По этапу (Войтинский) — ДО

I.

Я давно съ нетерпѣніемъ ждалъ дня отправки изъ N-ской тюрьмы. Мечталъ о томъ, чтобы хоть на мѣсяцъ вырваться отсюда, хоть мѣсяцъ подышать другимъ воздухомъ. Пусть и тамъ, куда могутъ меня отправить отсюда, меня ждетъ тюрьма. Пускай даже та тюрьма окажется еще угрюмѣе, еще безпощаднѣе этой. Но только бы уйти куда-нибудь отсюда, отъ этого широкаго тюремнаго двора, полнаго мрачныхъ воспоминаній, отъ этихъ покрытыхъ плесенью стѣнъ, среди которыхъ угасла жизнь столькихъ товарищей, отъ этихъ широкихъ и пустынныхъ коридоровъ съ озлобленными вѣчно полупьяными надзирателями.

Уйти отсюда, куда бы то ни было перевестись отсюда — этой мечтой жили заключенные N-ской тюрьмы. У меня было одно старое, еще не прекращенное дѣло за 1905 г. въ далекой сѣверной, губерніи. И я съ нетерпѣніемъ ждалъ дня отправки туда, на сѣверъ.

Наканунѣ вечеромъ меня вызвали въ контору и прочли мнѣ бумагу о немедленной отправкѣ меня на судъ. Помощникъ начальника объявилъ мнѣ, что, въ виду требованія о немедленной отправкѣ, я назначенъ въ завтрашній этапъ. Объявилъ объ этомъ со строгимъ непреклоннымъ видомъ, ожидая, очевидно, что эта новость произведетъ на меня удручающее впечатлѣніе. Но я былъ отъ нея въ восторгѣ.

На другой день я съ утра увязалъ въ узелокъ свои вещи. Приготовилъ себѣ полное дорожное снаряженіе: чайникъ, кружку, деревянную ложку, мѣшочекъ сахару, мѣшочекъ чаю, мѣшочекъ сухарей. И ждалъ отправки, выслушивая порученія и добрыя пожеланія товарищей.

Подошелъ къ двери нашей камеры выводящій, окликнулъ меня по фамиліи.

— Собирай вещи, выходи на коридоръ! Въ партію пойдешь.

— Готово!

Черезъ 10 минутъ я былъ уже въ пересыльной камерѣ N-ской тюрьмы.

Крошечная, темная и грязная камера съ низкимъ сводчатымъ потолкомъ была полна народу. Сплошной массой, тѣсно прижавшись другъ къ другу, сидѣли на полу и стояли здѣсь оборванные, грязные люди, — люди такіе оборванные и грязные, что даже въ тюрьмѣ, гдѣ чистоплотность и изящество туалета вообще стоятъ невысоко, даже въ тюрьмѣ ихъ жалкій видъ невольно бросался въ глаза. Духота стояла въ камерѣ невѣроятная. Сквозь наполненный испареніями мутный воздухъ тускло виднѣлось въ глубинѣ камеры, подъ самымъ потолкомъ, маленькое окошко, густо забранное широкими полосами желѣза. Окно было открыто. Но, казалось, свѣжій весенній воздухъ боялся проникнуть сюда, въ этотъ каменный мѣшокъ.

Не слышно было обычныхъ тюремныхъ разговоровъ и шутокъ. Задыхаясь отъ жары, обливаясь потомъ, сидѣли и стояли здѣсь арестанты, прижавшись другъ къ другу, и у всѣхъ была только одна мысль: скоро ли выведутъ ихъ на дворъ, передадутъ конвою и погонятъ на вокзалъ.

Страшная тѣснота и полумракъ мѣшали мнѣ разглядѣть хорошенько лица моихъ сосѣдей. Замѣтилъ только, что среди нихъ не было кандальщиковъ-каторжанъ и было сравнительно мало арестантовъ въ сѣромъ казенномъ платьѣ. Большинство было въ своей одеждѣ, — вѣрнѣе, въ своемъ тряпьѣ.

Прошелъ часъ, другой. Въ камерѣ становилось все болѣе и болѣе душно. Нечѣмъ было дышать. Губы ссыхались отъ жажды. А пить было нечего, такъ какъ выставленное у двери деревянное ведерко съ водой мы давно уже осушили до дна.

Наконецъ, дверь нашей пересыльной камеры отворилась. Въ темномъ отверстіи показалась фигура надзирателя.

— Выходи на коридоръ по одному! — крикнулъ онъ: — вещи съ собой забирай! Живо!

Толкая другъ друга, какъ стадо овецъ, бросились арестанты въ дверь. И, какъ овецъ, ощупывая каждаго, считалъ насъ въ дверяхъ старикъ надзиратель съ сѣдой бородой и сизымъ носомъ.

На коридорѣ, жмурясь отъ свѣта, выстроились въ рядъ къ фельдшерскому осмотру. Пришелъ старшій надзиратель и предупредилъ:

— Теперь фельдшеръ перекликать будетъ. Слушай хорошенько. На свою фамилію каждый откликайся. Кто боленъ, идти не можетъ, — заявляй фельдшеру. Послѣ никакихъ заявленій принимать не будутъ.

Слѣдомъ за старшимъ пришелъ фельдшеръ съ большой кипой бумаги въ рукахъ: это — наши открытые листы. Самъ фельдшеръ — молодой нѣмецъ, плотный и пухлый, съ добродушнымъ и толстымъ лицомъ, съ красными щеками и носомъ-пуговкой. Оглядѣвъ насъ бѣглымъ взглядомъ, онъ начинаетъ перекличку.

— Егоровъ Петръ!

— Здѣсь!

— Здоровъ?

— Точно такъ!

— Слѣдующій. Григорьевъ Иванъ!!

— Я!

— Здоровъ?

— Здоровъ!

— Слѣдующій. Панкратовъ!

— Здѣсь!

Перекличка идетъ, какъ по маслу. Здоровыми оказываются даже люди, про которыхъ не знаешь, какъ это они еще на ногахъ держатся.

Только одинъ изъ пересыльныхъ арестантовъ, мужчина лѣтъ 30, сухой, какъ скелетъ, съ мертвенно-блѣднымъ лицомъ и какими-то странными горящими глазами, сбился въ отвѣтѣ.

— Здоровъ? — спросилъ его фельдшеръ.

— Боленъ, ваше благородіе…

— Боленъ? Чѣмъ боленъ? Какъ такъ боленъ?

Фельдшеръ нахмурилъ свои бѣлобрысыя брови и, стараясь казаться строгимъ, подошелъ къ арестанту.

— Что у тебя болитъ?

— Грудь болитъ, ваше благородіе… Дышать не могу…

— Дышать не можешь? Такъ я тутъ при чемъ? Я, что ли, за тебя дышать буду? А? Когда къ намъ пришелъ?

— Позавчера…

— Значитъ, тогда здоровъ былъ? Что же съ тобой за два дня стало.

— Чахотка у меня… Помереть хоть спокойно дайте?

— Куда же я тебя дѣну? У меня и коекъ-то нѣтъ свободныхъ. До вокзала дойдешь?

— Не могу идти, ваше благородіе… Грудь такъ вотъ и…

— Разуйся! — приказалъ фельдшеръ съ рѣшительнымъ видомъ.

Больной съ трудомъ опустился на полъ и началъ медленно сматывать портянки съ худыхъ костлявыхъ ногъ; фельдшеръ наклонился надъ нимъ, серьезный и озабоченный. Я съ интересомъ слѣдилъ за этой сценой, такъ какъ мнѣ ни разу не приходилось слышать объ осмотрѣ ногъ больного при діагностированьи чахотки. Вдругъ фельдшеръ произнесъ торжествующимъ тономъ:

— Что же ты, братъ, путаешь? Только людей задерживаешь. «Не могу идти»… А ноги здоровыя! Еще если бы на ногахъ раны были, тогда другое дѣло. Ты зря не путай! Дойдешь до вокзала отлично! Обувайся! Слѣдующій.

Перекличка продолжалась. Всѣ оказались здоровы.

Послѣ переклички («фельдшерскаго осмотра» тожъ) партію вывели на дворъ. Здѣсь насъ ожидалъ уже конвой.

Конвойные были очень грубы, кричали и ругались какъ это полагается конвойнымъ, какъ это дѣлаютъ всѣ конвойные, когда вблизи находится начальство.

Но, несмотря на неистовую брань, висѣвшую въ воздухѣ, конвойные, послѣ тюремныхъ надзирателей, казались почему-то добродушными и славными ребятами. И лица ихъ, — обыкновенныя солдатскія лица, отупѣвшія отъ муштровки, загорѣлыя отъ солнца и запыленныя, — казались, по сравненію съ лицами надзирателей, такими симпатичными и осмысленными.

Обыскали насъ. На однихъ надѣли желѣзные наручники, другихъ такими же точно наручниками сковали по-парно, рукой къ рукѣ. Вывели на улицу, выстроили по четыре человѣка въ рядъ, конвойные съ обнаженными шашками стали цѣпью кругомъ, — и партія двинулась въ путь.

До вокзала было версты три, и идти приходилось по самымъ люднымъ и оживленнымъ улицамъ города. Весенній день догоралъ. Ложились косыя длинныя тѣни. Но было еще ярко и свѣтло. Солнце весело играло на оконныхъ стеклахъ магазиновъ. Весело шелестѣли листья деревьевъ въ садахъ и на бульварѣ. И все имѣло такой праздничный, радостный видъ. Послѣ тюрьмы все казалось такимъ яркимъ, веселымъ, прохожіе, дома, извозчики, деревья, пробивавшаяся вдоль тротуаровъ нѣжная травка и заходящее солнце, и синее небо съ легкими перистыми облачками, и даже булыжники мостовой. Дышалось легко и свободно. И бодро шагалъ я въ толпѣ арестантовъ, не чувствуя рѣзавшихъ руки цѣпей, не слыша окриковъ конвоя.

— Чего по сторонамъ глазѣешь? Я те погляжу! Сейчасъ прикладомъ получишь! — оралъ на меня шедшій рядомъ со мной конвойный съ безусымъ скуластымъ лицомъ.

Но я не обращалъ вниманія на его сердитые окрики. Мнѣ казалось, что и онъ, вмѣстѣ со мной, радуется солнцу и прекрасному весеннему небу, что кричитъ онъ не въ серьезъ, не со зла, а «такъ себѣ», потому что и съ него начальство спрашиваетъ.

И глазѣвшіе на насъ съ любопытствомъ прохожіе тоже казались сплошь хорошими людьми, сочувствующими намъ, арестантамъ… Немного только рѣзнуло по сердцу, когда почтенный съ виду старикъ-крестьянинъ, мимо котораго мы проходили, выругавшись, нагнулся, поднялъ съ земли комокъ ссохшейся грязи и черезъ головы конвойныхъ бросилъ его въ нашу толпу.

— Ишь, сволочь! — произнесъ шагавшій прямо передо мной оборванецъ.

— Чего тамъ лаешься? Я те полаюсь! — крикнулъ конвойный. По шеѣ хочешь? У меня живо…

Оборванецъ проворчалъ что-то и умолкъ, убѣдившись, что у конвойнаго не на шутку чешутся руки накласть ему по шеѣ.

Впрочемъ, непріятное впечатлѣніе отъ брошеннаго въ нашу толпу комка грязи бистро разсѣялось. И радостное настроеніе не покидало меня до самаго вокзала.

Насъ выстроили на дальнемъ концѣ платформы, въ сторонѣ отъ публики. И здѣсь, среди какихъ-то пыльныхъ тюковъ и ящиковъ, пестрой и грязной толпой стояли мы, ожидая, пока подадутъ намъ вагоны.

Вотъ подъѣхали арестантскіе вагоны, — съ виду обыкновенные темно-красные вагоны 3-го класса, только съ частыми желѣзными рѣшетками въ окнахъ. Еще разъ пересчитали насъ и стали размѣщать по вагонамъ.

Я постарался примоститься поближе къ окну. И только усѣвшись на лавку, почувствовалъ, какъ онѣмѣли отъ ходьбы отвыкшія въ тюрьмѣ отъ движенія ноги, какъ затекли скованныя руки.

Въ вагонѣ было тѣсно и душно. Всѣ окна были закрыты, и конвойные не разрѣшали отворять ихъ, пока поѣздъ не отойдетъ отъ станціи. Не разрѣшали также конвойные ни разговаривать между собой, ни вставать съ мѣстъ.

Наконецъ, поѣздъ тронулся. Въ вагонъ зашелъ молодцеватый уптеръ съ широкими золотыми нашивками на мундирѣ и велѣлъ снять наручники съ арестантовъ, закованныхъ при пріемкѣ въ тюрьмѣ.

Расковку начали съ дальнаго конца вагона, такъ что до меня дошла очередь не скоро. Сквозь грохотъ движущагося поѣзда отчетливо слышно было, какъ размыкаются замки наручниковъ, какъ звенятъ сбрасываемыя съ рукъ на полъ цѣпи. Подошелъ и къ моему отдѣленію конвойный солдатикъ съ ключами отъ наручниковъ.

— Кто здѣсь въ наручникахъ?

Замѣтивъ желѣзную цѣпь у меня на рукахъ, онъ приказалъ:

— Подыми руки! А то такъ, въ наручникахъ, на всю дорогу и останешься.

Но взглянувъ мнѣ въ лицо и угадавъ во мнѣ политическаго, солдатикъ перемѣнилъ тонъ и совершенно другимъ голосомъ участливо заговорилъ:

— Позвольте наручники снять. Поди, руки онѣмѣли. Вотъ, отдохнете теперь. Сейчасъ и окна откроемъ, свѣжѣе будетъ…

Я съ удовольствіемъ расправилъ затекшія руки и спросилъ конвойнаго:

— Умыться здѣсь можно? Отъ желѣза ржавчина на рукахъ.

Конвойный немного замялся:

— Не полагается, собственно… Но можно. Я вамъ и мыльца сейчасъ достану.

Я подошелъ къ крану. Солдатикъ принесъ мнѣ откуда-то кусочекъ синяго мраморнаго мыла. Смывъ пыль съ лица, освѣжившись, я снова усѣлся на свое мѣсто у окна, не чувствуя больше усталости.

Напряженное настроеніе, царившее въ вагонѣ, пока поѣздъ стоялъ у станціи, исчезло. Окна были открыты. Воздухъ очистился. Конвойные какъ-то сразу утратили свою грубость и воинственность.

Часовые сидѣли у дверей, развалившись на лавкахъ и поднявъ ноги на противоположныя сидѣнья. Нѣкоторые изъ солдатъ мирно спали, утомленные прошлой поѣздкой. Другіе сидѣли запросто среди арестантовъ, бесѣдуя съ ними.

Меня удивило это внезапное превращеніе конвойныхъ. Позже я узналъ, что во многихъ конвойныхъ командахъ принято соблюдать безпощадную строгость только при движеніи арестантскихъ партій по городу и во время стоянки поѣзда на станціяхъ, гдѣ на каждомъ шагу можно ожидать появленія начальства или, что еще хуже, появленія доносчика, который доведетъ до свѣдѣнія начальства о каждомъ малѣйшемъ упущеніи команды. Въ дорогѣ же, напротивъ того, опытные конвойные стараются поддерживать съ арестантами дружественныя отношенія. По наблюденіямъ конвойныхъ, это — лучшій способъ предупредить побѣгъ конвоируемыхъ арестантовъ: отъ «хорошихъ» конвоевъ арестанты рѣже бѣгаютъ, чѣмъ отъ конвоевъ, которые съ арестантами обращаются пособачьи.

Ко мнѣ на лавку подсѣлъ солдатикъ, снимавшій съ меня наручники и снабдившій меня мыломъ.

— Вы подслѣдственный? — спросилъ онъ.

— Нѣтъ, каторжанинъ.

— А срокъ у васъ какой?

— Небольшой. Всего 4 года.

— 4 года! Шутка ли! Вотъ мнѣ, господинъ, службу эту самую всего 3 года нести. А какъ подумаешь, — лучше руки на себя наложилъ бы, чѣмъ снова въ эту службу собачью запрягаться. А вамъ, почитай, въ тюрьмѣ и того тяжелѣе. Хоть и наша каторга тоже не сладкая…

Я спросилъ его, чѣмъ не нравится ему его служба. Солдатикъ оживился, заволновался.

— Да хуже нашей службы и нѣтъ совсѣмъ! То туда, то сюда, — недѣли на одномъ мѣстѣ прожить не дадутъ. Иной разъ, за двѣ недѣли ни одной ночи не проспишь какъ слѣдуетъ. А съ насъ спрашиваютъ: чуть что не такъ, — сейчасъ подъ арестъ! А то и подъ судъ угодишь… Намедни вотъ, какъ въ вашей тюрьмѣ отъ насъ партію принимали, у одного старичка въ шапкѣ подъ подкладкой табакъ нашли… такъ, самую малость, всего, можетъ, на папироску или на двѣ… А съ насъ спрашиваютъ. Старшаго на 3 сутокъ подъ арестъ, на васъ поручикъ оралъ, оралъ, — подъ судъ хотѣлъ отдать; а то, вотъ, на прошлой недѣлѣ жандармъ со станціи Сосновка рапортъ, сволочь, написалъ, что въ нашемъ вагонѣ арестанты курили и дымъ въ окна пускали… Такъ часовыхъ обоихъ на недѣлю, подчасковъ на 3 сутокъ за это самое. Зачѣмъ, молъ, не углядѣли. А гдѣ тутъ углядишь за всѣмъ? Да и курили въ вагонѣ, или сволочь жандармъ зря набрехалъ — того никто не знаетъ. Служба, прямо можно сказать, анаѳемская.

Солдатикъ помолчалъ, вздохнулъ съ сокрушеніемъ и продолжалъ:

— Ни въ какой части такой службы нѣтъ, какъ наша. Пѣхота, къ примѣру взять, что знаетъ? Строй, да ружейные пріемы, да уставъ караульной службы… Только и есть всего. А съ васъ чего-чего только не спрашиваютъ! И строй тебѣ, и ружейные пріемы, и револьверная стрѣльба, и шашка… И чтобы все завсегда чисто было, въ порядкѣ! Уставъ караульной службы, уставъ гарнизонной службы, уставъ конвойной службы… И чтобы все на зубокъ! Вотъ тутъ и усмотри, чтобы подъ замѣчаніе не попасть. Развѣ это возможное дѣло?

— Да, трудная служба, что и говорить! — согласился я.

— Куда ужъ!… Теперь, я, какъ конвойный, но какъ простой солдатъ, а можно сказать, выше офицера. Солдатъ долженъ каждому офицеру честь отдавать; во фронтъ тянуться… А конвойный — нѣтъ! Хоть первый генералъ встрѣлся, — не долженъ я ему честь отдавать, когда арестанта веду. Правило такое есть. Почему? Да потому, что, коль стану я останавливаться да козырять ему, когда арестантовъ веду, арестанты всѣ у меня утекутъ. Такъ вѣдь я говорю? А тогда кто въ отвѣтѣ будетъ? Я! Значитъ, не долженъ я генералу честь отдавать, а пусть онъ мнѣ честь отдаетъ. Такое наше положеніе! Да, служба у насъ особенная. Ее тоже превзойти время требуется.

Замѣтивъ, что меня мало интересуютъ подробности о конвойной службѣ, солдатикъ перемѣнилъ тему и спросилъ меня:

— Вы за что суждены?

— За принадлежность къ с.-д. партіи.

— Значитъ, за народное дѣло… За то, что за народъ шли. Мы все это хорошо понимаемъ. Тоже сколько разъ пришлось политическихъ въ судъ водить. Завсегда слышишь, какъ бумажки эти самыя ихнія секретарь или прокуроръ читаетъ. А потомъ, защитники очень даже понятно и хорошо объяснятъ все. У насъ команда вся скрозь сознательная и очень даже политику обожаетъ. Вы, можетъ, знавали Гольдштейна, студента, — маленькій такой, черный?…

— Нѣтъ, не знаю такого.

— Такъ его мы тоже везли. Много онъ намъ тогда разсказывалъ. И все правду… Иной разъ, повѣрьте, какъ приходится политическихъ вести, такъ на душѣ гадко становится, что не дай Богъ. И знаешь, что не твоя воля, — а что подѣлаешь? Вѣдь въ другой разъ и тебя такъ поведутъ… Этихъ вотъ, — конвойный указалъ рукой на пересыльныхъ арестантовъ, — изъ тюрьмы-то и выпускать не слѣдъ. Только выпустятъ ихъ, — снова въ тюрьму ворочаются. Иного каждый мѣсяцъ возишь… Одно слово: воры! А какъ это образованныхъ людей въ тюрьму сажаютъ? Развѣ есть правда такая? Такамь людямъ всякій человѣкъ, который не звѣрь, т. е. сознательный, сочувствовать долженъ..

Солдатикъ окончательно расчувствовался и неожиданно закончилъ полушепотомъ:

— Господинъ, можетъ, вы съ дороги-то, послѣ тюрьмы, выпить хотите? Такъ у меня есть еще съ полбутылки въ чайничкѣ… Вотъ я достану, а вы въ уборную пройдите; — туда передать можно, чтобъ никто не видѣлъ.

— Благодарю, я не пью.

— Да стаканчикъ-то одинъ ничего, — угощалъ конвойный.

Въ вагонъ вошелъ ефрейторъ.

— Ѳедуловъ! — окликнулъ онъ моего собесѣдника: — тебѣ сейчасъ Карненку смѣнять. Приготовься принять арестантовъ!

Ѳедуловъ вскочилъ, оправилъ мундиръ и съ измѣнившимся, напряженнымъ лицомъ сталъ обходить вагонъ. Внимательно осматривалъ и ощупывалъ рѣшетки, заглядывалъ подъ лавки и на полки, растолкалъ спящихъ арестантовъ и заставилъ ихъ перелечь головой къ серединѣ вагона, ногами къ стѣнкѣ. Затѣмъ оправилъ на себѣ перевязь шашки, разстегнулъ кобуръ револьвера и, принявъ отъ часового арестантовъ, сталъ къ двери вагона. Здѣсь стоялъ онъ, вытянувшись, не присаживаясь даже на лавку, какъ другіе часовые. И по его виду ясно видно было, что, вздумай бѣжать кто изъ арестантовъ, Ѳедуловъ не промахнется и первой же пулей уложитъ его на мѣстѣ.

Я смотрѣлъ въ открытое окно. Темное небо блестѣло тысячами звѣздъ. Черной зубчатой лентой выдѣлялись на горизонтѣ лѣса. Мелькали огни желѣзнодорожныхъ сторожевыхъ будокъ, одинокихъ усадебъ въ степи и цѣлыхъ деревушекъ. И каждое освѣщенное окно говорило о домашнемъ уютѣ, о далекой жизни, — счастливой или несчастной, тихой или мятежной, но свободной жизни, которая такъ непохожа на существованіе арестантовъ въ тюрьмѣ.

Вѣяло ночной прохладой въ открытое окно. И никогда на волѣ ночь не казалась мнѣ такой плѣнительно красивой, какъ теперь. Рѣшетка окна тонула, расплывалась въ ночномъ мракѣ. И было такое чувство, будто ѣду я себѣ, какъ вольный человѣкъ, по желѣзной дорогѣ и смотрю въ окно, любуясь мерцающими въ небѣ звѣздами и мелькающими передъ окномъ огнями. Получалась какая-то странная иллюзія воли. И трудно передать словами, какъ отрадна, какъ сладка была эта иллюзія…

II.

Составъ заключенныхъ въ арестантскомъ загонѣ быстро мѣнялся. Почти на каждой большой станціи конвой сдавалъ кого-нибудь. И повсюду на мѣсто выбывшихъ арестантовъ прибывали новые, — такіе же грязные и оборванные, какъ тѣ, съ которыми я встрѣтился въ пересыльной камерѣ N-ской тюрьмы.

На одной станціи на платформѣ дожидалась нашего поѣзда цѣлая толпа арестантовъ. Эта толпа живо напомнила мнѣ картину, которую я часто наблюдалъ въ Петербургѣ. Я вспомнилъ петербургскія толпы оборванцевъ, захваченныхъ ночными полицейскими облавами и препровождаемыхъ подъ охраной городовыхъ въ нищенскій комитетъ, или въ Спасскую часть, или въ какой-нибудь другой участокъ. Эти пестрыя толпы оборванныхъ голодныхъ людей, дрожащихъ отъ холода, — обычное явленіе петербургской улицы. Я отлично зналъ, что захваченныхъ полиціей оборванцевъ высылаютъ этапнымъ порядкомъ изъ Петербурга. Но никогда представленіе объ этой толпѣ не связывалось у меня съ мыслью о воинственномъ конвоѣ и о всей той сложной машинѣ, которая налажена государствомъ для борьбы съ преступностью, въ частности, для препровожденія преступниковъ туда, куда должны быть доставлены они въ интересахъ общественнаго спокойствія и безопасности. Никогда не думалъ я, что этихъ оборванцевъ, — вина которыхъ передъ обществомъ часто въ томъ только и состоитъ, что они оборванцы, т. е. не имѣютъ приличнаго платья, — никогда я не думалъ, что этихъ оборванцевъ государство направляетъ съ мѣста на мѣсто со всѣми тѣми предосторожностями, съ тою же тщательностью и серьезностью, какъ заправскихъ преступниковъ, — грабителей, растлителей, убійцъ и соціалистовъ!

Смѣнился конвой въ нашемъ вагонѣ. Новая команда тщательно обыскивала арестантовъ, отбирала у нихъ лишнія тряпки, провѣряла особыя примѣты. Благодаря этому, пріемка арестантовъ тянулась безконечно долго. Особенно затягивалось дѣло благодаря тому, что старшій унтеръ команды оказался малограмотный. Онъ съ трудомъ разбиралъ открытые листы, путалъ имена и фамиліи арестантовъ, путалъ цифры возраста каждаго и названія городовъ. А ему все казалось, что арестанты нарочно путаютъ его, — не откликаются, когда онъ называлъ ихъ фамиліи, сообщаютъ о себѣ невѣрныя свѣдѣнія и т. д. Это, естественно, выводило его изъ себя. Онъ краснѣлъ, топорщилъ усы и ругался неистово. Въ совершенное отчаянье приводили его татары и евреи, съ мудренными фамиліями которыхъ языкъ его никакъ не могъ справиться. Подъ конецъ, убѣдившись, что принять партію «по настоящему» ему не удастся, онъ рѣшилъ предоставить это дѣло Божьей волѣ, заторопился, и полъ вагона арестантовъ принялъ почти безъ провѣрки и безъ обыска, по счету.

На этотъ разъ съ партіей ѣхалъ конвойный офицеръ. И солдаты держались на чеку. Не было и помину о фамильярничаніи съ арестантами. Часовые, напряженные и грозные, стояли у дверей и глазъ не спускали съ арестантовъ, не давая имъ ни встать съ лавки, ни пошевелиться. Не смолкали сердитые окрики конвойныхъ.

— Чего въ окно глядишь? Чего шею вытянулъ? Я тебѣ вытяну!

— Чего съ мѣста всталъ? Садись, а то такъ тебя посажу, что и не встанешь больше…

— Эй, ты, тамъ! Чего голову воротишь? Сейчасъ я ее тебѣ шашкой такъ поверну, что и не ахнешь…

Эти окрики не смолкали ни на минуту и создавали особое тягостное и напряженное состояніе, хорошо извѣстное всѣмъ, кому приходилось ходить по этапу. Они не вызывали чувства обиды, такъ какъ люди, подолгу сидѣвшіе въ тюрьмѣ, научаются не обижаться на подобные окрики. Но ужасно неловко чувствовать, что за каждымъ твоимъ движеніемъ наблюдаютъ десятки пристальныхъ враждебныхъ глазъ, что кругомъ стоятъ люди съ шашками и револьверами, непрерывно думающіе о томъ, при какихъ твоихъ движеніяхъ должны они пустить въ ходъ оружіе и хватить тебя шашкой по шеѣ или угостить тебя пулей.

Каждый часъ проходилъ черезъ вагонъ унтеръ, подтягивая часовыхъ и наблюдая, чтобы все было въ порядкѣ, — чтобы не было мусора на полу, чтобы арестанты чинно сидѣли на своихъ мѣстахъ, чтобы окна были полуопущены. И каждый разъ унтеръ съ озабоченнымъ видомъ говорилъ конвойнымъ:

— Чтобы все въ порядкѣ было! Сейчасъ поручикъ будетъ вагоны обходить…

И хотя поручикъ ни разу за всю дорогу не показался въ нашемъ вагонѣ, это предупрежденіе неизмѣнно оказывало на конвойныхъ дѣйствіе электрическаго тока. Конвойные волновались; нервничали, а отзывалось это на арестантахъ.

Особенно нервничали и суетились конвойные, когда приходилось сдавать арестантовъ на промежуточныхъ станціяхъ. При этомъ дѣло не обходилось безъ курьезовъ.

Ночью всѣхъ арестантовъ въ нашемъ вагонѣ разбудилъ крикъ унтера:

— Эй, вы, тамъ! Чего разоспались? Просыпайся! Аѳанасій Ефремовъ кто здѣсь? Третій разъ тебя вызываю, сволочь этакая! Аѳанасій Ефремовъ!

Конвойные расталкивали сонныхъ арестантовъ. Но Аѳанасія Ефремова среди нихъ не оказалось. Унтеръ еще разъ выругался и ушелъ изъ вагона съ открытымъ листомъ Ефремова въ рукахъ, негодуя и обѣщаясь раздѣлаться съ неуловимымъ Аѳанасіемъ по своему.

Черезъ полчаса онъ вернулся.

— Аѳанасій Ефремовъ! — кричалъ онъ, — я тебѣ, подлецу, всю морду твою исковыряю! Будешь меня помнить, мерзавецъ, сучья лапа, чтобы по первому зову откликаться. Аѳанасій Ефремовъ. Слышь ты! Часовой, сколько у тебя всѣхъ въ вагонѣ?

— 34, господинъ старшій! 28 арестантовъ, да бабъ 6.

— Пересчитай всѣхъ! Можетъ, подъ лавкой гдѣ-нибудь сволочь дрыхнетъ…

Конвойные пересчитали арестантовъ. Всѣ оказались на лицо, но между ними, — увы! — не было Аѳанасія Ефремова.

— Куда онъ, чортъ, запропастился? — недоумѣвалъ унтеръ въ полномъ отчаяніи: — въ тѣхъ вагонахъ нѣтъ. Не иначе, какъ здѣсь, долженъ быть! Аѳа-на-сій Е-фре-мовъ! Если не найдется, всѣхъ закую!

Безсмысленная угроза унтера, какъ это ни странно, помогла ему найти злополучнаго Аѳанасія Ефремова. Поднялся со своей лавки какой-то типъ съ опухшимъ отъ пьянства лицомъ, но одѣтый немного чище другихъ. Унтеръ подлетѣлъ къ нему съ кулаками:

— Ты Аѳанасій Ефремовъ? Чего, стервецъ, сука, раньше не откликался?

— Никакъ нѣтъ, г. старшій! Я — Денисовъ Павелъ, мѣщанинъ г. Полтавы. А только позвольте сказать вамъ… Можетъ, въ бумажкѣ не такъ очень ясно прописано. Какъ мы прежде въ писаряхъ во всѣхъ министерствахъ служили, то это дѣло намъ на законномъ основаніи извѣстное. Бываетъ, въ казенной бумагѣ такое напишутъ, что и имени такого въ свѣтѣ не существуетъ!

— Чего врешь? Мы и сами грамотные! — кипятился унтеръ: — здѣсь ясно написано: Аѳанасій Е-фре-мовъ. Вотъ! Всѣ буквы ясно поставлены.

— Дозвольте взглянуть…

Полтавскій мѣщанинъ заглянулъ черезъ плечо унтера въ открытый листъ.

— Такъ оно и есть, г. унтеръ, какъ я вамъ докладывалъ. Здѣсь «А-на-ста-сі-я Е-фи-мо-ва» прописано… Значитъ, женщина. Только что буквы не такъ спеціально показаны. Хвостики не такъ ловко подвернуты. Черезъ это оно и показываетъ.

— А, чортъ! — изумился унтеръ: — теперь найду ее, вѣдьму проклятую. А-на-ста-сія Е-фи-мо-ва! Женщина! Анастасія Ефимова, баба!

Никто не отзывался.

— Значитъ, въ тѣхъ вагонахъ, — рѣшилъ унтеръ и побѣжалъ разыскивать Анастасію Ефимову.

Приблизительно черезъ часъ онъ снова вернулся въ вагонъ, взывая отчаяннымъ охрипшимъ голосомъ:

— Ефимова, женщина! Анастасія!

— Господинъ старшій, здѣсь есть какая то… Можетъ, это она самая… — отозвался голосъ въ сосѣднемъ отдѣленіи.

Унгеръ метнулся туда.

— Да гдѣ она? чортъ возьми!

— Звонъ, въ углу. И не слышитъ ничего.

Я заглянулъ черезъ спинку сидѣнья въ сосѣднее отдѣленіе, Въ углу виднѣлась какая-то сѣрая груда тряпья. Изъ лохмотьевъ выглядывало сморщенное желтое лицо старухи, съ потухшими глазами, съ провалившимся беззубымъ ртомъ, — ужасное изображеніе смерти.

— Бабка! Не ты будешь Настасьей Ефимовой? — крикнулъ надъ ея ухомъ унтеръ.

Старуха даже не повернулась.

Унтеръ взялъ ее, было, за плечо. Но она сразу осѣла, какъ будто потекла у него подъ рукой, и унтеръ быстро отскочилъ назадъ.

— Какъ бы не вышло чего, — пробормоталъ онъ: — еще отвѣчать за нее придется.

— Посмотри-ка въ особыя примѣты, — посовѣтовалъ унтеру одинъ изъ конвойныхъ.

Унтеръ долго разсматривалъ бумагу и, наконецъ, крикнулъ торжествующимъ голосомъ:

— Глухонѣмая! 78 лѣтъ! Она и есть! Ишь, вѣдьма, два часа искалъ, съ ногъ сбился… А она вотъ гдѣ!

Конвойные одинъ за другимъ подходили къ старухѣ, разсматривая ея безжизненное лицо.

— А гдѣ ее сдавать? — спросилъ въ раздумьи одинъ изъ солдатъ.

— Ужъ недалеко, — отвѣтилъ унтеръ: — двѣ станціи до Харькова.

— А какъ ее сдашь, когда она на ногахъ не стоитъ?

— Ужъ какъ-нибудь…

Унтеръ долго думалъ, нахмуривъ брови. Наконецъ, онъ нашелъ выходъ изъ затруднительнаго положенія.

— Меркуловъ Семенъ! — выкрикнулъ онъ.

— Здѣсь! — отвѣчалъ дюжій краснокожій дѣтина изъ арестантовъ.

— Тебѣ сейчасъ вмѣстѣ съ бабкой слѣзать… Бери ее въ охапку!

— Не могу, г. старшій! — отвѣчалъ Меркуловъ дѣланнымъ жалобнымъ голосомъ: — я больной совсѣмъ… Тово и гляди, самъ свалюсь, и бабку на смерть зашибу…

— Не разговаривай! Бери, когда тебѣ говорятъ.

— Господинъ старшій…

— Что? По шеѣ хочешь? У меня, братъ, живо получишь.

Кое-какъ вынесли Анастасью Ефимову изъ вагона. Я не видѣлъ, какъ сдавали ее на станціи, и не знаю, какая постигла ее судьба. Но глубоко врѣзалась мнѣ въ память эта встрѣча въ арестантскомъ вагонѣ.

Съ грохотомъ мчался нашъ поѣздъ впередъ, оставивъ далеко позади себя Анастасію Ефимову, женщину. И все стояла передъ глазами эта траги-комическая группа. Разбитая параличемъ, глухонѣмая, полуслѣпая 78-лѣтняя старуха, а вокругъ нея дюжина конвойныхъ съ револьверами и шашками черезъ плечо, дюжина бравыхъ солдатъ съ молодыми загорѣлыми лицами, доставившіе съ большимъ трудомъ эту развалину до мѣста назначенія и не знающіе, какъ вынести ее на платформу такъ, чтобы она при этомъ не разсыпалась.

Вѣрно, гдѣ-то она оказалась въ тягость людямъ. Ее рѣшили отправить въ другое мѣсто. Но такъ какъ почтовыя учрежденія имперіи не принимаютъ на себя пересылки живыхъ людей, то и воспользоваться для этой цѣли «этапомъ», какъ универсальнымъ средствомъ, лучше всего приспособленнымъ для отправки изъ одного мѣста въ другое людей, которые сдѣлались въ тягость другимъ людямъ.

И теперь, всякій разъ, какъ я думаю о безконечныхъ этапахъ, о сотняхъ тысячъ арестантовъ, которыхъ гонятъ ежегодно изъ одного конца Россіи въ другой конецъ ея, всегда вспоминается мнѣ эта сцена. Вспоминается мнѣ Настасья Ефимова, — этотъ символъ универсальности этапнаго порядка…

III.

Добрались до Харькова. Здѣсь нашъ вагонъ нѣсколько часовъ стоялъ на запасномъ пути. Дожидались пересыльной партіи изъ губернской тюрьмы.

Опять смѣнился конвой. Опять обыскивали насъ. Но на этотъ разъ конвой оказался болѣе толковый, и пріемка прошла быстро и гладко.

Утромъ привели изъ губернской тюрьмы арестантовъ. Эта пересыльная партія была совершенно не похожа на пересыльныхъ N-ской тюрьмы. Сплошной массой шли сѣрые казенные армяки съ красными и оранжевыми квадратами на спинахъ. Среди арестантовъ было много каторжанъ-кандальниковъ. Были и вѣчники съ цѣпями на ногахъ и на рукахъ. Сѣрая толпа долго стояла на рельсахъ, пока разбивали ее по вагонамъ. Я внимательно всматривался въ лица, надѣясь найти среди встрѣчныхъ каторжанъ хоть кого-нибудь изъ старыхъ товарищей и знакомыхъ. Было среди кандальщиковъ много молодыхъ интеллигентныхъ лицъ, по которымъ легко было отличить политическихъ каторжанъ. Но знакомыхъ лицъ въ толпѣ я не встрѣтилъ.

При разбивкѣ партіи, на нашъ вагонъ пришлось 12 человѣкъ каторжанъ. Когда ихъ ввели въ вагонъ, переполненный пересыльными оборванцами, вмѣстѣ съ ними ворвалась въ вагонъ струя чего-то жуткаго, мрачнаго. Смуглыя худыя лица, орлиные носы и черные горящіе глаза обличали во всѣхъ прибывшихъ кавказцевъ. Ввели ихъ въ вагонъ, и тѣсной кучкой стояли они въ проходѣ между скамейками, ожидая обыска. У нихъ не было съ собой ни мѣшковъ съ вещами, ни узелковъ съ хлѣбомъ, чаемъ и сахаромъ, которые обыкновенно запасаютъ себѣ на дорогу арестанты. У немногихъ изъ нихъ были съ собой и чайники, безъ которыхъ всего хуже въ дорогѣ. Рваные армяки, у однихъ слишкомъ длинные, у другихъ — слишкомъ короткіе. Грязные суконные блины вмѣсто шапокъ. Оборванные и заплатанные, кое-какъ застегнутые щепочками, вмѣсто пуговицъ, штаны. Холщевыя колючія рубахи, еле-еле прикрывающія грудь. Грязныя вонючія портянки и плохіе коты на ногахъ. И у каждаго на ногахъ тяжелая желѣзная цѣпь…

Было что-то дикое и мрачное въ этой группѣ закованныхъ кавказцевъ, неподвижныхъ и равнодушныхъ. И невозможно было узнать по ихъ замкнутымъ желѣзнымъ лицамъ, кто они: политическіе борцы или горные разбойники, или случайные преступники, или невинно осужденные.

Началась перекличка вновь прибывшихъ. Конвой, какъ всегда, немилосердно путалъ имена и фамиліи кавказцевъ, превращая Джикія въ Дубкова, Мирзіашвили въ Меркуловскаго, Гассана въ Ивана. Никто изъ вновь прибывшихъ не откликался. Конвой начиналъ терять терпѣніе. Старшій ругался и грозился. Но кавказцы молчали безучастно, не понимая ни вопросовъ, обращенныхъ къ нимъ, ни угрозъ, ни ругательствъ. Наконецъ, одинъ изъ кавказцевъ, молодой и высокій, съ красивымъ и суровымъ лицомъ, словно выточеннымъ изъ темнаго камня, произнесъ спокойно:

— Ты не ругайся, а толкомъ спрашивай. Они отвѣчать будутъ. Я переведу имъ по-грузински.

И онъ началъ переводить вопросы конвойныхъ, повторяя вслѣдъ за ними имена выкликаемыхъ. Дѣло пошло на ладъ.

— Разувайся, разувайся, скидай все, спускай цѣпи на полъ! — скомандовалъ старшій конвойный.

Полетѣли на полъ шапки, армяки, штаны. Зазвенѣли объ полъ опущенныя цѣпи.

Теперь каторжане стояли среди конвойныхъ полуобнаженные, въ одномъ рваномъ бѣльѣ, да въ желѣзныхъ цѣпяхъ, кольца которыхъ лежали прямо на голомъ тѣлѣ. Конвойные, наклонившись къ полу, осматривали и ощупывали каждое кольцо кандаловъ. А закованные люди стояли передъ ними, молчаливые, безучастные, съ суровыми, неподвижными лицами. Казалось, что ихъ ничуть не трогаетъ этотъ унизительный обыскъ. И всѣхъ суровѣе, всѣхъ неподвижнѣе было лицо молодого грузина, переводившаго товарищамъ вопросы конвойныхъ. Столько величественнаго спокойствія и презрѣнія было написано на его красивомъ лицѣ, что невольно являлась мысль о скованномъ цѣпями орлѣ. Да и товарищи его напоминали дикихъ горныхъ орловъ, захваченныхъ хитрыми охотниками.

Я живо представилъ себѣ положеніе этихъ людей во власти тюремщиковъ, говорящихъ съ ними на непонятномъ имъ языкѣ. Мы даже на каторгѣ можемъ охранять свои права, протестовать, когда эти права нарушаются, жаловаться, объясняться со своими тюремщиками. И какъ ни призрачна эта возможность, она позволяетъ намъ и на каторгѣ чувствовать себя людьми. Но быть въ рукахъ враговъ, выкрикивающихъ слова команды на непонятномъ вамъ языкѣ, требующихъ отъ васъ неизвѣстно чего, ругающихъ и наказывающихъ васъ неизвѣстно за что… Ужасно, должно быть, это положеніе. Что перечувствовали эти люди въ тюрьмѣ и на каторгѣ? Сколько мучительной жгучей ненависти накопилось въ ихъ сердцахъ?

Въ пути мнѣ удалось разговориться съ молодымъ грузиномъ. Онъ разсказалъ мнѣ, что всю его группу каторжанъ-кавказцевъ пересылаютъ въ Орловскій централъ «для смиренія»; разсказалъ и свою несложную исторію. Это была очень обыкновенная исторія рабочаго, давшаго въ своей квартирѣ убѣжище товарищу, участвовавшему въ какой-то экспропріаціи и получившаго за это 12 лѣтъ каторги. Простая исторія, на столько обычная, что не стоитъ приводить ее.

— А ваши товарищи-земляки — политическіе или уголовные? — спросилъ я его.

— Ты того спрашивай, кто ихъ судилъ, — отвѣчалъ мой собесѣдникъ: — какъ я буду знать, уголовные они или политическіе, когда они сами не знаютъ. Наши не будутъ неправду говорить. А спроси ихъ, за что кто сужденъ, — сами не знаютъ. Этого, вотъ, я знаю, — указалъ онъ на человѣка съ сѣдыми, бѣлыми, какъ снѣгъ, волосами, съ морщинистымъ лицомъ, но еще горящими глазами, — Онъ изъ одного города со мной. Его брата одинъ человѣкъ зарѣзалъ. А черезъ годъ того человѣка мертвымъ нашли. Стали искать, кто его убилъ. Говорятъ: онъ брата Мирзіашвили зарѣзалъ. Стали Мирзіашвили допрашивать. Тотъ говоритъ: да, зарѣзалъ. Это, — что тотъ человѣкъ его брата зарѣзалъ. А записали такъ, что будто онъ признавался, что того человѣка убилъ. Взяли въ тюрьму его. Потомъ судъ былъ. Его опять на судѣ допрашивали. Онъ думаетъ, его спрашиваютъ, какъ тотъ человѣкъ его брата убивалъ. И все подробно показываетъ: кинжаломъ рѣзалъ. А судъ понялъ, что онъ про себя показываетъ, что этого человѣка убилъ. Дали ему 10 лѣтъ каторги. Могли больше дать, да за полное признаніе скинули. А онъ и теперь не понимаетъ, за что ему каторгу дали. Сперва думалъ, за то его осудили, что убійцѣ брата не отомстилъ по обычаю.