В новый мир (Алтаев) — ДО

Въ новый міръ.

Историческая повcсть.

Ал. Алтаевъ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія Товарищества «Общественная Польза», Б. Подъяч., 39.

1905.

1. Мечтатели.

Въ женскомъ лиссабонскомъ монастырѣ Всѣхъ Святыхъ только что окончилась обѣдня, и монахини, а за ними и монастырскія пансіонерки стали чинно выходить изъ церкви. Это было въ свѣтлый весенній день 1474 года.

У самой церковной паперти за кустами колючаго рузгуса стояли два синьора въ черныхъ плащахъ и черныхъ беретахъ. Простота одежды указывала на то, что они были иностранцы: лиссабонцы любили-таки принарядиться.

Когда съ молодыми синьорами поравнялась послѣдняя пара пансіонерокъ, одинъ изъ нихъ толкнулъ другого локтемъ и шепнулъ:

— Ты видѣлъ, Бартоломео, замѣтилъ?

— Она на тебя смотритъ, Кристовалъ, — отвѣчалъ другой.также шепотомъ.

Одна изъ пансіонерокъ, дѣйствительно, выглянула изъ-подъ покрывала, губы ея дрогнули, и плутовская улыбка открыла два ряда бѣлыхъ, какъ фарфоръ, зубовъ. Въ ея большихъ черныхъ глазахъ, остановившихся на мгновеніе на рыжеволосомъ Кристовалѣ, свѣтилось глубокое обожаніе.

— Филиппа! услышала за своею спиною дѣвушка злобное шипѣнье одной изъ старшихъ сестеръ-монахинь, — ты ведешь, себя не какъ дочь благороднаго дона Бартоломео Перестрелло, а какъ уличная дѣвчонка! Сегодня ты будешь стоять три часа у стѣны! И еще двѣсти поклоновъ во время вечерни на колѣняхъ посреди церкви…

Христофоръ Колумбъ, или, какъ называли его въ этой странѣ, Кристоваль Колонъ, не слышалъ словъ старухи, но видѣлъ ея злое лицо и слезы въ кроткихъ глазахъ Филиппы. Дѣвушка опустила голову и ускорила шаги, громко стуча о камешки дорожки своими грубыми башмаками. Когда пансіонерки и монахини ушли, Христофоръ увидѣлъ на пескѣ у своихъ ногъ маленькую записку. Онъ быстро поднялъ ее и развернулъ съ волненіемъ. У Христофора не было тайнъ отъ брата, и онъ прочелъ вполголоса безсвязное посланіе, написанное дѣтскимъ почеркомъ Филиппы:

«Вы такъ богомольны, вы такъ усердно молитесь у образа Богоматери, что мнѣ кажется, будто вы святой. Меня зовутъ донья Филиппа Моньицъ-Перестрелло. Мой отецъ — кавалеръ морской службы — умеръ… Моя мать помѣстила меня сюда потому, что надѣялась постричь меня въ монахини. Но я ни за что не хочу постричься… Монастырь — это тюрьма. О, спасите меня, спасите! Филиппа».

Прослушавъ это посланіе, Бартоломео расхохотался. Христофоръ закрылъ ему ротъ рукою.

— Ты съ ума сошелъ, сказалъ онъ спокойно, — старухи услышатъ, и тогда все пропало.

— Да что же ты думаешь предпринять?

Христофоръ усмѣхнулся и спокойно положилъ письмо въ боковой карманъ.

— Отъ меня ничего не уйдетъ, сказалъ онъ, — Идемъ-ка домой.

Братья Колумбы направились къ монастырскимъ воротамъ. Бартоломео замѣтилъ, что Христофоръ очень озабоченъ.

Вернувшись въ скромную квартиру, состоявшую всего изъ двухъ комнатъ, Христофоръ и Бартоломео принялись за свои обычныя занятія. Въ то время какъ Бартоломео погрузился въ какія-то вычисленія, Христофоръ, вооружившись перомъ и циркулемъ, чертилъ карту, заказанную ему кѣмъ-то изъ лиссабонскихъ моряковъ. Еще живя въ домѣ у своего отца, ткача Доменико Колумба, на родинѣ въ Генуѣ, Христофоръ имѣлъ хорошій заработокъ, благодаря своему искусству черченія. Доменико Колумбъ далъ всѣмъ дѣтямъ весьма скудное образованіе. Четырнадцати лѣтъ Христофоръ уже служилъ юнгой на генуэзскомъ кораблѣ; въ Лиссабонъ Христофоръ пріѣхалъ годъ тому назадъ уже морскимъ офицеромъ. Благоразумный ткачъ Доменико Колумбъ и жена его Сусанна не понимали бурной натуры Христофора. Положимъ, и Бартоломео не отличался любовью къ ремеслу отца, но страсть къ морю не была въ немъ такъ сильна, какъ въ братѣ.

Доменико сначала помѣстилъ сына въ остерію, которую держалъ нѣсколько лѣтъ въ Савоннѣ, но сынъ плохо торговалъ виномъ, и отецъ перевелъ его въ свою ткацкую мастерскую. Бѣдняга и тутъ жестоко ошибся. Хотя всѣ родные, дѣды и прадѣды Колумбовъ, были ткачами испоконъ вѣка, Христофоръ никуда не годился для этой работы: онъ такъ-же небрежно относился къ чесанью шерсти, какъ и къ продажѣ вина, былъ разсѣянъ, непонятливъ и изводилъ отца своею лѣнью. Вмѣсто того, чтобы работать за станкомъ, онъ дѣлалъ какіе-то нелѣпые чертежи кораблей, или бѣгалъ на набережную, гдѣ колыхались бѣлые паруса судовъ. Съ какою завистью смотрѣлъ онъ_ на нихъ! Все было напрасно, — слезы матери, уговоры и угрозы отца. Наконецъ, Доменико махнулъ на сына рукою. Христофоръ, а за нимъ и Бартоломео, оба поступили на корабли юнгами. У Доменико остались еще два сына, Джіованни и Джакомо, и онъ рѣшилъ имъ передать свое дѣло: ткацкую мастерскую и остерію. Маленькая дочь Бланкетта отлично справлялась въ домѣ, помогая матери въ хозяйствѣ. Когда братья уѣхали въ Лиссабонъ, Блан.кетта давно уже была замужемъ; Джіованни умеръ, а Джакомо почувствовалъ такое же отвращеніе къ ткацкому станку, какъ и старшіе братья. Его манила тишина обители, и онъ сдѣлался монахомъ. Старикъ остался вдвоемъ съ женою, покинутый на старости лѣтъ дѣтьми, обремененный долгами. Тяжелое положеніе отца невыносимо мучило Христофора. Онъ винилъ себя, что не могъ быть его поддержкой, что бродячая натура влекла его въ неразгаданную даль. Образъ хилаго, покинутаго старика стоялъ передъ его глазами въ то время, какъ буря рвала паруса на корабляхъ, на которыхъ онъ возилъ вино изъ Хіоса, во время жестокихъ схватокъ съ пиратами, въ то время, наконецъ, какъ онъ мчался въ Лиссабонъ, привлеченный успѣхами мореплаванія въ Португаліи. Съ давнихъ поръ португальцы славились своими успѣхами на морѣ. Они вели обширную морскую торговлю; ихъ моряки прошли вдоль всего западнаго берега Африки, вплоть до мыса Доброй Надежды. На этомъ пространствѣ португальцы заняли рядъ африканскихъ острововъ и основали колоніи по берегамъ Африки для торговли съ туземцами. Въ эту эпоху море представляло много заманчиваго для отважныхъ юношей. Извѣстная доля пиратства заключалась даже въ самомъ благонамѣренномъ коммерческомъ предпріятіи. Корабли одного государства беззастѣнчиво нападали на корабли другого и съ спокойной совѣстью предавались грабежу и насилію. До Христофора Колумба постоянно долетали вѣсти о морскихъ разбояхъ и битвахъ; къ нимъ примѣшивались чудесные разсказы о португальцахъ и ихъ опасныхъ вылазкахъ на африканскомъ берегу, близь экватора. До него долетѣла и вѣсть о смерти великаго генія Португаліи, принца Генриха Мореплавателя, и о послѣднихъ подвигахъ капитановъ принца на великомъ западномъ океанѣ. Сынъ португальскаго короля Іоаньо, инфантъ Генрихъ, страстно любя науки, покинулъ дворъ и поселился въ южной пасти Португаліи, близъ мыса св. Винцента. Выбранное имъ мѣсто находилось недалеко отъ африканскаго берега. Въ это время всѣхъ охватила жажда открыть морской путь въ Индію. О богатствѣ Индіи разсказывали удивительныя сказки. Инфантъ Генрихъ былъ увѣренъ, что, объѣхавъ Африку, можно достигнуть юго-западной Азіи. Существовало древнее преданіе о томъ, какъ нѣкогда финикіане объѣхали всю Африку, но боялись несносной жары подъ экваторомъ, боялись разсказовъ о дикихъ звѣряхъ, нападающихъ на корабли, объ огненныхъ потокахъ, объ илистой водѣ, густой, какъ студень, въ которой будто бы вязли суда.

Несмотря на всѣ эти страхи, Генрихъ снарядилъ на свой счетъ нѣсколько кораблей и отправилъ ихъ въ поиски за неизвѣстными землями. Но первые мореходы скоро вернулись, напуганные нелѣпыми сказками. Впрочемъ, нашлись-таки два отважныхъ рыцаря, рѣшившіеся во чтобы-то ни стало сдѣлать открытіе новыхъ странъ. Буря разбила ихъ суда и выбросила отважныхъ мореплавателей на маленькій островокъ Порто-Санто. На этомъ крошечномъ клочкѣ земли Генрихъ основалъ колонію, велѣлъ насадить на немъ различныя европейскія растенія и переселить туда многихъ европейскихъ животныхъ.

Въ 1420 году мореходы того же принца Генриха вновь открыли забытый и потерянный въ-теченіе цѣлаго столѣтія островъ Мадейру, на которомъ была основана колонія, и Азорскіе острова, основали колонію на Канарскихъ островахъ, извѣстныхъ уже древнимъ подъ именемъ «Счастливыхъ острововъ».

Мореплаватели не ходили еще тогда южнѣе Канарскихъ острововъ; ихъ пугалъ мысъ, далеко вдающійся въ море на западѣ. Около мыса были страшные водовороты. Этотъ мысъ долго считался границею міра и назывался мысомъ Нономъ; впослѣдствіи онъ былъ переименованъ въ мысъ Боядоръ. Около 1440 года португальцы достигли рѣки Сенегала. Близь устья Сенегала находится Зеленый Мысъ, а передъ нимъ лежатъ десять острововъ Зеленаго Мыса, открытые въ 1460 году.

Въ теченіе многихъ вѣковъ Востокъ составлялъ мечту ученыхъ и конечную цѣль торговыхъ людей. Востокъ представлялся земнымъ раемъ: тамъ были въ изобиліи металлы, жемчугъ, пряности, великолѣпныя растенія, гигантскія и разнообразныя животныя.

Въ тринадцатомъ вѣкѣ итальянскій путешественникъ Марко Поло посѣтилъ Китай, и его чудесные разсказы объ этой странѣ передавались во времена Христофора Колумба изъ устъ въ уста.

Инфантъ Генрихъ мореходецъ основалъ обсерваторію въ юго-западной части Португаліи и сгруппировалъ вокругъ себя искусныхъ мореплавателей; онъ положилъ основаніе величію и силѣ небольшого португальскаго королевства.

Въ Лиссабонѣ жило множество моряковъ и купцовъ различныхъ народностей, среди которыхъ было не мало генуэзцевъ. Немудрено, что разсказывая на родинѣ о славной Португаліи, они соблазнили этими разсказами сначала Бартоломео Колумба, а потомъ и Христофора. Благодаря своему умѣнью чертить карты и планы, братья нашли здѣсь вѣрный заработокъ. Но не заработокъ, конечно, удерживалъ въ Лиссабонѣ мятежную душу Христофора, — столица Португаліи была для него окномъ въ далекія невѣдомыя страны за океаномъ. Онъ мечталъ о нихъ постоянно, даже теперь, вернувшись изъ монастыря Всѣхъ Святыхъ и углубившись въ работу. Наконецъ, Христофоръ бросилъ циркуль, и глубокій вздохъ вырвался изъ его груди.

— Какой чортъ заставляетъ меня здѣсь сидѣть! — крикнулъ онъ раздраженно, — пожалуй, все, о чемъ разсказывали наши родичи въ Генуѣ и Савоннѣ, — басни, и мнѣ порою даже кажется, что разсказы объ инфантѣ Генрихѣ — тоже басни! Впрочемъ, его уже нѣтъ въ живыхъ… Вотъ уже годъ, какъ я сижу въ Лиссабонѣ и ни шагу не сдѣлалъ дальше стѣнъ женскаго монастыря! Неужели же я пріѣхалъ сюда только для того, чтобы чертить карты? Этимъ бы я могъ заниматься и дома.

Бартоломео попробовалъ пошутить:

— Да, но ты бы не видѣлъ тамъ прелестной Филиппы Перестрелло!

Христофоръ улыбнулся; но сейчасъ же лицо его затуманилось грустью.

— Бѣдный отецъ… прошепталъ онъ, — я все думаю о немъ… въ прошлый разъ мы выслали ему нѣсколько червонцевъ… Но какъ этого мало! Вѣдь онъ разоренъ… Толкнула-же его злая судьба заняться покупкою и перепродажею земельныхъ участковъ… Говорятъ, Бартоломео, онъ потерпѣлъ большіе убытки… былъ обманутъ… Я все скрывалъ это отъ тебя… оказывается, онъ не заплатилъ за одинъ участокъ, и теперь его ждетъ судъ…

Бартоломео вскочилъ и въ волненіи забѣгалъ по комнатѣ.

— Ужасная новость! Бѣдный старикъ! Какъ велика сумма долга?

— Я не знаю, — уныло отвѣчалъ Христофоръ, — но думаю, что если мы съ тобою станемъ работать нѣсколько дольше, чѣмъ обыкновенно, то скоро въ состояніи будемъ заплатить за него долгъ. Но, подумай, братъ, развѣ въ этомъ платежѣ есть хоть капля смысла? Сегодня мы ему поможемъ, а завтра случится то же. Старикъ безпомощенъ, брошенъ, — вотъ въ чемъ бѣда. Самое лучшее было бы жить возлѣ него, но… но… я не могу.

Онъ уныло помолчалъ и продолжалъ глухимъ, безнадежнымъ голосомъ:

— По настоящему, кто-нибудь изъ насъ долженъ былъ бы вернуться на родину, но мы оба этого сдѣлать не въ силахъ. Мы чего-то тщетно ждемъ, горимъ отъ напряженнаго ожиданія. Если я уѣду изъ Лиссабона, мнѣ кажется, я навсегда распрощусь съ завѣтною мечтою найти новый путь въ Индію. О, Бартоломео, это свыше моихъ силъ!

Онъ закрылъ лицо руками, но, когда послѣ нѣсколькихъ тяжелыхъ минутъ отнялъ ихъ, глаза его смотрѣли спокойно, а голосъ звучалъ твердо.

— Быть можетъ, мое рѣшеніе и жестоко; быть можетъ, отецъ умретъ тамъ, въ темницѣ, а мы погибнемъ въ пучинѣ морской… Но, оставаясь здѣсь для выполненія великой цѣли, я не буду винить себя, и ты, мой Бартоломео, тоже не долженъ ни въ чемъ упрекать себя. Каждый человѣкъ родился для того, чтобы выполнить ту или иную задачу. Я же глубоко вѣрю, что на мою долю выпала громадная задача Бартоломео!

Онъ всталъ, выпрямился, а глаза его гордо загорѣлись. Протянутая рука указывала на окно, откуда синѣло море.

— Смотри! закричалъ онъ, — море должно быть для насъ дороже отца, дороже родины! О, Индія, ты дашь мнѣ возможность разбогатѣть, чтобы твое золото пошло на борьбу съ проклятыми турецкими пиратами! Твое золото будетъ священно: оно освободитъ Гробъ Господенъ изъ рукъ невѣрныхъ.

Быстрымъ движеніемъ онъ разстегнулъ воротъ своей рубашки и показалъ брату на груди широкій темный рубецъ.

— Этотъ знакъ — рану положили мнѣ на грудь, сказалъ онъ торжественно, — какъ священный залогъ ненависти къ пиратамъ. И я отомщу имъ. Рана моя ноетъ и проситъ этого, братъ!

Христофоръ весь дрожалъ отъ негодованія; слова его были рѣзки, но не надо забывать, что въ то время вся южная Европа страдала и отъ турокъ, и въ особенности отъ разныхъ пиратовъ. Они постоянно дѣлали набѣги на христіанскія земли, жгли, грабили, убивали и уводили въ рабство христіанъ. Вся Европа была охвачена непримиримою ненавистью къ туркамъ, и эта ненависть, естественно, приняла религіозный характеръ. Бороться съ турками, отдать на эту борьбу всю свою жизнь — казалось дѣломъ чести, вполнѣ угоднымъ Богу.

— Я соберу громадное войско на золото, собранное въ Индіи, — звучалъ голосъ Христофора, — это войско будетъ больше, чѣмъ армія самыхъ сильныхъ государей, и оно двинется на невѣрныхъ. Гробъ Господенъ я принесу, какъ священный даръ, Генуѣ или тому государству, которое поможетъ мнѣ совершить походъ въ Индію

— Я не отстану отъ тебя! — горячо подхватилъ Бартоломео.

Братья вздрогнули отъ удара колокола. Этотъ гулкій ударъ оторвалъ ихъ отъ міра мечтаній и вернулъ къ дѣйствительности. Христофоръ вскочилъ и сталъ искать шляпу.

— Ты туда? — спросилъ Бартоломео.

Христофоръ кивнулъ головою и улыбнулся. Должно быть, онъ вспомнилъ о маленькой монастырской затворницѣ.

Онъ быстро вышелъ изъ дому и повернулъ къ холму, на которомъ стоялъ монастырь Всѣхъ Святыхъ. За вечерней онъ не видѣлъ Филиппу Перестрелло на ея обычномъ мѣстѣ въ хорѣ пѣвчихъ, откуда серебристыми переливами звучалъ ея свѣжій голосокъ. Въ волнахъ кадильнаго дыма онъ замѣтилъ ея стройную фигуру на колѣняхъ посреди церкви, склоненную къ полу головою. Она горько плакала. Бѣдная маленькая Филиппа, какою жалкою показалась она Христофору въ этой согбенной позѣ рядомъ съ наказавшей ее монахиней!

Взволнованный покинулъ Христофоръ Колумбъ монастырскую церковь. Онъ рѣшилъ спасти Филиппу, во что-бы то ни стало вырвать ее изъ этой тюрьмы.

На другой день Христофоръ въ сопровожденіи Бартоломео подходилъ къ небольшому старому дому, окруженному садомъ съ паттіо, гдѣ донна Изабелла, вдова извѣстнаго моряка Перестрелло, любила проводить свободное время. Онъ засталъ хозяйку въ обществѣ дочери, миловидной дѣвушки. Дочь играла на мандолинѣ, а мать, наслаждаясь вечернею прохладою, слушала нѣжную мелодію. Музыка растрогала ее; мечтательный взглядъ ея погасшихъ глазъ устремился въ голубое небо, гдѣ рѣяли мелкія перистыя облака въ румянцѣ заходящаго солнца. Она думала о мужѣ, котораго небесныя силы навѣрное успокоили въ царствѣ вѣчнаго свѣта, такъ какъ онъ былъ добрый католикъ.

Приходъ трехъ гостей прервалъ ея мечтанія. Молоденькая Марія Перестрелло выронила изъ рукъ своихъ мандолину и испуганно уставилась на двухъ незнакомцевъ, которыхъ привелъ съ собою ея женихъ, морской офицеръ Педро Карреа.

— Простите меня, донна Изабелла, — началъ донъ Педро, — за то, что я такъ безцеремонно ввожу въ вашъ домъ этихъ молодыхъ синьоровъ, но они — мои друзья, и, на правахъ сына, я позволилъ себѣ представить ихъ вамъ. Надѣюсь, мои друзья сдѣлаются и вашими друзьями.

Послѣ такой любезной рѣчи донна Изабелла отвѣчала съ неменьшей любезностью:

— Дорогой донъ Педро, я думаю, что вы не можете привести въ домъ вашей невѣсты недостойныхъ людей.

Она церемонно раскланялась съ пришедшими и, хлопнувъ въ ладоши, велѣла старому едва волочащему ноги слугѣ принести прохладительнаго питья и фруктовъ, такъ называемую «меріэнду» или угощеніе. Снова зазвенѣла мандолина, и подъ ея несложный напѣвъ полилась тихая бесѣда. Братья-Колумбы удивлялись, какъ просто и легко имъ удалось познакомиться съ семьею Филиппы. Еще наканунѣ вечеромъ они ломали голову, какъ проникнуть въ домъ къ доннѣ Изабеллѣ, которая жила очень уединенно и замкнуто послѣ смерти своего мужа, морехода инфанта Генриха. Утромъ счастливый случай привелъ къ нимъ одного изъ заказчиковъ морскихъ картъ — дона Педро Карреа. Это былъ молодой блестящій морякъ, котораго, какъ было слышно, правительство въ скоромъ времени назначало губернаторомъ острова Порто-Санто. Въ разговорѣ Педро Карреа упомянулъ имя своей невѣсты — сестры Филиппы Перестрелло. Это сообщеніе развязало языкъ Христофору, и онъ тутъ же безъ утайки разсказалъ дону Педро свою исторію въ монастырѣ Всѣхъ Святыхъ. Молодой офицеръ разсмѣялся и обѣщалъ Христофору устроить его женитьбу на Филиппѣ.

Сидя на галлереѣ паттіо, донъ Педро разсыпался передъ Изабеллой Перестрелло въ похвалахъ генуэзскимъ братьямъ; въ особенности онъ расхваливалъ Христофора Колумба. Увлекшись безкорыстною ролью свата, донъ Педро не щадилъ красокъ для похвалы Христофору и безъ стѣсненія искажалъ истину.

— Этотъ храбрый рыцарь изъ знаменитаго рода въ Генуѣ, говорилъ онъ, — это — герой, убившій на своемъ вѣку болѣе тысячи пиратовъ и взявшій въ плѣнъ десять турецкихъ галеръ. На груди онъ носитъ вѣчную память о проклятыхъ невѣрныхъ, — рану отъ кинжала врага. Онъ поклялся отомстить невѣрнымъ. Его знаетъ самъ король. Когда я получу должность губернатора, — я сдѣлаю его своею правою рукою и выхлопочу ему потомъ назначеніе губернаторомъ въ одну изъ колоній, — на это я уже получилъ обѣщаніе…

Тщетно братья дѣлали знаки дону Педро, стараясь остановить потокъ этой краснорѣчивой фантазіи. Донна Изабелла кивала головою, съ уваженіемъ смотря на молодого человѣка такихъ высокихъ дарованій, которому женихъ ея дочери сулилъ блестящую карьеру. А донъ Педро продолжалъ еще горячѣе:

— Но кто первый оцѣнилъ его, спросите вы? Вашъ мужъ, благородный донъ Бартоломео Перестрелло!

Пышная фигура донны Изабеллы подскочила отъ изумленія, а донья Марія замерла, и обѣ женщины вскричали въ одинъ голосъ:

— Онъ зналъ моего мужа?

— Онъ зналъ отца?

— Да, вашего мужа, вашего отца!

— Вы знали моего мужа? — спросила вдова умиленнымъ голосомъ.

Христофоръ смущенно отвѣчалъ:

— Да… я… я зналъ вашего мужа…

Этимъ заявленіемъ онъ безповоротно попалъ въ ловушку выдумокъ дона Педро, но за то побѣдилъ сердце донны Изабеллы.

— Мало того, — продолжалъ торжественно донъ Педро, — одинъ разъ онъ спасъ вашего мужа отъ руки пирата во время путешествія по океану подъ флагомъ инфанта Генриха…

— Само небо послало васъ къ намъ! — со слезами воскликнула вдова.

Христофоръ совершенно растерялся и ждалъ, чего еще нагородитъ этотъ повѣса Карреа.

— Въ тотъ день вашъ мужъ сказалъ ему, — продолжалъ морякъ, лукаво подмигнувъ братьямъ Колумбамъ: — «Кристовалъ, если я умру, не забудь моей семьи. Оберегай ее. Ты — мой другъ, и лучшее, что я могу тебѣ пожелать, это — получить руку одной изъ моихъ дочерей».

При этихъ словахъ Марія опустила глаза и метнула укоризненный взглядъ на жениха.

— О, благородный молодой человѣкъ! — говорила донна Изабелла, заливаясь слезами, — какъ мнѣ благодарить васъ? Но… но… Марія уже помолвлена…

— У васъ есть еще дочь… раздался торжественный голосъ дона Педро.

Донна Изабелла смущенно пролепетала:

— Филиппа? Она еще въ монастырѣ…

Тутъ насталъ уже чередъ краснорѣчію Христофора. Онъ описалъ тяжелую жизнь Филиппы, разсказалъ, какъ они любятъ другъ друга. Послѣ нѣсколькихъ возраженій и глубокихъ вздоховъ, вдова объявила, что благословляетъ на бракъ съ генуэзцемъ Филиппу, свое послѣднее сокровище, которое она хотѣла посвятить въ даръ Богу.

Чудная южная ночь спустилась надъ паттіо Перестрелло. Въ лунныхъ лучахъ тѣни старыхъ потрескавшихся колоннъ галлереи выросли и поползли по вымощенному двору прихотливо-чудовищными змѣями. Еще чудовищнѣе казались тѣни отъ вѣтвей винограда, обвивавшаго эти колонны. Донна Изабелла, простирая руки впередъ, говорила растроганнымъ голосомъ:

— И такъ, до свиданія, дорогія мои дѣти! Само небо досылаетъ мнѣ еще одного сына!

Маленькая калитка хлопнула; трое молодыхъ людей вышли на улицу, гдѣ заливались бѣшенымъ лаемъ лиссабонскія собаки.

II. Море зоветъ.

Двѣ веселыя свадьбы сестеръ Перестрелло промелькнули одна за другой и, согласно обѣщанію, донъ Педро Карреа увезъ съ собою своего новаго родственника на островъ Порто-Санто, гдѣ у Филиппы было маленькое имѣніе.

Это былъ прелестный цвѣтущій уголокъ земли. Въ небольшомъ домикѣ, гдѣ поселилась молодая чета Колумбовъ, царила уютность и чистота; тѣнистый садъ окружалъ домикъ со всѣхъ сторонъ; среди зелени пальмъ, агавъ и чудовищныхъ кедровъ образовались прелестныя бесѣдки изъ плюща и ліанъ. А вдали синѣла безпредѣльная морская гладь.

Филиппа безъ устали хозяйничала подъ руководствомъ своей матери, которая переѣхала къ ней на Порто-Санто. Казалось, въ маленькомъ домикѣ царило безпредѣльное счастье. Но Филиппа скоро стала замѣчать, какъ затуманивается дымкою грусти лицо ея мужа и какъ онъ молчитъ по цѣлымъ часамъ, глядя въ ту сторону, гдѣ синѣетъ море. Иногда онъ уходилъ на берегъ и бродилъ тамъ одиноко до глубокой ночи. Своимъ простымъ сердцемъ Филиппа не могла понять того, что творилось въ мятежной душѣ ея мужа. Иногда онъ не спалъ ночи напролетъ, а когда небо покрывалось тучами, и вѣтеръ уныло гудѣлъ въ трубѣ, онъ уходилъ изъ дому и терялся въ тяжелой мглѣ ненастья. Это были страшные часы для Филиппы. Она съ ужасомъ вглядывалась во мракъ, гдѣ бушевала непогода. При свѣтѣ молніи она видѣла въ саду хаосъ разрушенія: поломанныя деревья валялись среди огромныхъ лужъ; курятникъ былъ разнесенъ въ щепки, а вдали ревѣло, какъ безумное, дикое свирѣпое море. И Филиппа, дрожа, опускалась на колѣни передъ грубымъ изваяніемъ Мадонны, покровительницы всѣхъ страждущихъ, и плакала, и молилась, чтобы миновала гроза. Когда, наконецъ, возвращался домой Христофоръ Колумбъ, она бросалась ему на шею съ рыданіемъ и просила не оставлять ее одну.

Эти припадки дѣтскаго страха смѣшили Колумба.

— Трусишка! — говорилъ онъ, — ты бы посмотрѣла, какъ славно разбушевался океанъ! Я былъ на берегу, видѣлъ громадные валы, вдыхалъ запахъ моря, и мнѣ казалось, что я снова на кораблѣ, среди необъятнаго водяного пространства!

Онъ тяжело вздыхалъ; Филиппа чувствовала, какъ отъ него шелъ ненавистный ей іодистый запахъ водорослей, которыя приносила буря. И она съ грустью сознавала, какъ различны они съ мужемъ по складу души: онъ — такой бурный, мятежный, какъ море; она — тихая и мирная, какъ земля.

Только одна донна Изабелла ничего не замѣчала.

— Знаю, отчего вы такъ скучаете, дорогой Кристовалъ, — съ улыбкой говорила она. — Мой мужъ былъ такой же! Молодымъ синьорамъ нуженъ блескъ, почести, шумная жизнь… Но, погодите! Педро поѣдетъ въ Лиссабонъ и представитъ васъ ко двору, и Филиппочка будетъ придворною дамой!

Когда родился у Колумба первенецъ, Діэго, Колумбъ на время оживился, но скоро его охватила прежняя тоска. Это была тоска по морю. Онъ сталъ снова цѣлыми днями пропадать на берегу, не отрывая глазъ отъ горизонта.

Разъ, бродя по берегу послѣ бури, онъ увидѣлъ на прибрежныхъ галькахъ, въ полосѣ бурыхъ водорослей, довольно большой кусокъ дерева, прибитый сюда западными вѣтрами. На немъ были вырѣзаны странныя изображенія людей съ перьями на головѣ и съ длинными волосами. Дрожь пробѣжала по тѣлу Колумба, и онъ воскликнулъ въ сильнѣйшемъ волненіи:

— Этотъ кусокъ дерева побывалъ въ волшебной, незнакомой намъ странѣ! Онъ изъ Индіи!

Колумбъ вбѣжалъ въ домъ съ развѣвающимися рыжими волосами и блуждающимъ взглядомъ, потерявъ шляпу и потрясая въ воздухѣ кускомъ гнилого дерева, и Филиппѣ казалось, что онъ сошелъ съума. Отъ крика Колумба Діэго, котораго она кормила грудью, проснулся и громко заплакалъ.

— Ты скоро уморишь мнѣ ребенка! — съ укоромъ сказала Филиппа, — ты сумасшедшій! Если-бы я это знала, то никогда не вышла бы за тебя замужъ!

Въ этотъ день супруги поссорились. Колумбъ, казалось, не обращалъ вниманія на гнѣвъ жены и продолжалъ внимательно разглядывать свою странную находку.

Чтобы ихъ примирить, донна Изабелла подошла къ зятю и заговорила заискивающимъ голосомъ:

— А знаете, Кристоваль, вѣдь такъ тосковалъ по морю и мой покойникъ. Онъ много писалъ, чертилъ при жизни, и знаете, у меня остались на память всѣ его планы и записки. Но куда они мнѣ? У меня нѣтъ сыновей-моряковъ, а Педро теперь интересуется гораздо больше землей, чѣмъ моремъ. Я покажу вамъ эти карты; быть можетъ, онѣ васъ развлекутъ.

Она принесла зятю множество чертежей и записныхъ книжекъ своего мужа. Колумбъ сначала отнесся къ нимъ съ большимъ пренебреженіемъ, но чѣмъ больше онъ разбирался въ принесенныхъ запискахъ и картахъ, тѣмъ болѣе оживлялось его лицо, а глаза такъ и сіяли.

— Чортъ возьми! — услышала изъ сосѣдней комнаты Филиппа голосъ мужа, — да вѣдь онъ стремился къ тому же, къ чему стремлюсь я! Это — предполагаемый путь въ Индію!

Съ этими словами онъ вбѣжалъ въ комнату къ Филттѣ. Молодая женщина съ упрекомъ крикнула матери:

— Ахъ, зачѣмъ вы дали ему эти проклятые чертежи и планы?

По своему Филиппа была права. Съ этихъ поръ Христофоръ Колумбъ сталъ еще болѣе чуждаться Филиппы. Дни и ночи проводилъ онъ за вычисленіями и чертежами, а когда къ нему обращался съ вопросомъ кто-нибудь изъ домашнихъ, онъ точно пробуждался отъ сна.

Природа пышно цвѣла и благоухала вокругъ домика Филиппы; маленькій Діэго оглашалъ садъ веселымъ смѣхомъ, но Колумбъ не замѣчалъ ни пѣнія птицъ, ни весны, ни смѣха своего первенца; ему, казалось, теперь не было дѣла даже до Филиппы. Идея поработила его. Онъ не замѣчалъ даже, какъ часто въ ихъ саду скользила тѣнь старой сморщенной ворожеи и какъ Филиппа по утрамъ давала ему умываться изъ какого-то особеннаго кувшина, надѣясь, что завороженная вода сниметъ съ него чары.

Колумбъ вытащилъ всѣ книги, всѣ записки, которыя велъ еще на родинѣ, вспомнилъ все, что зналъ, и обдумывалъ задачу всей своей жизни.

Земля должна быть шарообразна. Это была смѣлая мысль для того времени, но за нее говорило множество доказательствъ. Съ запада лежалъ новый путь на востокъ.

— Съ запада на востокъ! — твердилъ постоянно Колумбъ и улыбался.

Въ концѣ XIII вѣка Марко Поло, а потомъ Петръ д’Айльи и Мандевиль высказывали тѣ же предположенія; у древнихъ ученыхъ — Аристотеля, Птоломея и Сенеки встрѣчались также намеки на существованіе странъ, находящихся на западѣ; пророчество Исаіи говорило: «Съ концовъ міра слышимъ мы пѣснопѣнія»… «Я создамъ новое небо и новую землю».

«Конецъ міра» Колумбъ видѣлъ на Пиренейскомъ полуостровѣ.

Кромѣ этихъ сомнительныхъ намековъ, Колумбъ вѣрилъ мнѣнію знаменитаго въ то время ученаго старца, флорентинскаго математика Тосканелли. Неизвѣстно когда именно, но нѣсколько ранѣе описываемаго нами времени, португальскій король Альфонсъ V черезъ посредство одного монаха пожелалъ достовѣрно узнать, что могли значить слухи, шедшіе изъ Италіи отъ Тосканелли, слухи о кратчайшемъ западномъ пути въ Индію. Такой же запросъ получилъ Тосканелли почти одновременно отъ Колумба. Онъ тотчасъ же послалъ два отвѣта. Въ своихъ письмахъ Тосканелли восхвалялъ богатства и роскошь востока и прилагалъ карту, которая служила иллюстраціей къ его сообщенію объ азіатскомъ берегѣ, лежащемъ противъ Испаніи. И Колумбу казалось, что онъ созданъ для выполненія великой задачи найти новый путь на востокъ.

Былъ тихій весенній вечеръ. Земля, только-что освободившаяся отъ зимнихъ дождей, ликовала: пышно цвѣли розы въ саду, и плоская крыша дома Колумбовъ казалась цвѣтущимъ палисадникомъ. Маленькій Діэго игралъ на пескѣ подъ причудливой агавой. Въ тѣни бесѣдки шелъ нескончаемый разговоръ. Старый слуга, вывезенный донной Изабеллой изъ Лиссабона, поминутно приносилъ подъ сѣнь зеленаго плюща прохладительное питье; Филиппа болтала безъ умолку съ сестрою Маріей, пріѣхавшей съ мужемъ къ ней въ гости; Педро Карреа слушалъ разсказы двухъ моряковъ, которыхъ привезъ съ собою. Одинъ изъ нихъ, молодой, захлебываясь, съ жаромъ говорилъ:

— Охотно вѣрю, донъ Кристовалъ, что вы видѣли на берегу кусокъ дерева съ вырѣзаннымъ рисункомъ! Такія бревна приплываютъ къ намъ на Азорскіе острова очень часто. Да что я! Помните, донъ Родриго, тѣ громадныя деревья невиданныхъ породъ, о которыхъ намъ разсказывали старые моряки эскадры инфанта Генриха?

Старикъ кивнулъ головою и, наклонившись къ самому уху Колумба, таинственно зашепталъ:

— Одинъ лоцманъ нашелъ трупъ человѣка, который принесла ему буря. Этотъ человѣкъ былъ совсѣмъ непохожъ на насъ.

Колумбъ вскочилъ. Глаза его горѣли.

— Все говоритъ мнѣ о справедливости моихъ предположеній! Волны приносятъ намъ трупы, какъ будто напоминая, что мы должны воспользоваться благами востока для Святого Гроба Господня!

— Знаменитѣйшій ученый Тосканелли, извѣстный всему міру, — продолжалъ онъ еще горячѣе, — говоритъ, что двѣсти городовъ лежитъ тамъ, въ той волшебной, странѣ, гдѣ мраморные мосты переброшены черезъ единственную рѣку, гдѣ торговля готова удовлетворить алчныхъ купцовъ со всего міра, гдѣ золото лежитъ плитами, какъ у насъ камни; гдѣ жемчугомъ играютъ дѣти, какъ у насъ ракушками, а пряности… о, пряности совсѣмъ не цѣнятся, потому что весь воздухъ въ этой странѣ напоенъ корицей, шафраномъ и другими душистыми прекрасными растеніями!

— Но труденъ путь въ эту страну, — качая головою, проговорилъ старый морякъ.

— Тѣмъ лучше! И это во славу гроба Господня! — перебилъ Колумбъ. — Правда, ужасы ожидаютъ смѣлаго путника: ему встрѣтится море горгонъ и ужасныхъ химеръ, море Тьмы… Ужасы ожидаютъ путника: онъ можетъ очутиться во власти отвратительныхъ людей съ песьими головами и съ хвостами, у которыхъ по одному глазу во лбу… Ему могутъ встрѣтиться острова амазонокъ, воинственныхъ и страшныхъ дѣвъ, но что всего страшнѣе, — это призрачныя дѣвы — рыбы-сирены, съ голосами, нѣжнѣе эоловой арфы… Онѣ заманиваютъ путника въ водовороты; горе тому, кто заслушается ихъ пѣнія: устоять противъ его очарованія невозможно…

Онъ замолчалъ, услышавъ рыданія. Филиппа вскочила, вся блѣдная, дрожащая, и бормотала съ ужасомъ, заливаясь слезами:

— И ты… и ты поѣдешь туда, Кристовалъ?

Колумбъ сначала нахмурился, а потомъ расхохотался.

— Да вѣдь для того и существуютъ карты! — крикнулъ онъ женѣ. — Зная о существованіи сиренъ, амазонокъ на островѣ Антиліи, я могу объѣхать эти страшныя мѣста!

Колумбъ твердо вѣрилъ во всѣ сказки, въ которыя вѣрили и его современники.

Филиппа не слушала возраженій и со слезами ушла къ себѣ въ комнату. Колумбъ отправился утѣшать жену, а донна Изабелла съ укоризною сказала дону Педро Карреа:

— Какъ я жалѣю, что послушалась вашего совѣта и отдала руку бѣдной Филиппы этому мятежному человѣку!

Наступило неловкое молчаніе. Гости не знали, какъ начать разговоръ. Но Колумбъ скоро пришелъ, какъ ни въ чемъ ни бывало, и спокойно обратился къ старому моряку:

— Донъ Родриго, когда вы думаете отправиться обратно на Азорскіе острова?

— Завтра, синьоръ.

— Я ѣду съ вами, — выпалилъ неожиданно Колумбъ, — мнѣ надо расширить поле своихъ наблюденій и провѣрить то, что вы мнѣ разсказывали.

При этихъ словахъ донна Изабелла всплеснула руками и назвала зятя сумасшедшимъ и убійцей жены. Колумбъ молча пожалъ плечами.

Это было начало семейной драмы. Филиппа весь вечеръ просидѣла запершись въ спальнѣ, вся въ слезахъ, а Колумбъ съ ожесточеніемъ разбирался въ чертежахъ и картахъ и толковалъ съ пріѣзжими моряками. Онъ убѣдился, что всѣ уговоры его безполезны: Филиппа, рыдая, твердила, что онъ загубилъ ея жизнь.

На другой день Колумбъ уѣхалъ съ моряками и вернулся домой только черезъ нѣсколько мѣсяцевъ. Съ этихъ поръ онъ часто предпринималъ путешествія на острова Зеленаго Мыса, Канарскіе и Азорскіе. Во время этихъ путешествій онъ убѣдился, что моряки говорили правду о странныхъ находкахъ, которыя приносили къ берегамъ волны океана. Съ каждымъ новымъ путешествіемъ въ немъ сильнѣе крѣпла вѣра въ шарообразность земли, потому что онъ все болѣе вѣрилъ въ существованіе западнаго пути въ Индію.

Древніе греки были убѣждены въ томъ, что земля имѣетъ плоскій видъ, но въ VI вѣкѣ до Р. Х., послѣдователи знаменитаго ученаго Пиѳагора учили въ Италіи, что земля шарообразна. Ученіе о шарообразности земли у грековъ переходило изъ поколѣнія въ поколѣніе. Но оно было исключительно достояніемъ ученыхъ; по временамъ и среди нихъ замѣчалось недовѣріе къ этому ученію. Противъ него сильно возставала церковь въ дни св. Іоанна Златоуста и другихъ отцовъ церкви.

Невѣдомая часть земли вселяла ужасъ. По направленію къ сѣверу отъ умѣренныхъ странъ Европы путешественники- встрѣчали увеличивающійся холодъ; по направленію къ югу — чувствовали все увеличивающійся жаръ, и для ученаго было естественно заключить, что существуетъ сѣверъ, гдѣ холодъ невыносимъ, и югъ, гдѣ жаръ слишкомъ силенъ, чтобы тамъ было. возможно жить. Все это естественно задерживало стремленія къ изслѣдованію неизвѣстныхъ частей земли, потому что люди въ то время руководствовались главнымъ образомъ практическими цѣлями.

По мнѣнію Тосканелли и его современниковъ, при попутномъ вѣтрѣ пришлось бы недолго плыть на западъ до Китая тому, кто отважился-бы предпринять это путешествіе. Если бъ не существовало непреодолимыхъ преградъ въ морѣ Тьмы, то было бы нетрудно добраться до тѣхъ многочисленныхъ острововъ, которые, какъ предполагали, окаймляютъ берегъ Китая. Гдѣ-то на этомъ необъятномъ океанѣ лежалъ чудесный островъ Чипанго, — цѣль путешествія Колумба. Невѣдомая полоса океанійскихъ водъ была какъ разъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ укрывались въ морѣ Тьмы чудовищныя горгоны и гдѣ находились острова Блаженныхъ, за которые принимали Канарскіе острова. Вообще, во времена Колумба существовало множество легендъ, преданій, полныхъ суевѣрнаго ужаса и прикрасъ, выплывшихъ изъ тьмы вѣковъ древней Греціи и Рима и со многими прибавленіями, явившимися въ пятнадцатомъ вѣкѣ. Эти сказки насчитывали столько необыкновенныхъ мелей, подводныхъ рифовъ и фантастически-ужасныхъ странъ, что путешествіе на ничтожныхъ скорлупкахъ-корабляхъ заставляло призадуматься даже отважныхъ изслѣдователей.

Но горячка открытій новыхъ земель не прекратилась. Въ январѣ 1482 года вся Португалія только и говорила, что о путешествіи нѣсколькихъ смѣльчаковъ, ихъ родичей, перебравшихся за экваторъ. Въ январѣ они отслужили первую мессу на Гвинейскомъ берегу.