Суд победителей (Войтинский) — ДО

Судъ побѣдителей.

Вы читали о массовыхъ политическихъ процессахъ съ сотнями обвиняемыхъ?

Читали о безпощадныхъ приговорахъ съ десятками смертныхъ казней?

Читали объ униженіи революціонеровъ, припавшихъ къ ногамъ побѣдителей съ мольбами о милости?

Вы читали объ этомъ не разъ, но только мелькомъ, въ газетахъ, въ отдѣлѣ телеграммъ или въ петитѣ хроники. И, вѣроятно, многое въ этихъ отрывочныхъ извѣстіяхъ оставалось для васъ непонятнымъ, недосказаннымъ…

Когда я былъ на волѣ, то мнѣ тоже приходилось встрѣчаться въ газетахъ съ подобными извѣстіями, но я не задумывался серьезно надъ ихъ значеніемъ и потому не могъ понять ихъ въ полномъ объемѣ. Но вотъ на моихъ глазахъ разыгралась судебная и тюремная драма, въ которой были двѣ сотни обвиняемыхъ и десятки приговоренныхъ къ смертной казни, въ которой было и униженіе покаявшихся революціонеровъ…

Можетъ быть, часть того, что я видѣлъ, будетъ интересна для людей, которые стараются осмыслить извѣстныя явленія нашей печальной русской жизни, но не были поставлены въ столь благопріятныя условія для наблюденій, какими пользовался я за послѣдніе годы. Постараюсь поэтому, насколько хватитъ силъ и умѣнья, передать прошедшія мимо меня картины.

I.

Томительно скучно тянулось время въ тюрьмѣ. Грязныя, полутемныя камеры со сводами… Уродливыя окна, загороженныя толстыми уродливыми полосами желѣза… Пыльный дворъ, окруженный высокой кирпичной стѣной… Напряженный гулъ множества голосовъ днемъ и жуткая, подстерегающая тишина ночью… Все это тупой тяжестью ложилось на душу.

Я сидѣлъ въ большой общей камерѣ. Число заключенныхъ колебалось въ ней отъ 40 до 70. Здѣсь содержались подслѣдственные политическіе и составъ ихъ мѣнялся каждый мѣсяцъ, каждую недѣлю. Одни выбывали изъ камеры. Другихъ приводили на ихъ мѣсто. Приводили изъ другихъ камеръ той же тюрьмы, приводили присланныхъ изъ другихъ тюремъ, а чаще всего приводили вновь арестованныхъ. Уводили изъ нашей камеры заключенныхъ то въ другія камеры, то въ контору тюрьмы на этапъ или на освобожденіе, то въ секретку — приговоренныхъ къ смертной казни.

Кругомъ меня жили люди, изъ которыхъ многимъ не суждено было выйти на волю, люди, изъ которыхъ многіе носили уже печать смерти на челѣ. У каждаго была своя исторія. И исторія каждаго представляла собой отдѣльный осколокъ кошмарной русской жизни. И я жилъ среди этихъ людей, стараясь запечатлѣть въ памяти ихъ лица, стараясь разобраться въ тѣхъ силахъ, которыя привели всѣхъ ихъ въ тюрьму, а многихъ изъ нихъ къ подножію висѣлицы.

Здѣсь познакомился я съ Григоріемъ Клименкомъ и другими участниками той драмы, о которой я хочу разсказать. Помню свою первую встрѣчу и первый разговоръ съ Клименкомъ.

Я только что кончилъ утренній чай, когда рѣшетчатая дверь нашей камеры повернулась на ржавыхъ визжащихъ петляхъ.

— Здравствуйте, товарищи! Къ вамъ на жительство! — раздался съ порога громкій и грубый голосъ.

Я взглянулъ на вновь прибывшаго. Это былъ рабочій, лѣтъ 25 на видъ, высокаго роста, плечистый, съ большой головой, широкимъ, скуластымъ лицомъ и цѣлой копной густыхъ, непослушныхъ волосъ. Что-то медвѣжье было въ его грузной, могучей фигурѣ, все дышало въ немъ силой и притомъ какой-то элементарной, стихійной силой, которой не коснулось вліяніе культуры. Добродушное и вмѣстѣ съ тѣмъ упрямое лицо, — типичное лицо малоросса. Рѣзко очерченный крупный ротъ съ блестящими бѣлыми зубами. Глаза смотрѣли твердо и прямо.

Я сразу узналъ Клименка, о которомъ уже много слыхалъ въ тюрьмѣ. Этого богатыря недолюбливали въ тюрьмѣ за его неуживчивый характеръ, за стремленіе повсюду властвовать, за постоянныя мелочныя ссоры съ товарищами. Но и разсорившіеся съ Григоріемъ товарищи считали его незаурядной личностью: за нимъ было славное прошлое. Въ 1905-омъ году Клименко стоялъ во главѣ рабочихъ огромнаго металлургическаго завода. Тысячи рабочихъ чуть не молились на него, администрація завода его боялась и втеченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ онъ былъ какъ бы признаннымъ «пролетарскимъ директоромъ» завода. И за эти мѣсяцы Григорій показалъ себя человѣкомъ желѣзной воли и человѣкомъ дѣла, а не фразы или личнаго самолюбія. Въ тюрьмѣ сидѣлъ онъ давно, съ 1905-го года, когда его схватили однимъ изъ первыхъ послѣ неудачной попытки возстанія, произведенной рабочими. Но и въ тюрьмѣ Клименко проявилъ себя человѣкомъ борьбы и непреклонной силы воли. Всѣ годы онъ держался въ тюрьмѣ крайне независимо и твердо, не гнулъ головы передъ начальствомъ, съ бѣшеной энергіей, ничего не боясь, протестовалъ противъ каждой несправедливости. Его нѣсколько разъ избивали въ тюрьмѣ за эти протесты, — избивали безпощадно, били прямо на-смергь, и другой, вѣроятно, не выдержалъ бы такихъ истязаній. Но желѣзный организмъ Клименка выдержалъ все. И съ отбитыми внутренностями, съ надломленнымъ здоровьемъ, Григорій оставался такимъ же энергичнымъ и шумнымъ, казался такимъ же крѣпкимъ и сильнымъ, какимъ онъ былъ при приходѣ въ тюрьму нѣсколько лѣтъ тому назадъ.

Къ намъ въ камеру Клименко вошелъ нагруженный цѣлымъ ворохомъ мѣшковъ, подушекъ и свернутаго платья. Переступивъ порогъ, онъ внимательно осмотрѣлся кругомъ, отыскивая свободное мѣсто. Найдя его недалеко отъ меня, онъ направился туда.

— Здѣсь не занято?

— Нѣтъ! Устраивайтесь.

Клименко тщательно уложилъ на нары свой матрацъ, разгладилъ его, застлалъ одѣяломъ, пристроилъ изголовье, аккуратно сложилъ свои мѣшки и, только устроивъ какъ слѣдуетъ все свое хозяйство, пошелъ здороваться съ товарищами. Но среди обитателей нашей камеры было много новыхъ, недавно прибывшихъ въ тюрьму, которыхъ Григорій не зналъ. Изъ старыхъ же обитателей тюрьмы почти половина была съ нимъ въ ссорѣ за старыя дѣла. Клименко сдѣлалъ видъ, будто не замѣчаетъ холоднаго пріема, оказаннаго ему камерой. Пожавъ руки 3—4 товарищамъ, онъ быстрой, дѣловой походкой подошелъ ко мнѣ и протянулъ мнѣ руку.

— Вы товарищъ Сергѣй?

— Да. А васъ я знаю.

— Ну, я васъ тоже знаю съ разсказовъ другихъ. Здравствуйте. Мнѣ съ вами нужно кое о чемъ переговорить. Вы сейчасъ не заняты?

— Нѣтъ. Чѣмъ могу вамъ помочь?

Мы присѣли на краешекъ наръ и Клименко началъ:

— Я хотѣлъ съ вами посовѣтоваться на счетъ своего дѣла. Вѣдь вы юристъ?

— Не совсѣмъ. Но въ тюрьмѣ, за неимѣніемъ лучшаго…

— Ну, да это собственно и не важно. Вы съ нашимъ дѣломъ знакомы?

— Знаю только, что вы сидите за 1905 г. А въ чемъ обвиняетесь, какія противъ васъ улики, кто съ вами вмѣстѣ по дѣлу, — объ этомъ понятія не имѣю.

— Ну такъ слушайте… Меня арестовали сразу послѣ забастовки и жандармы при арестѣ такъ мнѣ и сказали, что я задержанъ за подстрекательство къ забастовкѣ и за руководительство. Но затѣмъ, на слѣдствіи, мнѣ припаяли возстаніе и еще Богъ знаетъ что. Такъ, собственно, и все дѣло велось. Арестовывали за одно дѣло, на слѣдствіи предъявляли другое, судить будутъ за третье. Это-то и безпокоитъ меня. Нарочно смѣшали вмѣстѣ дѣла 3 заводовъ и чуть ли не 25 станцій желѣзной дороги. Свидѣтелей запугали и запутали до того, что тѣ сами не знаютъ, что показывали. Не знаю, когда будетъ судъ и чѣмъ онъ кончится. Но боюсь, что всѣ эти приготовленія сдѣланы не спроста. Боюсь, что судъ будетъ ужасный…

— А противъ васъ какія улики? Найдено что-нибудь, или оговоръ?

— Какія улики? Принадлежность къ с.-д. партіи я сразу призналъ. Значитъ, каторга уже есть, — это вѣрно, какъ въ аптекѣ. Можетъ, и похуже что ждетъ… Впрочемъ, я не о своемъ личномъ дѣлѣ хотѣлъ посовѣтоваться. А какъ быть вотъ съ чѣмъ: привлекается насъ около 200 человѣкъ. И на этой недѣлѣ на свиданіи мнѣ передали изъ вѣрнаго источника, что на судѣ смертныя статьи будутъ предъявлены чуть ли не всѣмъ обвиняемымъ…

— Какъ такъ «чуть ли не всѣмъ»?

— Да такъ, очень просто… Такъ, вотъ, мнѣ передали.

— Гдѣ же эти ваши сопроцессники, эти 200 смертниковъ? — спросилъ я съ удивленіемъ: — я бы зналъ въ тюрьмѣ…

— Да въ тюрьмѣ насъ содержится съ пятаго года всего человѣкъ 10: вотъ, я, Зубковъ, Хавкинъ, Николаевъ, Яценко… Всего человѣкъ 10 или даже меньше. Остальные всѣ на волѣ. Кто подъ залогъ выпущенъ за 100—200 рублей, кто подъ поручительство или даже такъ, просто подъ подписку о невыѣздѣ, подъ надзоръ полиціи. И многіе увѣрены, что ихъ дѣло давнымъ-давно ужъ прекращено совсѣмъ. А между тѣмъ вокругъ ихъ шеи петля затягивается! Нужно было бы предупредить ихъ, да не повѣрятъ они предупрежденію. Никто даже объ организаціи защиты не заботится. Нужно хоть этимъ дѣломъ заняться. У васъ есть адвокаты знакомые?

— Есть. Но вы хотѣли разсказать о дѣлѣ подробнѣе. А пока я съ самой сутью дѣла все же незнакомъ.

— Ахъ, да! Собственно, общаго дѣла у насъ никакого не было. На желѣзной дорогѣ были свои дѣла, у насъ, на заводѣ да на рудникахъ, — свои. Тамъ, на дорогѣ, до 5-го года и движенія-то не было никакого. А у насъ партійная работа пошла ужъ со 2-го года а въ 3-емъ уже кружки были въ полномъ ходу. Съ сентября 5-го года у насъ, какъ вездѣ, пошли митинги. Выступали и свои, и пріѣзжіе. Для веденія всѣхъ дѣлъ выбрали депутатовъ. Я на заводѣ дружину организовалъ, на случай погрома. И хорошая была дружина: парни одинъ къ одному… Только оружія было маловато. Все обѣщались прислать изъ городского комитета, а присылали самую малость… Такъ что къ пресловутому возстанію у насъ было всего штукъ 40 револьверовъ да винтовокъ… Ну, у желѣзнодорожниковъ было еще револьверовъ 100—150, вмѣстѣ съ бульдожками. А остальное все — пики самодѣльныя.

— Вы сами въ возстаніи не участвовали?

— Нѣтъ. Наканунѣ какъ разъ я выѣхалъ въ деревню на крестьянскій митингъ. Нужно было оратора, который могъ бы по-малороссійски говорить, а отправить было некого. Ну, я и поѣхалъ. Если бы не это, пришлось бы, конечно, и въ бою съ войсками участвовать. Хотя дѣло было нелѣпое.

— Почему же нелѣпое?

— Да началось все такъ неожиданно, безъ всякой подготовки. Наканунѣ еще никто ничего не зналъ. А когда началось, остановить не сумѣли, и получилась исторія, въ которой самъ чортъ не разберется. Вѣдь забастовка и у насъ, и на дорогѣ протекала совершенно мирно. Только вдругъ прибыли на дорогу войска: немного, — всего рота или даже полроты. Командовалъ солдатами какой-то молодой, зеленый совсѣмъ офицерикъ. Онъ избилъ собственноручно нѣсколькихъ рабочихъ и одного машиниста, который не хотѣлъ вести поѣздъ съ его солдатами. Съ этой станціи, гдѣ онъ хозяйничалъ, дали тогда телеграмму по линіи: просили помощи. Съ сосѣдней станціи тотчасъ же выѣхали дружинники, человѣкъ 18 или 20. Пріѣхали и офицера убили. Затѣмъ дружинники благополучно уѣхали себѣ домой. Только послѣ этого прибыли войска уже въ большемъ количествѣ и на станціи желѣзной дороги, и къ намъ на заводъ. Такъ какъ боялись нападенія со стороны рабочихъ, то солдаты расположились не въ самомъ заводѣ, а немного въ сторонѣ, у начала степи. Мы сразу поняли, что пахнетъ провокаціей, и держались очень осторожно. Но администрація заводская подняла носъ и начала на насъ насѣдать. Рабочіе волновались, такъ что дѣло съ каждымъ днемъ принимало болѣе серьезный оборотъ. Пришлось, наконецъ, отправить депутацію въ контору для объясненій. Я въ тотъ день съ ранняго утра уѣхалъ въ деревню. Пришлось идти Зубкову. Вы Матвѣя знаете?

— Это безрукаго? Видѣлъ мелькомъ на пропускѣ.

— Это желѣзный былъ человѣкъ въ 5-омъ году. Ораторъ чудный и смѣлый такой, рѣшительный… Его рабочіе чертовски уважали у насъ… Ну, Матвѣй пошелъ въ контору. За нимъ, какъ водится, рабочіе повалили толпой. Директоръ сперва не хотѣлъ ихъ принять совсѣмъ. Потомъ принялъ… Но полагаясь на солдатъ и на полицію, онъ такую повелъ линію, что Матвѣй не выдержалъ, бросился къ нему, схватилъ его за грудь… Конечно, вмѣшалась полиція. Началась сумятица, а тутъ подоспѣли войска. Зубкова хотѣли задержать, но рабочіе его отбили. Солдаты тогда пальбу открыли по толпѣ. Матвѣю пулей раздробило руку выше локтя, изъ рабочихъ двоихъ убили, нѣсколькихъ ранили. Толпа, конечно, разбѣжалась. Но горячія головы бросились прямо на станцію и бухъ телеграмму по линіи, чтобы со всѣхъ станцій собирались къ намъ на заводъ дружинники отомстить солдатамъ за пролитую кровь… Къ вечеру стали съѣзжаться дружинники: съ одной станціи 5 человѣкъ, съ другой — 25, съ третьей 50. Иные съ револьверами или съ винтовками, иные съ самодѣльными пиками. Наши рабочіе тоже вооружились кто чѣмъ могъ. Ночью набралось вокругъ станціи человѣкъ съ 1000, а то и до 2000. Солдаты, человѣкъ 200—300, стоятъ съ другой стороны завода, у степи. Но какъ офицера у солдатъ не знаютъ, что дѣлать, такъ и наши — мнутся на мѣстѣ, толпятся вокругъ вокзала и никакъ не могутъ рѣшить, съ чего начать. Я далеко въ ту ночь былъ. Зубковъ лежалъ въ больницѣ — ему пришлось руку отнять по самое плечо. Толпой руководить некому. Выискался, было, какой-то интеллигентъ: «я, говоритъ, раньше офицеромъ былъ. Могу вами командовать…» Но знаете, какъ у насъ ко всякимъ командирамъ относятся? — его рабочіе прогнали. Шумѣли, галдѣли… Наконецъ, уже послѣ 12 часовъ ночи учитель одинъ, изъ сосѣдней деревни, повелъ толпу прямо къ казармамъ. Спереди шли съ винтовками и съ револьверами. Было также бомбъ съ десятокъ или около того. А позади, чуть не на версту хвостъ пиконосцевъ. Окружили казарму… Казарма-то въ котловинѣ оказалась, кругомъ холмы, такъ что позиція у нашихъ вышла удобная, хоть куда. Бомбъ почему-то бросать не стали (а, можетъ быть, и бросали, но бомбы такія попались, что не взорвалась ни одна), открыли стрѣльбу по окнамъ… Солдаты, вмѣстѣ со своими офицерами, выскочили во дворъ и тоже давай палить. Учитель, какъ стоялъ впереди, такъ и свалился однимъ изъ первыхъ, и не застоналъ даже… Кругомъ тоже порядочно было убитыхъ и раненыхъ. А главное — ночь, темень, ни эти не видно… Со всѣхъ сторонъ выстрѣлы гремятъ, а гдѣ свои стрѣляютъ, гдѣ солдаты, ужъ не разобрать совсѣмъ… Ну, рабочіе растерялись и дрогнули. Солдаты, конечно, этимъ воспользовались, пробились въ степь. Тамъ къ нимъ подкрѣпленіе подошло (не то сотня казаковъ, не то взводъ драгуновъ). Вотъ солдаты и двинулись на станцію. Тутъ картина совсѣмъ перемѣнилась. У нихъ винтовки чуть ли не на 5 верстъ бьютъ, а у нашихъ — бульдожки несчастные да браунинги… Началась паника: рабочіе побросали оружіе и побѣжали — кто въ село, кто къ руднику, кто на вокзалъ. Только крыловская дружина, человѣкъ 50, отступила въ полномъ порядкѣ къ желѣзной дорогѣ, укрѣпилась на эстакадѣ и продолжала отстрѣливаться. Когда ужъ остальные всѣ сдались, офицеръ предложилъ крыловцамъ почетную капитуляцію: чтобъ они прекратили стрѣльбу и уѣзжали съ оружіемъ и со знаменемъ. Дружинники такія условія приняли. Ну, подали имъ съ запасного пути особый поѣздъ, сѣли они и уѣхали съ марсельезой. А остальную толпу солдаты окружили кольцомъ, наставили ружья. Офицеръ приказалъ всѣмъ пѣть «Боже царя храни»… Тѣ пропѣли кое-какъ. Тогда офицеръ еще комедію примиренія разыгралъ: вызвалъ впередъ трехъ стариковъ съ бородами, обнялся и поцѣловался съ ними. Вотъ и все наше возстаніе…

— А убитыхъ было много?

— Порядочно. У насъ человѣкъ 30, да у солдатъ человѣкъ 20. Впрочемъ, въ оффиціальномъ сообщеніи они написали, что солдатъ меньше было убито.

— Это серьезно. А аресты когда начались?

— Тогда, послѣ бою никого не арестовали. Офицеръ, видно, на своихъ солдатъ не больно надѣялся. Да и вообще въ то время власти не знали, чѣмъ революція кончится. А потомъ уже начали хватать, когда увидѣли, что за ними верхъ остался. Хватали безъ всякаго толку, безъ разбору, кого попало, кто подъ руку подвернется. Каждый чинушъ хотѣлъ проявить свое усердіе. А другіе усердствовали, чтобы отъ себя подозрѣнія отклонить: вѣдь грѣховъ на каждомъ съ 5-го года накопилось достаточно. При арестѣ избивали, застращивали всѣхъ… Меня, впрочемъ, не били, такъ какъ схватили раньше, чѣмъ другихъ. Но статью всѣмъ предъявили сперва самую пустяшную: за участіе въ забастовкѣ. А передъ Думой, когда начались разговоры объ амнистіи, почти всѣхъ выпустили. Оставили въ тюрьмѣ только насъ, вотъ, человѣкъ десять… Тогда даже не зналъ никто, въ какомъ судѣ мы будемъ судиться. Думали, дѣло пойдетъ въ палату, такъ какъ въ то время военнаго положенія въ губерніи не было. А теперь дѣло перешло въ военный судъ. Обвинительный актъ, говорятъ, уже изготовленъ и статьи всѣмъ тамъ переиначили. Вотъ, и начинаютъ хватать на станціяхъ нашихъ обвиняемыхъ… Вы скоро увидите, товарищъ, этихъ людей, они съ революціей ничего общаго не имѣли! Эти годы они оставались на службѣ и всѣ были увѣрены, что и суда-то надъ ними никакого не будетъ. А теперь ихъ же будутъ судить по смертнымъ статьямъ!…

— Вы говорили, предупредить ихъ нельзя, чтобы забирали свои пожитки и уѣзжали по-добру-по-здорову куда-нибудь подальше?

— Можно предупредить! Да что толку? Эта публика нашимъ предупрежденіямъ, все равно, не повѣритъ. Нужно позаботиться о защитѣ. Съ мѣстными защитниками я говорилъ. Но ихъ не хватитъ. Народъ больно жидкій и ненадежный…

— Васъ кто защищаетъ?

— Я самъ буду защищаться. Но какъ быть съ этимъ стадомъ, которое къ намъ пригонятъ? Тамъ есть такіе типики, что способны въ союзъ русскаго народа обратиться за защитникомъ, если мы имъ защиты не подготовимъ.

— Ну, о союзникахъ мы могли бы не безпокоиться. Да и откуда возьмутся среди вашихъ союзники? — замѣтилъ я съ недовѣріемъ.

Григорій заволновался:

— Вы не знаете, какъ велось у насъ слѣдствіе… Кого тамъ только нѣтъ! Эти желѣзнодорожные шмендрики сплошь да рядомъ другъ друга изъ мести оговаривали. Поссорятся двое изъ-за дѣвки и бѣгутъ къ слѣдователю или къ жандармамъ. «Онъ въ стачечномъ комитетѣ участвовалъ!» «Онъ убивать офицера ѣздилъ!» Жандармы обоихъ и заметаютъ… для счету. Благо, что улики противъ обоихъ нашлись… А то въ пьяномъ видѣ иной навралъ на себя съ три короба: знай, молъ, нашихъ, какіе мы герои. А на слѣдствіи такой герой по питейной части оказывается ужъ мало-мало не главой движенія… Другіе ради спасенія шкуры съ самаго 5-го года ужъ состоятъ въ патріотахъ. Эту публику знать нужно. А я то ее слишкомъ хорошо знаю. Не одни желѣзнодорожники здѣсь хороши: изъ рабочихъ забрали тоже совсѣмъ несознательныхъ. Иной въ 5-омъ году, въ массѣ, былъ туда-сюда, а теперь съ нимъ лучше не встрѣчаться. Я говорю вамъ, изъ нашего процесса столько грязи будетъ, что не оберешься. Объ этомъ нужно заранѣе подумать…

Клименко помолчалъ, и затѣмъ прибавилъ:

— Что на судѣ грязь выступитъ, это я со своей точки зрѣнія говорилъ, какъ партійный человѣкъ… Но и о другомъ нужно позаботиться. Вѣдь нахватали и судить будутъ за наше дѣло людей, которые за наше дѣло не должны отвѣчать. А у нихъ семьи, дѣти. За свое дѣло мнѣ отвѣтить не тяжело. Но другихъ за собою тащить?.. Чтобъ за насъ мстили этому стаду?.. Это хуже всего. Этого нельзя допустить ни въ коемъ случаѣ!

Мы долго бесѣдовали съ Григоріемъ объ организаціи защиты къ предстоящему суду. Написали письма кое-кому изъ видныхъ русскихъ адвокатовъ. Но время было глухое, тяжелое. Политическіе процессы, даже съ двумя сотнями обвиняемыхъ, мало кого интересовали. И, не смотря на всѣ хлопоты, дѣло организаціи защиты очень слабо подвигалось впередъ.

II.

Начали приводить въ тюрьму вновь арестованныхъ желѣзнодорожниковъ, обвиняемыхъ въ захватѣ желѣзной дороги, въ забастовкѣ, въ возстаніи…

Въ первый вечеръ привели къ намъ въ камеру четверыхъ. Одинъ изъ нихъ былъ очень веселъ и казался ни чуть не смущеннымъ своимъ переселеніемъ въ тюрьму. Покачиваясь и широко улыбаясь, вошелъ онъ въ камеру, споткнулся было на порогѣ, но удержался за стѣну, добродушно выругался и сразу пошелъ знакомиться съ обступившими его заключенными. На видъ ему можно было дать 22—23 года. Средняго роста, съ непомѣрно большой головой, съ выпуклымъ, «умнымъ» лбомъ и маленькими осоловѣлыми глазами, съ выбритымъ по хохлацки краснымъ, лоснящимся отъ пота лицомъ, развязный и возбужденный, — онъ казался разудалымъ парнемъ, загулявшимъ на радостяхъ.

— Миръ вамъ, и я къ вамъ! — весело кричалъ онъ: — Всей честной компаніи наше съ кисточкой! Вашу руку, товарищъ. Паазвольте познакомиться: я — Филипченко… можетъ быть, по обвинительному акту читали-съ про Филипченка, про машиниста Филдиченка? Такъ я тотъ самый машинистъ и есть, машинистъ Филипченко!.. Да-съ! И съ вами, господинъ студентъ, познакомиться позвольте. Очень пріятно… Филипченко я, и завсегда люблю съ образованнымъ человѣкомъ…

Филипченко со всѣми знакомился, всѣмъ одинаково радушно жалъ руки, а къ Григорію полѣзъ даже цѣловаться. Арестанты кругомъ смѣялись: слишкомъ ужъ отличалась сіяющая рожа пьянаго машиниста отъ унылыхъ физіономій, съ которыми обыкновенно приходятъ люди въ тюрьму.

Но прибывшіе съ Филипченкомъ товарищи не раздѣляли его радостнаго настроенія. Смущенные и подавленные стояли они у дверей, не зная, куда пойти, гдѣ сложить свои пожитки. Среди нихъ выдѣлялся высокій старикъ съ длинной сѣдой бородой и красивымъ выразительнымъ лицомъ. Онъ былъ одѣтъ въ форменную тужурку, на головѣ имѣлъ фуражку съ малиновымъ околышемъ. Старикъ, видимо, бодрился и старался не выдать ничѣмъ своего волненія, но глаза его и сжатыя губы показывали, чего стоитъ ему это наружное спокойствіе. Въ тюрьмѣ рѣдко можно встрѣтить человѣка съ сѣдой бородой и старость какъ-то невольно внушаетъ сочувствіе томящейся въ тюрьмѣ молодежи. Поэтому и на прибывшаго къ намъ высокаго старика арестанты смотрѣли съ сочувствіемъ и любопытствомъ.

Прибывшій вмѣстѣ со старикомъ молоденькій юноша въ формѣ желѣзнодорожнаго служащаго казался рядомъ съ нимъ жалкимъ, перепуганнымъ. Страхъ и отчаяніе были написаны на его красивомъ безбородомъ лицѣ. Лицо это было совершенно женственное: невысокій бѣлый лобъ, красивые каріе глаза, нѣжныя щеки, тонкій, изящно очерченный ротъ. Но было что-то отталкивающее въ его женственности и во всей его жиденькой фигуркѣ, затянутой въ франтовскую тужурку и такіе же франтовскіе узенькіе брючки.

Четвертый изъ вновь прибывшихъ былъ оборванъ и грязенъ, косматъ и безобразенъ съ лица. Невысокаго роста, очень плотный, въ огромной черной бородой, которая начиналась отъ самыхъ глазъ и закрывала половину груди, — онъ былъ похожъ на сказочнаго гнома. Его крошечные вороватые глазенки быстро бѣгали изъ стороны въ сторону и весь онъ какъ-то странно ежился, будто стараясь сжаться въ незамѣтный комочекъ.

Филипченко, собравъ вокругъ себя человѣкъ 20 слушателей, ораторствовалъ:

— Вы, товарищи, не думайте, что я пьянъ или что такое… я это въ правилахъ не имѣю. А что выпилъ, такъ что здѣсь такого, противоположнаго… Я больше черезъ жандарма, который, то есть, угощалъ… А то я ни-ни-ни. Смерти я, братцы, нистолечко не боюсь! Ничего не боюсь… Смерть, — такъ смерть! Все одинъ чортъ для насъ. А только я вамъ скажу: я кое-что тоже знаю. Не какой-нибудь!.. А что знаю? Да черезъ меня и началось все. Не будь меня, ничего бы не было. Правду я имъ говорю? Григорій, другъ ситный! Ты хоть имъ скажи: правду я имъ говорю или нѣтъ? Безъ меня бы ничего, какъ есть, не было бы. Вотъ Клименко не дастъ соврать! Ей богу, такъ…

Но Клименко, повидимому, не хотѣлъ поддержать подгулявшаго машиниста.

— Что это за фруктъ? — спросилъ я его.

— Да что про него сказать? Пьяница горькій. На волѣ я его часто встрѣчалъ. И всегда, какъ дымъ, пьянъ. Я и то удивлялся, какъ онъ съ паровоза пьяный не свалится… А въ тюрьму онъ попалъ черезъ пьянство да черезъ свой языкъ: пьяный онъ всегда врать начинаетъ — вотъ какъ теперь. Помните, я говорилъ вамъ, какъ офицеръ избилъ одного машиниста, который не хотѣлъ вести его поѣздъ. Такъ это какъ разъ Филипченко ему подъ кулакъ и подвернулся. А когда, на другой день офицера застрѣлили, Филипченко напился и давай кричать, что это за него. Послѣ боя съ войсками онъ опять началъ звонить, что все съ него началось и что безъ него ничего бы не было… Пустой парень, а въ остальномъ ничего: не доносчикъ и вообще парень артельный…

Филипченко долго ораторствовалъ, но, наконецъ, мысли его окончательно смѣшались. Онъ промычалъ что-то объ усталости и черезъ пять минутъ пьяный машинистъ уже храпѣлъ, приткнувшись гдѣ-то въ уголкѣ на кучѣ мѣшковъ.

Ко мнѣ подошелъ чернобородый гномъ съ бѣгающими глазами.

— Господинъ! не откажите товарищу… Письмецо я хотѣлъ бы старухѣ домой послать, а грамотѣ не знаю. Можетъ, вы напишете?

Я досталъ бумагу и конвертъ и приготовился писать.

— Какъ звать вашу старуху? — спросилъ я.

— Маріей Павличенко. Я — Егоръ Павличенко, а она, значитъ, жена моя, Марія. Старуха она. Пишите ей, товарищъ, чтобы не плакала. Да деньги пусть вышлетъ, на табачокъ, да на чай съ сахаромъ… Вѣдь они, бабы-то, не знаютъ, что въ тюрьмѣ надо. Думаютъ, здѣсь на всемъ готовомъ живутъ… Пусть хоть продастъ что…

И все время, пока я писалъ, Павличенко болталъ безъ умолку.

— Вотъ спасибо вамъ, господинъ! — говорилъ онъ, когда письмо было, наконецъ, написано: — Большое спасибо… Вы ужъ и марочку пожертвуйте… То-то старуха моя дома убивается. Вѣдь изъ тюрьмы мнѣ не выйти больше: повѣсятъ меня злодѣи! Какъ Богъ святъ, повѣсятъ.

— А обвиненіе у васъ тяжелое?

Павличенко покосился на подсѣвшаго къ намъ женоподобнаго юношу въ щегольской тужуркѣ и, наклонившись ко мнѣ, началъ быстрымъ шопотомъ.

— Я, господинъ, двухъ казаковъ собственными своими руками убилъ. Истинно дѣло, не вру… Эти всѣ — что? Только язычкомъ болтать: тары-бары да шуры-муры. А я… Вы, товарищъ, на то не смотрите, что я простой. Человѣка тоже понимать нужно… Клименко вотъ больно умный: мы передъ нимъ за дураковъ выходимъ. А что онъ дѣлалъ? языкомъ-то, языкомъ это всякій можетъ! А когда бой начался, онъ гдѣ былъ? Я туда, я сюда… Нѣтъ Клименка, да и шабашъ. Пропалъ, какъ чортъ отъ креста… А куда дѣлся? На печку залѣзъ? Къ бабѣ подъ юбку забился?.. Его спросите. А мнѣ что? Мнѣ все едино. Взялъ я ружье, влѣзъ на крышу. Смотрю, не покажутся ли ироды наши въ степи. Вижу: казаки скачутъ. Приложился… пифъ-пафъ… и снялъ одного. Приложился въ другой разъ… пифъ-пафъ… и другого туда же. Это — по нашенски. Да!.. Вы напрасно, г. Лежневъ, зубы скалите, — неожиданно обратился онъ къ юношѣ въ щегольской тужуркѣ: — васъ тамъ не было. Значитъ, и сказать вы ничего не можете…

— Да вѣдь и казаковъ въ тотъ день въ степи не было! Чего вы на свою голову наговариваете?

— Какъ не было? Когда я самъ видалъ! лопни мои глаза… Разъ приложился и снялъ, а потомъ еще въ другой разъ… Первый такъ впередъ свалился, на шею лошади, за гриву рукой цѣплялся. А другой сразу упалъ и только ногами задрыгалъ… Я собственными глазами… А онъ говоритъ: «не было!» «Не было»? Да народъ не видалъ что-ли, какъ я стрѣлялъ?

— Вообразите только, какой это глупый человѣкъ, — обратился Лежневъ ко мнѣ: — съ пьяныхъ глазъ два раза выстрѣлилъ въ пустую степь и выдумалъ, что двухъ казаковъ убилъ. А въ тотъ день кругомъ за 10 верстъ ни одного казака, ни одного солдата не было. Черезъ свой языкъ въ тюрьму попалъ. А все ему неймется. Все вретъ. Необразованность…

Лежневъ говорилъ слегка въ носъ, тономъ великаго превосходства надъ Павличенкомъ. Но тотъ не сдавался.

— Вы-то, г. Лежневъ, больно образованные. То-то къ чужимъ женамъ все лазили, пока парни (дай имъ Богъ здоровья) васъ не поучили… Не черезъ эту ли свою образованность и въ тюрьму попали?..

— Представьте, какіе подлые у насъ люди на станціи, — говорилъ мнѣ Лежневъ, дѣлая видъ, будто совершенно не замѣчаетъ Павличенка. — Изъ-за личной мести, изъ зависти оговорили меня два мерзавца. И имъ слѣдователь вѣрилъ, а мнѣ нѣтъ.

— Васъ, собственно, въ чемъ обвиняютъ?

— Тамъ много наговорено въ обвиненіи: за рѣчи, за возстаніе, вообще за руководительство… А я — хоть вѣрьте, хоть нѣтъ — и не участвовалъ совсѣмъ. Даже не до того совершенно было. Цѣлый день занятъ… Служба. Я этого не могу, кое-какъ дѣлать, какъ другіе. Разъ служба, то служба…

— Это при Дашкѣ-то начальницкой ваша служба была, — ехидно подсмѣиваясь, ввернулъ Павличенко.

Лежневъ покраснѣлъ, но сдѣлалъ видъ, будто не слышалъ этого замѣчанія, и продолжалъ въ прежнемъ тонѣ:

— Всего-то одинъ разъ упросили меня товарищи газетку прочесть на собраніи въ депо. Больше за то, что я могу пѣть и голосъ у меня пріятный. Ну, отказаться, понимаете, я не могъ. Собраніе легальное было, открытое… Всѣ служащіе были, и даже съ семействами, такъ что и дамы были и все такое… я и прочелъ. А что въ той газетѣ было, я и не помню совсѣмъ. Можетъ быть, и либеральная была газета. Но вѣдь не я газету составлялъ! Если нельзя чего, пусть и слѣдятъ, чтобы такого не печатали. А я посмотрѣлъ: вижу, газета легальная, все какъ слѣдуетъ. Ну, и прочелъ. Думаю, что здѣсь можетъ быть? Въ партіяхъ я вѣдь не разбираюсь… Никогда не интересовался и нарочно подальше держаться старался отъ всѣхъ этихъ демократовъ и революціонеровъ. И вдругъ, такіе мерзавцы!.. Выставили меня за руководителя! И кто бы еще говорилъ, а то — Антоновъ и Скворцовъ! Сами у себя бомбы прятали: у Антонова я собственными глазами ружье видѣлъ, а Скворцовъ съ самаго начала забастовки все съ кинжаломъ ходилъ. Но на судѣ я тоже молчать не буду. Нѣтъ, не буду! Я съ ними думалъ по благородному поступать, какъ интеллигентный человѣкъ… А они…

— Это вамъ за вашу образованность, г. Лежневъ, за гордость вашу, — опять ввернулъ Павличенко: — я черезъ васъ, вотъ, мѣста лишился, послѣдняго, можно сказать, куска… А теперь вы попляшете!

Но Лежневъ не слушалъ его. Онъ весь дрожалъ отъ волненія. Слезы душили его. Голосъ прерывался. Лицо было блѣдно отъ злости и отчаянія.

— Вѣдь второй разъ арестовываютъ меня черезъ этихъ мерзавцевъ, — говорилъ онъ: — тотъ разъ еще избили… какъ мужика какого-нибудь, избили. А я дворянинъ, сынъ чиновника… У меня связи, знакомства… Опозорили на всю жизнь меня, карьеру разбили… Я знаю, чьи это штуки… Я имъ покажу, выведу всѣхъ на чистую воду! На судѣ я прямо скажу: вотъ кто участвовалъ! вотъ кого судить надо!.. Я ихъ не побоюсь… Вѣдь говорить мнѣ дадутъ на судѣ?

— Слово вамъ, конечно, дадутъ. Но чѣмъ больше вы будете оговаривать другихъ, тѣмъ хуже будетъ для васъ же самихъ. Другого потопите, но и сами ко дну пойдете.

— Извините-съ! Не понимаю я этого. Какой же это законъ? Когда они врутъ, имъ вѣрятъ. А когда я правду хочу показать, по чести и совѣсти, мнѣ же хуже будетъ? Нѣтъ, я прямо скажу…

— Не отвертитесь, г. Лежневъ, не отвертитесь! — перебилъ его Павличенко.

Я всталъ изъ-за стола и пошелъ прочь. И долго еще долетали до меня отрывки безобразнаго спора.

— Это вамъ за образованность вашу, за гордость…

— Вы это за то лаете, что я вамъ тогда не далъ украсть мѣшокъ съ углемъ…

— Угля мнѣ вашего и не надо было. А донесли вы на меня за то, что я ваши шашни съ Дашкой начальнику разсказалъ.

— Я съ вами и говорить не хочу, съ такимъ мерзавцемъ.

— Отъ мерзавца слышу.

Я долго лежалъ на нарахъ, но не могъ заснуть. Что это за люди? думалъ я. Случайно ли попали они на скамью подсудимыхъ въ качествѣ революціонеровъ — героевъ возстанія 1905-го года? Или есть какая-то внутренняя логика въ томъ, что власти, подготовляя судъ надъ побѣжденными революціонерами, уловили въ свои сѣти я бросили на скамью подсудимыхъ именно эту мутную пѣну человѣческой волны? Случайность ли это? Или такъ должно было случиться въ силу внутренней необходимости? Или это сдѣлано сознательно тѣми людьми, которые привезли сюда въ тюрьму и повлекутъ на судъ всѣхъ этихъ жалкихъ Лежневыхъ, Филипченковъ и Павличенковъ?

III.

На другой день я узналъ исторію приведеннаго въ нашу камеру старика.

Звали его Владиславъ Бронскій. Онъ около 35 лѣтъ прослужилъ на различныхъ желѣзныхъ дорогахъ, занимая всевозможныя должности — отъ конторщика до начальника станціи. Въ 1905-омъ году онъ служилъ помощникомъ начальника на довольно крупной станціи, куда перевелся незадолго до первой всеобщей забастовки.

Умный и гордый старикъ сразу занялъ замѣтное положеніе въ станціонномъ поселкѣ. Съ начальникомъ станціи онъ не сошелся и поддерживалъ съ нимъ лишь строго служебныя сношенія. Не смогъ онъ сблизиться и со своими ближайшими сослуживцами, привившими убивать время за выпивкой и за картами. Благодаря этому, у новаго помощника начальника станціи вскорѣ оказалось довольно много враговъ и недоброжелателей. Но низшіе служащіе полюбили его и охотно обращались къ нему за всевозможными совѣтами. И старикъ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ своего прибытія на станцію сталъ какъ бы патріархомъ станціоннаго поселка. Онъ мирилъ поссорившихся супруговъ, разбиралъ столкновенія между сосѣдями, давалъ совѣты больнымъ, — руководствуясь указаніями Кнейпа. Въ свободное время Бронскій бродилъ по сосѣднему лѣсу съ ружьемъ и собакой…

Такъ протекала его жизнь вплоть до октябрьской забастовки. Забастовка охватила желѣзную дорогу стихійно, какъ стихійно распространялась она въ то время по всей Россіи. Сперва забастовали конечныя станціи, въ которыхъ бился жизненный нервъ всей дороги. Потомъ стали главные узловые пункты. Промежуточныя станціи, полустанки и разъѣзды прекратили свою дѣятельность просто потому, что прекратилось движеніе проходившихъ черезъ нихъ поѣздовъ.