та же моя двоюродная бабушка, и ихъ родная племянница, — очень несчастливы. Мужъ одной изъ нихъ былъ скаредный и въ свое время хорошо извѣстный всей Москвѣ скряга, котораго родной братъ жены его заклеймилъ именемъ Кощея и публично осмѣивалъ въ своихъ комедіяхъ и сатирическихъ пѣсняхъ, нанимая фабричныхъ пѣть эти пѣсни, подъ, его окнами. Мужъ другой былъ хитрый и очень недобросовѣстный проныра. Двѣ другія дочери состарѣлись въ дѣвствѣ, и одна изъ нихъ, отдавшая еще при жизни все свое имѣніе, умѣвшему подольститься къ ней, пронырливому зятю, терпѣла потомъ отъ него такую горькую участь, что сошла съ ума. Друга# была осторожнѣе, но и ея послѣднія минуты были горьки. Тотъ же зять, пользуясь ея одиночествомъ (она жила одна, въ доставшемся, ей алексинскомъ имѣніи) и болѣзнью, заставилъ ее, постоянными вымогательствами, подписать актъ, по которому и вся ея часть, перешла къ нему. Такимъ образомъ, всѣмъ дочерямъ Петра Панкратьевича суждена была не красная жизнь, и все ихъ имѣніе перешло въ чужія руки и разсыпалось прахомъ, кромѣ части старшей дочери, которая была за скрягой и у которой были дѣти. Средній сынъ его, Александръ, извѣстный и очень популярный въ свое время поэтъ и сатирикъ, умеръ тоже въ одиночествѣ и бѣдности, преслѣдуемый своими кредиторами и врагами, которыхъ нажилъ себѣ своимъ рѣзкимъ, сатирическимъ перомъ, а отчасти своимъ сварливымъ характеромъ и высокомѣріемъ, къ которому привыкъ въ дни своей славы. Только одна изъ отраслей поколѣнія меньшого сына, Ивана, бывшаго при Екатеринѣ II егермейстеромъ, была исключительно пощажена тѣмъ злымъ фатализмомъ, который палъ на всѣхъ остальныхъ членовъ семейства. Она въ трехъ поколѣніяхъ, послѣдовательно, пользовалась — и пользуется еще и до настоящаго времени, — и богатствомъ, и заслуженнымъ почетомъ. Но за то этотъ фатализмъ палъ всей своей тяжестью на потомство старшаго сына Петра Панкратьевича, Василія, моего родного прадѣда. Самъ онъ еще пользовался и почетомъ и хорошимъ состояніемъ. Онъ имѣлъ чинъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника и занималъ должность президента московской бергъ-коллегіи. Изъ трехъ тысячъ отцовыхъ душъ ему, за исключеніемъ четырехъ, четырнадцатыхъ частей, выдѣленныхъ сестрамъ, по раздѣлу съ двумя братьями все еще досталось слишкомъ семьсотъ. Но должность постоянно удерживала его въ Москвѣ, гдѣ у него былъ и собственный домъ, а всѣми имѣніями управлялъ дворовый его человѣкъ Татариновъ, имя котораго сохранилось въ потомствѣ, какъ прикащика грознаго, пользовавшагося неограниченнымъ довѣріемъ барина и обворовавшаго его самымъ наглымъ образомъ. Онъ жилъ въ томъ самомъ имѣніи, въ которомъ жили дѣдъ и отецъ Василія Петровича, и которое досталось ему несмотря на то, что изъ трехъ братьевъ объ былъ старшій. Говорю: несмотря на то, — потому что, вслѣдствіе стариннаго обычая, въ большинствѣ раздѣловъ отцовскія усадьбы предоставлялись меньшимъ братьямъ. Впослѣдствіи это имѣніе перешло ко мнѣ, и я засталъ еще старожиловъ, которые были очевидцами плутовскихъ продѣлокъ Татаринова. Въ особенности любопытны двѣ изъ нихъ, характеризующія какъ его собственную наглость, Такъ и тогдашнее время.

При генеральномъ размежеваніи повѣреннымъ прадѣда былъ тотъ же прикащикъ Татариновъ. Когда землемѣръ, капитанъ Калистратъ Шишмаревъ, — его же имя красуется на генеральныхъ планахъ всѣхъ дачъ Каширскаго уѣзда Безпутскаго стана, — пріѣхалъ межевать прадѣдовскія и смежныя съ ними дачи другихъ владѣльцевъ, одинъ изъ нихъ подкупилъ Татаринову за 10 рублей, прирѣзать къ его землѣ изъ прадѣдовской 50 десятинъ. Предварительная сдѣлка состоялась на словѣ съ тѣмъ, чтобы деньги отдать по окончаніи дѣла. Когда межи были утверждены, планы и межевыя книги подписаны, Татариновъ явился за полученіемъ; но подкупившій его помѣщикъ, вмѣсто денегъ, разсчелся съ нимъ розгами, причитавъ притомъ очень назидательно, чтобы онъ въ другой разъ не осмѣливался обманывать и продавать своего господина.

Въ этому разсказу тѣже старожилы прибавляли еще другой, который составляетъ какъ-бы его заключеніе. Другой сосѣдъ, земли котораго съ владѣльцемъ, подкупившимъ Татаринова, тоже были смежны, только съ противоположной стороны отъ прадѣдовскихъ земель, услышавъ объ этомъ происшествіи, остался очень доволенъ тѣмъ, что Татаринова высѣкли; но вздумалъ проучить и сосѣда, за его скверный поступокъ, наказаніемъ совершенно соразмѣрнымъ его винѣ, т.-е., отрѣзать у него къ своей дачѣ тоже самое количество земли, какое тотъ отрѣзалъ у прадѣда. Онъ былъ генералъ, имѣлъ пятьсотъ или шестьсотъ душъ крестьянъ, конный заводъ, псовую охоту, слѣдовательно былъ по тогдашнему времени человѣкъ сильный, и потому совершилъ задуманную имъ отрѣзку безъ всякаго посторонняго содѣйствія, а просто запоивъ, закормивъ и задаривъ землемѣра, какъ это дѣлали тогда многіе сильные люди. "Бывало, — разсказывали мнѣ старожилы, помнившіе генеральное размежеванье, — выѣдетъ богатый помѣщикъ въ поле, вмѣстѣ съ землемѣрами, въ длинной линейкѣ, въ шесть лошадей съ двумя форрейторами да съ вершниками въ охотничьихъ кафтанахъ, и ѣдетъ онъ вокругъ своей дачи по смежнымъ землямъ, которыя задумалось ему захватить. Остановятся гдѣ надобно, — а народъ ужъ собранъ, и смежные владѣльцы и повѣренные. Землемѣръ и закричитъ: «слушайте, господа и народъ православный, вотъ это вся земля, по которой мы ѣдемъ, принадлежитъ его превосходительству, — или его сіятельству», — т.-е. съ кѣмъ онъ сидитъ; тѣ: «помилуйте, батюшка, — скажутъ ему, — да тутъ изстари владѣніе дворянина Козьмы Петровича, а вотъ тутъ однодворца Ильи Анучина». — «Вздоръ! закричитъ землемѣръ: что тутъ владѣютъ Кузьма Петрушкинъ да Илюшка Анучкинъ, то неправильно; а я вижу по писцовымъ книгамъ, что земля принадлежитъ его превосходительству. И какъ мнѣ законъ велитъ, такъ „отрѣжу“. И точно, какъ гдѣ проѣдутъ, по тому слѣду и межу пройдутъ. А за линейкой ѣдетъ цѣлая фура съ напитками да съ разными закусками. Покончатъ дѣло, сдѣлаютъ гдѣ-нибудь, въ лѣску, привалъ, — и пошло пированье. А бѣдный человѣкъ, у кого отрѣзали землю, пойдетъ домой да рукавомъ слезы утираетъ. На межѣ споритъ не смѣетъ: того и глади окружатъ архангелы въ охотничьихъ кафтанахъ, да за грубость арапниками отдуютъ; а тягаться бѣдному человѣку съ богатымъ, въ тѣ времена, и вовсе не приходилось: послѣдній кафтанишко станутъ, а суда не дадутъ»… Тѣ же старожилы говорили, что генералъ, отрѣзавшій землю у сосѣда, подарилъ за это землемѣру рысачка своего завода, и что тотъ же землемѣръ отрѣзалъ у владѣльцу одной большой дачи «больно много» земли за то, что этотъ владѣлецъ не подарилъ ему иноходца. Желая, изъ любопытства, повѣрить какими-либо данными, на чемъ основывалась возможность подобныхъ захватовъ и отрѣзовъ земли, память о которыхъ повсемѣстно сохранилась въ народѣ отъ временъ генеральнаго размежеванія, я просматривалъ сохранившіяся при имѣніи выписи изъ писцовыхъ отказныхъ и межевыхъ книгъ, которыя до генеральнаго размежеванія замѣняли планы. Вотъ какъ описаны старинными межевщиками границы той дачи, въ которой отрѣзано у прадѣда пятьдесятъ десятинъ.

«Въ межевыхъ каширскихъ книгахъ, письма и мѣры князь Булата-Мещерскаго да подьячаго Казарина Башмакова, 136, 137 и 138 годовъ, въ Безпутскомъ стану, въ вотчинѣ въ межахъ написано: межа Иванову помѣстью Цихлера пустоши, что была деревня, Ауловка съ Богдановымъ помѣстьемъ С—ва (отецъ Панкратія Богдановича) съ сельцомъ Кунеевымъ, отъ голой Сорочьяго Верха, по протоку, въ рѣчку Безпуту; по праву зеки пустоши Ауловки, а по лѣву сельца Кунеева. Съ того протока внизъ по рѣчкѣ Безпутѣ, до кручи и до излучины, та рѣчка, межа Иванову помѣстью Цихлера съ Богдановою землею С—ва, съ деревнею Котеневомъ. А у рѣчки, на излучинѣ, большой сѣрый камень скуломъ. Съ того камня на право лугомъ, и пашнѣ, на рытвину; а съ той рытвины, въ гору, по поточинѣ врагомъ (оврагомъ), на большой, на круглый, красный камень. А съ того камня правѣе березовой рощи, по опушкѣ, на дубъ; а на дубу грань крестъ. Съ того дуба, вкось, по межѣ, до излучины бойной Захальинской дороги; то межи Иванову помѣстья Цихлера, пустоши Ауловки, съ Михайловой помѣстной землей; Срезнева, деревни Захальиной. Съ той излучины направо и дорогѣ до кудрявой ракиты; а на ракитѣ грань крестъ. И та дорога межа Ивановой помѣстной земли Цихлера съ Никитиной помѣстной землей Кожина, деревни Луневки. Съ той кудрявой ракиты, вправожъ, въ головѣ Сорочьяго Верха, откуда взятъ починный пунктъ. И то межа Ивановой помѣстной земли Цихлера, пустоши Ауловки, съ Богдановымъ помѣстьемъ С—ва, сельцомъ Кунеевомъ».

Изъ приведенной выписи видно, что дача эта замежевана, по писцовой книгѣ, за прудомъ Цихлера, у котораго Панкратій Богдановичъ прикупилъ впослѣдствіи, какъ сказалъ я выше, часть имѣнія, и хотя въ отказныхъ книгахъ обозначалось число купленныхъ четвертей; но самые отказы, обыкновенно, совершались голословно по документамъ, безъ всякой повѣрки въ натурѣ. Такимъ образомъ, съ одной стороны эта безконтрольность документовъ, по которымъ, какъ жалованныя, такъ и купленныя дачи переходили къ владѣльцамъ; а съ другой сбивчивость и непрочность межевыхъ признаковъ, описанныхъ въ тогдашнихъ межевыхъ книгахъ, какъ, напримѣръ, рытвинъ, которая могли быть занесены иломъ и прорыты водой въ другомъ мѣстѣ; камней, которые могли быть просто свезены; деревьевъ, которые могли быть срублены или уничтожены бурями и временемъ, — вполнѣ поясняютъ ту наглость и безнаказанность, съ какой совершались захваты чужихъ земель при генеральномъ межеваньи, наступившемъ черезъ сто лѣтъ послѣ межевыхъ книгъ «письма и мѣры князя Булата-Мещерскаго». Тѣже самыя причины повели къ той невѣрности во многихъ генеральныхъ планахъ, и къ той запутанности во многихъ крѣпостныхъ документахъ, которыя потомъ сильно затруднили ходъ размежеванія спеціальнаго, и о которыхъ я буду говорить въ своемъ мѣстѣ.

Въ тотъ самый годъ, когда межевались прадѣдовы дачи (1789), онъ потерялъ жену. Вскорѣ послѣ того самъ занемогъ и оставивъ службу, переѣхалъ въ деревню. Продѣлка Татаринова была еще слишкомъ свѣжа; но никто, однакожъ, не смѣлъ сказать о ней прадѣду. Съ деревенскими сосѣдями прежде онъ не былъ знакомъ, а по пріѣздѣ въ деревню держалъ себя въ отношеніи къ нимъ, — особенно къ мелкопомѣстнымъ, — слишкомъ далеко и гордо. Да по болѣзни онъ мало кого и принималъ. И не только посторонніе, далекіе, отъ него люди, самые дѣти его, въ то время уже всѣ совершеннолѣтніе, знали, что Татариновъ былъ у него правой рукой и въ особенности былъ необходимъ ему во время болѣзни, не смѣли открыть ему глаза, изъ опасенія еще болѣе разстроить его здоровье. Дѣтей у Василія Петровича было пятеро: два сына и три дочери. Старшая дочь была уже въ то время.замужемъ; двѣ жили при немъ. Сыновья, получившіе образованіе въ шляхетномъ кадетскомъ корпусѣ, оба находились на службѣ. Старшій, Василій, въ чинѣ поручика, состоялъ адъютантомъ у Кирилы Григорьевича Разумовскаго; другой, Платонъ, мой родной дѣдъ, началъ службу въ гвардіи, но еще въ сержантскомъ чинѣ женился и перешелъ въ армейскій полкъ капитаномъ, а потомъ поступилъ въ межевую канцелярію, въ которую тогда, по поводу надобности въ землемѣрахъ для генеральнаго размежеванія, охотно принимали всѣхъ способныхъ къ этому дѣлу людей. Дѣдъ же хорошо зналъ математику и былъ отличный чертежникъ и рисовальщикъ. Впослѣдствіи онъ былъ губернскимъ землемѣромъ во Владимірѣ (на Клязьмѣ), гдѣ родился и мой отецъ.

Усилившаяся болѣзнь прадѣда заставила пріѣхать въ деревню, къ отцу, старшаго его сына, и онъ нашелъ необходимымъ везти больного въ московскимъ докторамъ. Это было лѣтомъ. Больного положили въ четверомѣстную карету; подлѣ него, для услугъ, сѣлъ Татариновъ, а сынъ поѣхалъ въ кибиткѣ. На второмъ переѣздѣ Татариновъ послалъ лакея остановить кибитку и сказать Василію Васильевичу, чтобы онъ какъ можно скорѣе ѣхалъ до первой деревни и приготовилъ тамъ квартиру: «что батюшкѣ, дескать, очень дурно, и ему необходимъ отдыхъ». Василій поскакалъ; но не успѣлъ онъ отъѣхать и версты, какъ его догналъ форрейторъ, съ извѣстіемъ, что «батюшка, дескать, приказалъ долго жить». Повернули назадъ, и въ ту же ночь привезли мертваго помѣщика обратно въ деревню. Въ каретѣ, при Василіѣ. Петровичѣ, была шкатулка, въ которой, по общему убѣжденію, постоянно хранилась значительная сумма денегъ. Ключъ отъ этой шкатулки онъ носилъ на шеѣ. Ключъ нашли на своемъ мѣстѣ; шкатулка была заперта. Но когда ее отперли, чтобы достать денегъ для похоронъ, въ ней оказалось такъ мало, что сынъ я дочери не вѣрили своимъ главамъ. Носились слухи, что въ ту минуту, когда Татариновъ послалъ приказаніе молодому барину ѣхать впередъ, Василій Петровичъ лежалъ въ каретѣ уже мертвый, и что этотъ отводъ сдѣланъ былъ для того, чтобы никто не могъ помѣшать выгрузкѣ шкатулки. Василій Васильевичъ былъ человѣкъ недалекаго ума и очень слабаго характера; сестра его, какъ и большая часть дѣвицъ того времени, тоже были не изъ бойкаго десятка, и притомъ всѣ они совершенно растерялись отъ внезапно поразившей ихъ смерти отца. Да и вообще, Татаринова нельзя было преслѣдовать за расхищеніе денегъ, не имѣя на то явныхъ уликъ и доказательствъ. А помѣщичьему самоуправству его уже нельзя было подвергать, потому что онъ имѣлъ отпускную. Такимъ образомъ и прадѣдовъ капиталъ пошелъ не въ родъ, а въ чужія, длинныя руки.

Оба сына Василія Петровича были, какъ кажется, вовсе не честолюбивы, и нисколько не заботились стать въ уровень съ своими чиновными предками. Тотчасъ послѣ смерти отца, они вышли въ отставку, и такъ и остались на всю жизнь, одинъ — капитаномъ, другой — поручикомъ. Нѣкоторые ихъ родные и знакомые видѣли въ этомъ гнѣвъ божій. Говорили, что имѣніе Василія Петровича расхищается и родъ его мельчаетъ за его грѣхи; что дальнѣйшему его потомству будетъ еще горше и что такъ пойдетъ до седьмого колѣна. Дѣйствительно, впослѣдствіи его потомству было еще горше; и притомъ дѣйствительно носился слухъ, что Василій Петровичъ служилъ въ бергъ-коллегіи не совсѣмъ безукоризненно и заставилъ даже пострадать за себя нѣсколькихъ подчиненныхъ, а самъ остался правъ. Ходилъ и такой анекдотъ о немъ, что однажды, когда онъ ѣхалъ верхомъ, молнія ударила въ эфесъ его шпаги и растопила его, но самъ онъ остался невредимъ: Вѣроятно, въ эфесъ ударилъ не громовой ударъ, а обхватила его молнія, такъ-называемой, сухой грозы, бывающей въ сильный зной. Но современники смотрѣли на это необыкновенное происшествіе, какъ на «призваніе Савла», которое, однакожъ, не заставило Василія Петровича обратиться къ Богу. Наконецъ и въ самой смерти его видѣли лютую смерть грѣшника, по словамъ писанія.

Дѣды однакожъ въ своихъ мелкихъ чинахъ, должно быть не видали никакого гнѣва Божія, потому что служить они и не думали, а спѣшили только раздѣлить отцовское наслѣдство и зажить на покоѣ. Незамужнимъ сестрамъ отдали материнское мнѣніе въ Вологодской губерніи, куда обѣ онѣ скоро и отправились. Замужней сестрѣ выдѣлили часть въ пензенскомъ имѣніи и въ нѣкоторыхъ другихъ отдаленныхъ имѣніяхъ. Вообще въ раздѣлѣ отдаленныхъ имѣній не было и между братьями никакихъ споровъ; во вышелъ споръ изъ-за родительскаго гнѣзда, въ которомъ оба брата намѣрены были поселиться. Въ селу, въ которомъ жили предки, прилегала другая деревня, отстоявшая отъ вето версты на двѣ. Обѣ дачи раздѣлялись только рѣчкой, какъ видно и изъ приведенной мною межевой выписи. При обѣихъ деревняхъ было, приблизительно, равное количество какъ людей, такъ и земли. Очень просто, что одному слѣдовало взять село, другому деревню, съ приплатою за то, что въ селѣ была полная господская усадьба (хотя далеко не капитальная и не казистая, какъ мы увидимъ впослѣдствіи); а въ деревнѣ только скотный дворъ, амбаръ, риги, да небольшой флигелекъ для помѣщенія конторы. Но дѣло въ томъ, что никому не хотѣлось разстаться съ старымъ насиженнымъ гнѣздомъ и хлопотать объ устройствѣ новаго. Платонъ ссылался на тотъ же обычай, что отцовская усадьба слѣдуетъ меньшому брату; а также и на то, что онъ человѣкъ семейный, а братъ одинокій. Василій ссылался на то, что хотя отецъ ихъ былъ старшій между братьями, но досталась же ему отцовская усадьба. Впрочемъ, Василій, не желая выселяться самъ, не требовалъ и переселенія брата, а хотѣлъ раздѣлить пополамъ оба имѣнія, съ тѣмъ, чтобы также раздѣлить и усадьбу и самый домъ. Сколько ни доказывалъ ему братъ всю нелѣпость такого раздѣла, онъ, но какой-то безтолковости и многимъ странностямъ его характера, ничего не хотѣлъ слушать. Споры эти возобновлялись каждый день. Съ каждымъ днемъ становились горячѣе, — и кончились тѣмъ, что меньшой братъ, человѣкъ вспыльчивый и сильный, отколотилъ старшаго брата палкой. Средство это уладило дѣло лучше всѣхъ доказательствъ. Василій, озадаченный такой выходкой и отъ природы трусливый, тотчасъ же перебрался въ деревню, которую прежде не хотѣлъ брать; а потомъ безпрекословно подписалъ и раздѣльный актъ. Происшествіе это огласилось по всему околодку, и должно быть, что крутой поступокъ дѣда очень пришелся къ тогдашнимъ нравамъ, потому что скоро нашелся ему послѣдователь, который взглянулъ на палку уже не какъ на спеціальное средство противъ семейныхъ ссоръ при раздѣлахъ, а какъ на панацею, избавляющую отъ всякаго непріятнаго сосѣдства. Верстахъ въ десяти отъ дѣдовскаго имѣнія жили въ одномъ селѣ два помѣщика. Одинъ изъ нихъ, вышедшій въ генералы изъ лейбъ-компанцевъ, былъ, какъ и слѣдовало лейбъ-компанцу, человѣкъ ражій и грубый, другой маленькій, тщедушный, отставной артиллеріи поручикъ. Усадьбы ихъ раздѣлялись однимъ только наборомъ. Ссоры между близкими сосѣдями, въ родѣ той, какая схвачена въ комедіи кн. Шаховскаго: «Ссора двухъ сосѣдей за козла и собаку», и теперь не рѣдкость. Встарину же, когда помѣщики любили слушать всякія сплетни дворовой челяди, когда всякая сплетня могла подстрекнуть барское самолюбіе, подобныя ссоры составляли почти общую и неизбѣжную принадлежность всякаго близкаго сосѣдства. Стоило только какой-нибудь горничной или лакею побраниться съ сосѣдними людьми за бѣлье, развѣшанное на заборѣ, или за помои, вылитыя за тотъ же заборъ — и война загоралась по всей пограничной линіи. Заходила сосѣдская курица на чужой дворъ — ее колотили; забѣгала сосѣдская собака въ чужой кухнѣ — ее шпарили кипяткомъ, переходила, какая-нибудь скотина на сосѣдскую землю — ее загоняли въ хлѣвъ и морили голодомъ. Часто на брань дворни, закипавшую у забора, выходили и сами помѣщики, каждый на свое крыльцо, и присоединяли свои голоса въ голосамъ челядинцевъ. Кричали до охриплости, и наконецъ расходились отпиваться квасомъ. Такія ссоры и перебранки постоянно повторялись между сосѣдями, о которыхъ идетъ рѣчь, и хотя здоровый и горластый лейбъ-компанецъ всегда перекрикивалъ своего тщедушнаго сосѣда, но сосѣдъ такъ мастерски умѣлъ надъ нимъ подтрунивать, что часто заставлялъ хохотать не только свою дворню, но и генеральскую, противъ воли увлекавшуюся въ такія минуты и мѣткостью насмѣшки, и взрывомъ общаго хохота, что доводило генерала до совершеннаго бѣшенства и даже до порки собственныхъ людей. А когда онъ ихъ поролъ, сосѣдъ подходилъ къ окну конюшни, выходившему на его дворъ, и смѣялся надъ нимъ еще больше. Желая избавиться отъ невыносимаго сосѣда во что-бъ то ни стало, генералъ вздумалъ попробовать тоже средство, которое такъ хорошо удалось дѣду. Суда онъ не боялся, потому что былъ богатъ и чиновенъ. Рукопашнаго сопротивленія со стороны сосѣда не боялся и подавно, потому что могъ пришибить его однимъ кулакомъ.