Примечания к «Литературным Мечтаниям» Белинского (Венгеров) — ДО

37. Литературныя Мечтанія.

Вошли въ I т. изд. Солдатенкова, съ незначительными сокращеніями, немножко, однако, стирающими краски. Подробнѣе см. въ примѣчаніяхъ. Соблюдаемъ орѳографію подлинника, кромѣ, впрочемъ, явныхъ опечатокъ.

Примѣчанія къ Литературнымъ Мечтаніямъ

Съ «Литератур. Мечт.» начинается серьезная критическая дѣятельность Бѣлинскаго. Въ нихъ были затронуты важнѣйшіе вопросы современной литературной жизни и въ чуткихъ кругахъ статья сразу обратила вниманіе на новаго писателя. Съ этой же статьи слѣдуетъ считать начало новѣйшей русской критической мысли вообще, хотя взгляды, здѣсь высказанные, по существу заключали въ себѣ мало новаго. Но ново было сведеніе въ одно всѣхъ отдѣльныхъ результатовъ пробудившейся въ концѣ 20-хъ и началѣ 30-хъ годовъ серьезной критической мысли; ново было претвореніе ихъ въ одну органическую проповѣдь высокихъ стремленій, какъ основы всякой литературной дѣятельности и, наконецъ, выражено все это было съ такимъ несравненнымъ блескомъ и огнемъ, что ярко врѣзывалось въ сознаніе читателя.

Подъ какими вліяніями сложились «Литератур. Мечтанія»?

На этотъ вопросъ давались и до сихъ поръ даются два отвѣта. По мнѣнію однихъ, на «Литер. Мечт.» и вообще на всей дѣятельности Бѣлинскаго въ «Телескопѣ» и «Молвѣ» лежитъ сильнѣйшій отпечатокъ духовной личности редактора обоихъ изданій — Н. И. Надеждина. Другіе видятъ въ первомъ періодѣ дѣятельности Бѣлинскаго по преимуществу слѣды вліянія рано умершаго даровитаго юноши Станкевича.

Основателемъ перваго взгляда является Чернышевскій, высказавшій его въ 1856 г. въ «Очеркахъ Гоголевскаго періода». А. Н. Пыпинъ и въ монографіи о Бѣлинскомъ, и въ «Исторіи русской этнографіи» примыкаетъ въ значительной степени къ взгляду Чернышевскаго, подкрѣпляя его, съ своей стороны, новыми параллелями изъ статей Надеждина. Всецѣло доводы и соображенія этихъ двухъ главныхъ изслѣдователей вопроса о соотношеніи Бѣлинскаго и Надеждина повторилъ С. Трубачевъ въ статьѣ о Надеждинѣ («Истор. Вѣст.» 1889 г. № 8 и 9), такъ прямо уже и озаглавленной «Предшествевникъ и учитель Бѣлинскаго». А. М. Скабичевскій въ 1870-хъ годахъ въ своихъ «Очеркахъ умственнаго развитія русск. общества», отнесшійся съ извѣстною долею критики къ взгляду Чернышевскаго, въ позднѣйшей статьѣ о Надеждинѣ («Міръ Божій» 1893 № 10) тоже вполнѣ опредѣленно смотритъ на Надеждина, какъ на учителя Бѣлинскаго. Послѣдніе годы этотъ взглядъ встрѣтилъ сильныхъ противниковъ въ М. М. Филипповѣ («Судьбы русской философіи» въ «Русск. Богатствѣ» 1894 № 9) и И. И. Ивановѣ («Исторія Русской Критики»).

Намъ, послѣ изученія литературной дѣятельности Надеждина, соотношеніе его и Бѣлинскаго представляется въ такомъ видѣ: лучшее въ «Литер. Мечт.» то, что сообщаетъ имъ непреходящій интересъ, ничего общаго съ Надеждинымъ не имѣетъ. Въ ряду благотворныхъ вліяній Бѣлинскій обязанъ Надеждину кое-какими эстетическими положеніями, которыя, однако: 1) высказаны Надеждинымъ только мимоходомъ, и 2) нимало не составляютъ духовной собственности Надеждина. Они представляютъ собою только часть шедшаго къ намъ въ концѣ 1820-хъ и началѣ 1830-хъ годовъ цѣлымъ рядомъ путей широкаго потока вліянія нѣмецкой философіи и въ частности шеллингизма.

А затѣмъ, если выдѣлять въ «Литер. Мечт.» лучшее и худшее, то въ послѣднемъ дѣйствительно вліяніе Надеждина сказалось довольно замѣтно. Это, надѣемся, станетъ совершенно яснымъ, когда мы дальше приведемъ въ соотношеніе съ статьями Надеждина тѣ мѣста «Литер. Мечтаній», которыя такъ шокируютъ всякаго, кто приступаетъ къ чтенію статьи, зная Бѣлинскаго только какъ провозвѣстника извѣстнаго круга идей. Психологическій же портретъ Надеждина, который мы даемъ дальше, думается, устраняетъ даже апріорнымъ путемъ возможность того, чтобы этотъ умный, но безпринципный человѣкъ могъ оказать сколько-нибудь серьезное вліяніе на «неистоваго Виссаріона».

Съ чего начинается вліяніе Надеждина на Бѣлинскаго по мнѣнію тѣхъ, которые настаиваютъ на этомъ вліяніи?

Чернышевскій говоритъ по поводу заглавія первой статьи, которою Бѣлинскій дебютировалъ:

«Уже заглавіе указываетъ ея прямое происхожденіе отъ „Литературныхъ Опасеній“ Надеждина».

Категоричность этого заявленія дѣлаетъ чрезвычайно важнымъ ознакомленіе съ «Литературными Опасеніями», которыя въ исторіи литературной карьеры Надеждина играютъ такую же роль, какъ «Литературныя Мечтанія» въ дѣятельности Бѣлинскаго. Это былъ первый дебютъ Надеждина, которымъ онъ произвелъ чрезвычайный шумъ въ журнальныхъ сферахъ и сразу доставилъ знаменитость своему псевдониму — «Ех-Студентъ Никодимъ Надоумко. Съ Патріаршихъ прудовъ». Самъ Бѣлинскій, нѣсколько разъ упоминая въ «Литер. Мечт.» о Надоумкѣ, имѣетъ тоже въ виду именно «Литер. Опасенія» и цитируетъ изъ нея нѣкоторыя выраженія.

Когда Чернышевскій писалъ свои «Очерки» (1855—56), критическія статьи Надеждина, погребенныя въ «Вѣстн. Европы» 1828—30 гг. и «Телескопѣ» 1831—36 гг., уже составляли сѣдую журнальную древность. Вотъ почему онъ, чтобы хотя нѣсколько ознакомить читателей со стилемъ и манерою Надеждина, перепечаталъ двѣ маленькія рецензіи его въ приложеніяхъ къ «Очеркамъ». Съ тѣхъ поръ прошло еще полвѣка и статьи Надоумки прямо превратились въ литературный миѳъ. Можно смѣло сказать, что даже среди самыхъ завзятыхъ словесниковъ нашихъ едва ли найдется два-три человѣка, читавшіе ихъ, хотя нѣтъ недостатка въ журнальныхъ статьяхъ, весьма авторитетно рѣшающихъ вопросъ о «громадномъ» вліяніи на Бѣлинскаго Надеждина, котораго, конечно, авторы этихъ статей знаютъ только по Чернышевскому и Пыпину.

Чтобы дать читателямъ нашего изданія возможность составить себѣ самостоятельное сужденіи въ затронутомъ и столь важномъ для исторіи развитія Бѣлинскаго вопросѣ, мы считаемъ полезнымъ воспроизвести въ приложеніи къ настоящему тому нѣсколько наиболѣе характерныхъ для Надеждина статей 1828—1834 гг. (насъ вѣдь, покамѣстъ, интересуютъ только вліяніе его на «Литер. Мечт.») цѣликомъ, а другія въ извлеченіи.

Раньше, однако, чѣмъ приглашать читателя ознакомиться со статьями Надеждина, мы бы хотѣли сказать нѣсколько словъ о вліяніи Надеждина на Бѣлинскаго, ставя вопросъ на чисто-психологическую почву. Могъ ли вообще такой человѣкъ, какъ Надеждинъ, оказать серьезное вліяніе (если, повторяемъ говорить о вліяніи благотворномъ) на такую исключительную душевную организацію, какъ Бѣлинскій? Намъ кажется, что безусловно нѣтъ, и мы этому чисто-апріорному рѣшенію вопроса придаемъ очень большую важность. Когда рѣчь идетъ о духовномъ вліяніи, то сродство душъ всегда имѣетъ значеніе самое рѣшающее. И вотъ если стать на точку зрѣнія самой возможности воспріимчивости, то трудно себѣ представить болѣе противоположныхъ людей, чѣмъ Бѣлинскій и Надеждинъ.

Николай Ивановичъ Надеждинъ {Род. 6 окт. 1804 г. въ селѣ Нижнемъ Бѣломутѣ, зарайскаго уѣзда рязанской губерніи. Отецъ его — священникъ того же села, не получилъ школьнаго образованія (поставленъ изъ причетниковъ), но былъ человѣкъ весьма даровитый и любознательный. Какъ сообщалъ Надеждинъ въ своей автобіографіи («Рус. Вѣст.» 1856 г. т. II) онъ «прожилъ послѣдніе гроши на пріобрѣтеніе книгъ, а иногда собственноручно переписывалъ тѣ, которыя удавалось ему достать гдѣ-нибудь для прочтенія. Такимъ образомъ накопилась у него собственная библіотека книгъ до ста». Прочитывая всѣ отцовскія книги отъ доски до доски, хотя сплошь да рядомъ это были разрозненные томы какого-нибудь сочиненія, юный Надеждинъ пріобрѣлъ развитіе не по лѣтамъ. Когда онъ достигъ 10-лѣтняго возраста, ему «по обычаю и по закону, въ то время существовавшему, слѣдовало поступить въ духовное учебное заведеніе». Отцу не хотѣлось такъ рано отослать его отъ себя, къ тому же пугала «дороговизна содержанія въ далекомъ губернскомъ городѣ, особенно чувствительная при его недостаточныхъ средствахъ, на которыя онъ долженъ былъ содержать, кромѣ собственныхъ дѣтей, многолюдную семью сиротъ, оставшихся на его рукахъ по смерти отца и дѣда». Задумалъ онъ поэтому оставить сына причетникомъ при той самой церкви, при которой состоялъ священникомъ. Съ этою цѣлью 10-лѣтній Надеждинъ одинъ былъ отправленъ въ Рязань къ преосвященному Ѳеофиланіу. Живя дома и постоянно читая и перечитывая Ломоносова, Хераскова, «Аониды» Карамзина и др., мальчикъ научился писать стихи и вотъ для вящаго успѣха отецъ приказалъ сыну написать просьбу къ преосвященному стихами и сверхъ того «сочинить родъ рѣчи». Пріѣхавъ въ Рязань, мальчикъ былъ отведенъ знакомыми въ домъ архіерейскій, гдѣ, нимало не смутясь, обратился къ архіерею и поразилъ его своею рѣчью и просьбою. Преосвященный подробно сталъ его разспрашивать чему и какъ онъ учился и былъ особенно пораженъ свѣдѣніями мальчика по исторіи и географіи. Въ результатѣ, однако, архіерей объявилъ, что въ причетники онъ его не опредѣлитъ, а оставитъ въ семинаріи. Надеждинъ поступилъ прямо въ высшій классъ духовнаго училища, а для воспомоществованія отцу ему предоставлено было право, въ продолженіе ученія сына, пользоваться доходами съ причетническаго мѣста, о которомъ онъ хлопоталъ. Во время каникулъ юный причетникъ inpartibus и фактически несъ обязанности своей должности. Чрезъ годъ Надеждинъ перешелъ въ семинарію, въ классъ риторики, а чрезъ 2 года перешелъ въ «философію». Ему не было еще 15 лѣтъ, когда онъ кончилъ классъ философіи. Въ это время наступала очередь отправлять изъ рязанской семинаріи лучшихъ учениковъ въ московскую Духовную Академію. Обыкновенно избирались семинаристы, прошедшіе полный курсъ, т.-е. окончившіе классъ богословія. Но въ тотъ годъ для избранія кандидатовъ пріѣхалъ въ Рязань визитаторомъ отъ академіи Никаноръ (Клементьевскій), впослѣдствіи спб. митрополитъ. Какъ всѣ, когда-либо приходившіе въ столкновеніе съ Надеждинымъ, онъ былъ пораженъ его необыкновенными знаніями и способностями и намѣтилъ его для посылки въ академію. Пользованіе причетническимъ мѣстомъ попрежнему было оставлено за отцемъ его. Духовныя Академіи въ то время стояли очень высоко. По серьезности занятій онѣ безусловно превосходили университеты. Московская Академія находилась подъ непосредственнымъ руководствомъ и попеченіемъ Филарета, который зорко слѣдилъ за тѣмъ, чтобы ничто противное буквѣ не западало въ умы, но вмѣстѣ съ тѣмъ высоко цѣнилъ умственную дѣятельность. «Направленіе, господствовавшее въ академіи, было, кромѣ полнаго и отчетливаго преподаванія богословскихъ паукъ, по преимуществу философское». Какъ высоко стояло преподаваніе философіи можно судить по слѣдующему факту, разсказанному Надеждинымъ въ его автобіографіи: «Когда мы явились въ академію, можно сказать, со всѣхъ концовъ Россіи, намъ задана была для предварительнаго испытанія тема: Perpendatur pretium atque amantur desiderata systematis Wolfiani tam iu toto, quam in singulis partibus considerati, то-есть: представить оцѣнку и открыть недостатки Вольфовой системы (философіи), разсмотрѣвъ оную какъ въ ея общности, такъ и по частямъ. До учрежденія духовныхъ академій, но новому уставу, Вольфова система философіи господствовала во всѣхъ семинаріяхъ. Итакъ отъ насъ требовалось дать полный и строгій отчетъ въ томъ, чему насъ до тѣхъ поръ учили. Мнѣ удалось при этомъ написать довольно обширную диссертацію, которая заслужила одобреніе. Я уже читалъ тогда Канта и другихъ новыхъ философовъ нѣмецкихъ, и со всѣмъ юношескимъ жаромъ возсталъ на Вольфа и вообще на эмпиризмъ, главную характеристическую черту основанной имъ школы». Въ дальнѣйшихъ своихъ занятіяхъ философіей Надеждинъ былъ многимъ обязанъ тогдашнему молодому баккалавру по каѳедрѣ философіи, впослѣдствіи извѣстному проф. Ѳ. А. Голубинскому, читавшему съ чрезвычайнымъ одушевленіемъ. 2 года слѣдилъ за нимъ Надеждинъ «безъ устали, стенографируя въ классѣ его вдохновенныя импровизаціи». Подъ вліяніемъ Голубинскаго развился въ Надеждинѣ «общеисторическій взглядъ на развитіе рода человѣческаго, который профессоръ примѣнялъ не къ одной только философіи». Онъ началъ понимать, «что въ событіяхъ, составляющихъ содержаніе исторіи, есть мысль, что это не сцѣпленіе простыхъ случаевъ, а выработка идей, совершаемыхъ родомъ человѣческимъ постепенно, согласно съ условіями мѣста и времени». Онъ началъ заниматься и «изученіемъ вообще исторіи гражданской и церковной, хотя офиціально шелъ по академіи не по историческому, а но математическому отдѣленію». Учебное начальство замѣтило направленіе научныхъ склонностей его и дало ему, между прочимъ, порученіе изслѣдовать значеніе въ Православной церкви символа Св. Софіи.

Въ 1824 г. Надеждинъ имѣлъ уже степень магистра богословскихъ наукъ и былъ назначенъ профессоромъ русской и латинской словесности рязанской семинаріи. Кромѣ того онъ преподавалъ латинскій яз. въ рязанской гимназіи. Но какъ ни блестяще началъ Надеждинъ свою карьеру, въ 20 лѣтъ ставши профессоромъ семинаріи и старшимъ учителемъ гимназіи, это его не удовлетворяло. Честолюбіе, да и умственные интересы его были слишкомъ велики, чтобы удовлетвориться провинціальной жизнью. Онъ зналъ себѣ цѣну и его влекло обратно въ Москву, гдѣ онъ могъ разсчитывать такъ или иначе выдвинуться.

Прослуживъ въ Рязани 2 года, онъ вышелъ въ отставку и рѣшилъ опредѣлиться на гражданскую службу. Но не имѣя «способовъ къ вступленію въ службу гражданской части безъ связей и покровительства», онъ пока принялъ мѣсто домашняго учителя у «большого барина». Это былъ Ѳедоръ Самаринъ, отецъ столь извѣстнаго впослѣдствіи главаря славянофильства. Въ домѣ оказалась богатѣйшая библіотека «преимущественно изъ новѣйшихъ французскихъ книгъ», которыхъ онъ «дотолѣ и въ глаза не видывалъ» и подъ вліяніемъ чтенія ихъ въ немъ скоро зародилась мысль отдаться спеціально-ученой дѣятельности и въ частности готовиться къ докторскому экзамену. «Я началъ читать», вспоминаетъ онъ въ своей автобіографіи, «съ Гиббонова „Decadeuse et chute de l’Empire Romain“ во французскомъ переводѣ Гизо. Я обратился на это многотомное сочиненіе потому, что еще въ домѣ родительскомъ имѣлъ случай читать въ русскомъ переводѣ отрывокъ изъ него объ Юстиніанѣ Великомъ, найденный мною въ нѣсколькихъ разорванныхъ книгахъ „Вѣстника Европы“. Мнѣ тогда этотъ отрывокъ понравился чрезвычайно. Теперь, начавши читать все твореніе Гиббона подъ рядъ, я не могъ оторваться отъ него и прочелъ дважды отъ доски до доски, отъ первой страницы до послѣдней. Удивленіе мое было неописанное, когда я на каждой страницѣ или, лучше, на каждой почти строкѣ видѣлъ имена и факты, мнѣ извѣстные, но въ свѣтѣ такомъ, который никогда не былъ мною и подозрѣваемъ. Весь образъ мыслей моихъ, который уже сомкнутъ былъ въ нѣкоторую систематическую цѣлость и стройность, вдругъ перевернулся: я понялъ, что одна и та же вещь совершенно измѣняется по мѣрѣ того, какъ будешь ее разсматривать. Значительные интересы, которые я считалъ уже вполнѣ удовлетворенными академическимъ курсомъ, воскресли во мнѣ съ новою силою. Я не остановился на Гиббонѣ. Отъ него перешелъ я къ Гизо, котораго курсы тогда только начали выходить въ свѣтъ. Это новое чтеніе своею краткостію и намеками только лишь раздразнило меня; чтобы ознакомиться съ подробностями средневѣковой исторіи, я принялся за двѣнадцать томовъ „Исторіи итальянскихъ республикъ“ Сисмонди, и, можно сказать, проглотилъ ихъ. Потомъ все это обобщилъ при помощи и руководствѣ Галлама (Le moyen âge). Все это дало мнѣ способы переработать прежній запасъ историческихъ моихъ свѣдѣній по новымъ взглядамъ».

Столь же ревностно Надеждинъ знакомился и съ художественной литературою и слѣдилъ за современною журналистикою, русскою и иностранною. Въ общемъ за время своего пребыванія у Самариныхъ, проведенное въ «совершенномъ удаленіи отъ свѣта, никому неизвѣстный и самъ никого не зная, кромѣ членовъ того семейства, въ которомъ находился», Надеждинъ, уже очень много знавшій и до того, сталъ однимъ изъ ученѣйшихъ и образованнѣйшихъ людей своего времени.

Около 1828 г. онъ сошелся съ издателемъ «Вѣст. Евр.» извѣстнымъ профессоромъ-историкомъ Каченовскимъ, написалъ для «Вѣст. Евр.» сначала статью о торговыхъ поселеніяхъ итальянцевъ на берегахъ Чернаго моря, а затѣмъ подъ псевдонимомъ Надоумки рядъ страшно нашумѣвшихъ критическихъ статей. Принималъ онъ также въ 1830 г. нѣкоторое участіе въ «Москов. Вѣст.» Погодина. Знакомство съ Каченовскимъ укрѣпило въ Надеждинѣ давнишнее желаніе всецѣло посвятить себя ученой дѣятельности и онъ сталъ готовиться на степень доктора словесныхъ наукъ, которую получилъ въ 1830 г. послѣ защиты латинской диссертаціи: "De origine, indole et fatis poëseos, quae Romantica audit. Dissertatio historico-criticoelenctica. М. 1830. Извлеченія изъ диссертаціи въ томъ же году были напечатаны въ «Вѣст. Евр.» и «Атенеѣ». Съ 1832 получившій званіе ординарнаго профессора, Надеждинъ съ огромнымъ успѣхомъ читалъ въ моск. ун. теорію изящныхъ искусствъ, археологію (вѣрнѣе — исторію искусствъ по памятникамъ) и логику. За годъ до того, въ 1831 году, онъ основалъ журналъ «Телескомъ», съ приложеніемъ листка «Молва». Въ 1835 г. Надеждинъ, часто хворавшій и ѣздившій для лѣченія въ Италію, вышелъ въ отставку. Въ 1836 г. «Телескомъ» за помѣщеніе «Философическаго письма» Чаадаева былъ закрытъ, а редакторъ его сосланъ въ Усть-Сысольскъ. Здѣсь онъ пробылъ только годъ, усердно сотрудничая въ «Энцикл. Лексиконѣ» Плюшара. Пребываніе на сѣверѣ усилило его болѣзнь, и когда его изъ ссылки отпустили, онъ уѣхалъ въ Одессу, гдѣ ему покровительствовалъ большой его поклонникъ, попечитель округа Д. М. Княжевичъ, и гдѣ онъ былъ однимъ изъ главныхъ дѣятелей только-что основаннаго «Одесскаго общества любителей исторіи и древностей». Въ 1840—41 г. Надеждинъ на счетъ этого общества совершилъ путешествіе по Славянскимъ землямъ. Въ 1842 онъ переѣзжаетъ въ Петербургъ и съ 1843 г. становится редакторомъ «Журнала Министерства Внутреннихъ Дѣлъ», въ которомъ помѣстилъ рядъ статей по исторической географіи Россіи, этнографіи и статистикѣ и др. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ получаетъ отъ мин. ин. д. Перовскаго рядъ порученій научно-практическаго характера по изученію раскола, результатомъ которыхъ явились 2 важныхъ секретныхъ изданія: «Изслѣдованіе о скопческой ереси» (Спб. 1845) и «О заграничныхъ раскольникахъ» (Спб. 1846). Для послѣдняго изслѣдованія Надеждинъ ѣздилъ въ Австрію къ бѣдокриницкимъ раскольникамъ и нѣкоторое время жилъ въ ихъ средѣ. Съ основаніемъ Географическаго Общества Надеждинъ становится однимъ изъ дѣятельнѣйшихъ членовъ его и съ 1848 г. былъ предсѣдателемъ отдѣленія этнографіи. Онъ редактировалъ также «Извѣстія» Географическаго Общества, «Этнографическій Сборникъ» и помѣстилъ въ нихъ множество статей и замѣтокъ. Онъ же составилъ программу для этнографическихъ изслѣдованій, которая вызвала присылку географическому обществу огромнаго количества весьма цѣннаго матеріала. Для возстановленія своего надломленнаго постоянного усидчивою работою здоровья Надеждинъ получалъ продолжительные отпуски въ Крымъ, но они не приводили къ рѣшительнымъ результатамъ. Въ августѣ 1853 съ нимъ сдѣлался ударъ и, медленно угасая, онъ умеръ 11 янв. 1856 г.} представляетъ собою необыкновенно ярко-выраженный типъ человѣка, лишеннаго какихъ бы то ни было глубокихъ убѣжденій. Смѣсь Мефистофеля съ карьеристомъ, онъ въ значительной степени напоминалъ другую крупную литературную фигуру того времени — Сенковскаго, у котораго тоже трудно было разобрать — серьезно ли онъ говоритъ или потѣшается надъ читателемъ.

Въ подстрочномъ примѣчаніи къ настоящему экскурсу мы даемъ внѣшній очеркъ жизни даровитаго энциклопедиста. Очеркъ, конечно, ничего, кромѣ уваженія къ человѣку, такъ много работавшему, внушить не можетъ. Но тѣ же факты пріобрѣтаютъ куда другую окраску, если освѣтить ихъ болѣе интимно.

Начать хотя бы съ того шума, который возбудили первыя статьи Надеждина. Если мы вспомнимъ про блестящія знанія Надеждина и прибавимъ къ этому острый, оригинально мыслящій и язвительный умъ, то мы легко поймемъ, что первые же шаги его на литературномъ поприщѣ должны были доставить ему видное положеніе. Выступилъ, однако, этотъ замѣчательнѣйшій эрудитъ въ большую публику не съ ученымъ изслѣдованіемъ, а вмѣшался онъ въ балаганной формѣ въ кипѣвшую тогда журнальную борьбу между классицизмомъ и романтизмомъ. Представителемъ романтизма являлся «Московскій Телеграфъ» Полевого, за классицизмъ же стоялъ «Вѣстникъ Европы» Каченовскаго. Того самаго Каченовскаго, который былъ вліятельнѣйшимъ членомъ филологическаго факультета и отъ благоволенія котораго зависѣли какъ исходъ докторскаго экзамена Надеждина, такъ и дальнѣйшіе виды его получить каѳедру… Можно ли поэтому, зная засвидѣтельствованную цѣлымъ рядомъ другихъ фактовъ «гибкость» Надеждина, быть въ претензіи на Ксенофонта Полевого (брата издателя «Москов. Телеграфа»), который въ своихъ запискахъ злобнѣйшимъ образомъ подчеркиваетъ, что первые журнальные опыты Надеждина, съ ихъ нападками на романтизмъ и Николая Полевого, были грубымъ подлаживаніемъ къ Каченовскому. Почти то же самое, конечно въ менѣе грубой формѣ, говорилъ еще при жизни Надеждина Бѣлинскій (см. конецъ настоящаго примѣчанія). Самъ Надеждинъ старался доказать, что онъ не примыкаетъ ни къ классикамъ, ни къ романтикамъ, а стремится показать, что и то и другое направленіе одинаково у насъ безпочвенны. Однако, если мы ознакомимся съ самыми статьями Надоумки и съ докторскою диссертаціею Надеждина, то увидимъ, что нападокъ на новатора Полевого, на Пушкина и на романтизмъ было въ нихъ гораздо больше, чѣмъ безпристрастія. Ярко запечатлѣвалась въ сознаніи читателя только защита литературной старины и грубѣйшія выходки противъ главнаго журнальнаго врага Каченовскаго — Полевого и противъ Пушкина, возстановившаго противъ себя всѣхъ ревнителей старины и во главѣ ихъ все того же педанта Каченовскаго. Въ автобіографіи, писанной четверть вѣка спустя, Надеждинъ, говоря о своей войнѣ съ Полевымъ, отмѣчаетъ и заслуги его предъ русскимъ просвѣщеніемъ и, между прочимъ, говоритъ: «извѣстна главная тенденція этого весьма талантливаго и во всякомъ случаѣ замѣчательнаго русскаго писателя. Онъ былъ въ полномъ смыслѣ разрушителемъ всего стараго, и въ этомъ отношеніи дѣйствовалъ благотворно на просвѣщеніе, пробуждая застой, который болѣе или менѣе обнаруживался всюду». Но во время самой полемики Надеждинъ не обмолвился ни однимъ намекомъ на что-нибудь ласковое по адресу своего противника и преслѣдовалъ съ неслыханною грубостью врага своего главнаго университетскаго покровителя.

Въ 1831 г. Надеждинъ, уже получивъ съ большими хлопотами степень доктора (какъ магистръ духовной академіи онъ, собственно, не имѣлъ права держать экзаменъ на университетскаго доктора и потребовалось особое ходатайство университета предъ министромъ) заводитъ собственный журналъ. И какое волшебное превращеніе происходитъ, можно сказать въ одинъ мигъ, съ недавнимъ защитникомъ литературной старины! Уже внѣшность «Телескопа» не имѣетъ ничего общаго съ архаическимъ «Вѣст. Европы». Какъ сотрудникъ журнала Каченовскаго, Надеждинъ не только практически держался комической орѳографіи Каченовскаго, писалъ «ѳсѳетическій», «енѳусіасмъ», «Ѳеорія», «Пѵѳагоръ», «тѵпографія», «крітика» и т. д., но и защищалъ ее теоретически противъ нападокъ противниковъ (см., напр., примѣч. къ ст. «Въ тѵпографскій ящикъ Сына Отеч. и Сѣвер. Архива» въ «Вѣст. Евр.» 1829, № 6). А въ первой книжкѣ «Телескопа», отдѣленной нѣсколькими недѣлями отъ послѣдней книжки «Вѣст. Евр.», отъ прежней орѳографіи, вышученной эпиграммами идола тогдашняго читающаго міра — Пушкина, уже нѣтъ и слѣда. Нѣтъ, въ разрѣзъ со вкусами публики гибкій и приспособляющійся къ обстоятельствамъ каждаго даннаго момента издатель не пойдетъ. Онъ предпочтетъ идти на встрѣчу даже такимъ потребностямъ современной публики какъ модныя картинки. Приложеніе модныхъ картинокъ, впервые заведенныхъ «Москов. Телеграфомъ», было предметомъ самыхъ жестокихъ нападокъ враговъ Полевого. Въ этомъ несомнѣнно привлекавшемъ многихъ подписчиковъ новшествѣ усмотрѣли одно изъ проявленій коммерческой сметки и изворотливости, которымъ всегда и корили «Московскаго второй гильдіи купца Николая Полевого». И погибавшіе въ борьбѣ съ равнодушіемъ публики профессорскіе журналы — «Вѣст. Евр.», «Атеней», «Моск. Вѣстникъ» всегда гордились тѣмъ, что они не унижаются до угодничества женамъ подписчиковъ. Но начинающій профессоръ Надеждинъ, въ полемическихъ статьяхъ бросавшій Конторкину, т.-е. Полевому, укоры въ торгашествѣ, преспокойно послѣдовалъ его примѣру. Приспособленіемъ къ вкусамъ самой средней публики было и приложеніе листка «Молва», которая должна была быть вѣстовщицей столичной жизни, давать свѣдѣнія о балахъ, концертахъ, маскарадахъ и т. д.

Но что значило все это внѣшнее приспособленіе въ сравненіи съ приспособленіемъ внутреннимъ, съ полною перемѣною основного лозунга. Въ «Вѣст. Евр.» сущность духовной физіономіи Надоумки выражалась въ защитѣ старины, въ осужденіи новаго литературнаго движенія за его пренебреженіе къ «правиламъ», выработаннымъ классическою древностью и старыми русскими писателями. «Телескопъ» же хочетъ быть органомъ «новѣйшаго европейскаго просвѣщенія» и въ главной статьѣ перваго номера разъясняетъ его сущность; въ шутливой вступительной статьѣ онъ подшучиваетъ надъ «старцемъ» — «Вѣстникомъ Европы» и въ первыхъ же книжкахъ выступаетъ въ защиту Пушкина, который былъ настоящимъ bête noire прежняго Надоумки. Еще какой-нибудь годъ тому назадъ Надеждинъ достигъ апогея своихъ плоскихъ глумленій надъ Пушкинымъ, посовѣтовавши ему сжечь Бориса Годунова! А теперь онъ того же Бориса Годунова превозноситъ, а прежнія глумленія весьма неискусно объясняетъ тѣми высокими требованіями, какія онъ предъявляетъ къ такому таланту, какъ Пушкинъ. Дѣйствительная причина полной перемѣны фронта заключалась, конечно, въ томъ, что онъ хотѣлъ привлечь на свою сторону и въ свой журналъ любимца публики, преклоненіе предъ которымъ до того составляло привилегію главнаго журнальнаго конкурента — «Московск. Телеграфа». И маневръ Надеждина вполнѣ удался. Пушкинъ помѣщалъ въ «Телескопѣ» и стихи, и остроумнѣйшія статейки противъ Булгарина подъ псевдонимомъ Ѳеофилакта Косичкива. Во всемъ остальномъ содержаніи «Телескопа» и «Молвы» тоже не было ничего напоминающаго архаическій журналъ Каченовскаго. Журналъ, дѣйствительно, очень внимательно слѣдитъ за «новѣйшимъ просвѣщеніемъ». Характерно, что эпиграфомъ къ вступительной статьѣ о «Новѣйшемъ просвѣщеніи» берется фраза вождя романтизма Виктора Гюго — «Un siècle nouveau prend l’essor»! Дается даже портретъ этого самаго неистоваго изъ романтиковъ, столь недавно еще аттестованныхъ въ статьяхъ Надоумки какъ нарушителей всѣхъ законовъ божескихъ и человѣческихъ. И съ каждымъ годомъ изданія «Телескопъ» и «Молва» все болѣе становились органами новыхъ литературныхъ и общественныхъ настроеній. Сотрудниками его была вся университетская молодежь, вошедшая въ составъ кружка Станкевича (Станкевичъ, Красовъ, Петровъ, Сергѣй Строевъ, Конст. Аксаковъ). Съ 1833 дѣятельнѣйшимъ сотрудникомъ становится Бѣлинскій, сначала въ качествѣ переводчика, черезъ годъ въ качествѣ перваго критика и еще черезъ годъ въ качествѣ редактора. И завершается издательская дѣятельность недавняго Надоумки тѣмъ, что журналъ его закрывается еще при худшихъ обстоятельствахъ, чѣмъ два года раньше былъ закрытъ «Московск. Телеграфъ», на недостаточный «патріотизмъ» котораго Надеждинъ такъ много и часто указывалъ и въ «Вѣсти. Европы», и въ «Телескопѣ».

Недобровольная смерть «Телескопа» и еще того болѣе ссылка его редактора внесли большую путаницу въ представленія о Надеждинѣ. Благодаря этому, Чернышевскій, который первый вывелъ Надеждина изъ забвенія, первый тоже освѣтилъ его дѣятельность совершенно несоотвѣтственно дѣйствительности. Его увлекъ образъ человѣка, пострадавшаго за свои убѣжденія. Но на самомъ дѣлѣ ссылка была въ лучшемъ случаѣ простою случайностью. Говоримъ въ лучшемъ случаѣ, потому что есть указанія на то, что помѣщеніе рокового для журнала «Философическаго письма» Чаадаева было весьма сомнительнаго свойства спекуляціею. Надеждинъ будто бы въ виду того, что «Телескопъ» плохо шелъ

«хотѣлъ какъ-нибудь поправить дѣло и употребилъ чаадаевскую статью какъ героическое средство: онъ хотѣлъ или «оживить свой дремлющій журналъ, или похоронить его съ честью» (Пыпинъ, Бѣлинскій, т. I., стр. 154).

Это глухое, ничѣмъ документальнымъ не подтвержденное, указаніе не только мало достовѣрно, оно даже не правдоподобно. Въ тѣ времена всякое намѣренное дерзновеніе наказывалось безконечно строго, и если Надеждинъ отдѣлался сравнительно легко, то именно потому, что всѣмъ было ясно, что тутъ умысла не было. Кромѣ того, нужно совсѣмъ забыть о реальномъ Надеждинѣ, чтобы даже на одну минутку допустить, что этотъ разсчетливѣйшій и осторожнѣйшій практикъ и карьеристъ былъ способенъ на такой безумный планъ. Да притомъ, тутъ даже и разсчета никакого не было, потому что въ тѣ годы, когда волна декабризма совершенно замерла, а настроеніе 40-хъ годовъ еще не начиналось, даже и спроса никакого не было въ обществѣ на оппозиціонное и запретное. Лучшимъ доказательствомъ можетъ служить то, что «Философическое письмо» первоначально взволновало и возмутило не административныя сферы, а общество, и сыръ-боръ разгорѣлся только тогда, когда изъ среды московскаго общества послѣдовалъ доносъ извѣстнаго Вигеля. Если, наконецъ, ознакомиться съ самимъ «письмомъ», то станетъ тоже вполнѣ яснымъ, что Надеждину эта очень умная и блестящая, хотя и не глубоко задуманная статья могла, конечно, показаться пикантной и способной оживить въ публикѣ интересъ къ журналу, во никакъ не чреватой такими послѣдствіями, какія она повлекла за собою. «Философическое письмо» Чаадаева есть только болѣе яркое подчеркиваніе той чрезвычайно распространенной въ 30-хъ годахъ мысли, что мы умственные нищіе и что у насъ пѣтъ никакой культуры. Новы у Чаадаева были только нѣкоторыя рѣзкости въ родѣ того, что мы такіе же христіане, какъ абессинцы, что источникъ нашихъ вѣрованій — растлѣнная Византія и др. Крайнее проявленіе односторонняго западничества, «Философическое письмо» не выдерживало критики въ своемъ стремленіи сдѣлать изъ 1000-лѣтней исторіи первостепеннаго народа полную tabula rasa. Письмо совершенно лишено исторической перспективы, въ немъ слишкомъ много стремленія непремѣнно подгонять всякую культуру подъ европейскій образецъ, и притомъ даже католическо-европейскій. Но все это, конечно, только парадоксальности большого и остраго ума, уже потому одному лишенныя всякаго оттѣнка чего-нибудь не только революціоннаго, но даже оппозиціоннаго, что въ нихъ общество не отдѣлялось отъ правительства. Но именно это-то и рѣшило судьбу статьи. Всѣ выходки противъ вашей некультурности (не исключая и «Литерат. Мечтаній» Бѣлинскаго) въ 30-хъ годахъ непремѣнно кончались мажорнымъ славословіемъ по адресу не только высшей власти, но даже отдѣльныхъ сановниковъ. А въ «Философ. письмѣ» никакого славословія не было и мрачная картина ничѣмъ не смягчалась. И вотъ вспомнили связи Чаадаева съ декабристами, да на бѣду оказалось, что цензоръ «Телескопа» — профессоръ и ректоръ Болдыревъ, слишкомъ хорошо зная ультра-благонамѣренное міросозерцаніе Надеждина, не боявшагося даже клички квасного патріота, пропустилъ статью не читая, и создалось цѣлое «дѣло».

Чтобы покончить съ этимъ эпизодомъ біографіи Надеждина и показать до чего онъ представляетъ собою полную случайность, отмѣтимъ еще, что «Философ. письмо» появилось въ срединѣ сентября 1836, а еще больше мѣсяца спустя, въ концѣ октября, Надеждинъ не чаялъ, не гадалъ объ ожидающей его участи и, извиняясь передъ подписчиками за неаккуратный выходъ журнала, заключалъ свои извиненія такимъ бодрымъ возгласомъ: «Сверхъ того, время еще впереди. Посвятивъ себя труду, издатель надѣется загладить прошедшее будущею неутомимою дѣятельностью. Man kann, was man will».

Почти около того же времени, въ 1835 г., оборвалась едва ли не самая блестящая сторона дѣятельности Надеждина — профессорская. Какъ и все, что связано съ духовною личностью его, это было нѣчто такое, что свѣтило, но не грѣло. А свѣтило, по первому впечатлѣнію, ослѣпительно. Воспоминанія большинства бывшихъ слушателей Надеждина о его лекціяхъ носятъ прямо восторженный характеръ. Одинъ изъ нихъ говоритъ, что «часы, проведенные имъ на этихъ лекціяхъ, принадлежатъ къ лучшимъ часамъ его жизни и воспоминаніе о нихъ онъ лелѣетъ въ своей памяти, какъ золотой сонъ». Станкевичъ нѣкогда говорилъ Константину Аксакову, что Надеждинъ «много пробудилъ въ немъ своими лекціями и что если онъ (Станкевичъ) будетъ въ раю, то Надеждину за то обязанъ». Ужъ на что уравновѣшенный человѣкъ Гончаровъ, но и онъ въ восторженномъ тонѣ говоритъ о лекціяхъ Надеждина.

Это очарованіе длилось, однако, не долго. Тотъ же Константинъ Аксаковъ, ни мало ни отрицая огромнаго впечатлѣнія, произведеннаго на студентовъ блестящими импровизаціями Надеждина, въ которыхъ университетское юношество чутко ловило «воздухъ мысли», вмѣстѣ съ тѣмъ удостовѣряетъ, что «молодое поколѣніе, съ жадностью и благодарностью обратившееся къ Надеждину, скоро увидѣли, что ошиблось въ своемъ увлеченіи. Надеждинъ не удовлетворилъ серьезнымъ требованіямъ юношей; скоро замѣтили сухость его словъ и собственное безучастіе къ предмету». Вотъ это-то «собственное безучастіе къ предмету» и есть причина того, что въ концѣ концовъ отъ всей дѣятельности Надеждина не осталось ничего прочнаго. Занимаясь всѣмъ, что въ данный моментъ подвертывалось, онъ съ такою же легкостью бросалъ «предметы» своихъ занятій, съ какою приступалъ къ нимъ. Богословъ, историкъ, археологъ, спеціалистъ по исторіи искусства, литературный критикъ, философъ, географъ, изслѣдователь раскола, наконецъ стихотворецъ и новеллистъ — онъ занимался всѣмъ и ничѣмъ, безъ глубокаго внутренняго влеченія и быстро охладѣвая. Профессорство ему надоѣло уже года черезъ три, и въ полномъ цвѣтѣ силъ, 31 года отъ рода, онъ беретъ для возстановленія своего здоровья не продолжительный отпускъ, а прямо выходитъ въ отставку и бросаетъ поприще, столь блистательно начатое и составляющее предметъ самыхъ пламенныхъ мечтаній для всякаго дорожащаго возможностью пропагандировать дорогія ему идеи.

Не трудно себѣ представить какое дѣйствіе должна была оказать катастрофа, разразившаяся надъ Надеждинымъ на достаточно гибкій и безъ того характеръ его: черезъ годъ онъ съумѣлъ уже вернуться изъ ссылки. Время, проведенное въ Вологодской губерніи, прошло въ работахъ, чрезвычайно для Надеждина подходящихъ: онъ написалъ для «Энцикл. лексикона» Плюшара около 100 статей но самымъ разнообразнымъ отраслямъ званія. Чего-чего тутъ не было. Вотъ уже подлинно de omni re scibile, aliisque rebus — во всѣмъ отдѣламъ церковной исторіи, по философіи, эстетикѣ, по древней исторіи, новой, русской, славистикѣ, по географіи, этнографіи современной и исторической, статистикѣ. Только съ литературной критикой покончилъ онъ завсегда. На это скользкое поприще, начатое съ такимъ блескомъ и трескомъ, Надеждинъ уже больше никогда не ступалъ, и этого одного совершенно достаточно, чтобы безъ всякаго колебанія лишить его совершенно къ нему неподходящаго титула учителя Бѣлинскаго. Раньше, чѣмъ внушить тѣ или другія идеи въ той или другой сферѣ умственной дѣятельности, надо же передать самую любовь къ предмету.

Уже въ 1842 г. недавній ссыльный, вернувшись изъ командировки на казенный счетъ за границу, становится редакторомъ оффиціальнаго «Журнала Мин. Внутр. дѣлъ». Этимъ оффиціально было установлено, что ссылка была простымъ недоразумѣніемъ. Со свойственною ему способностью работать ради того, чтобы работать, Надеждинъ весь отдался редакторскимъ корректурамъ. У Надеждина издавна была привычка перерабатывать статьи, которыя онъ печаталъ въ своихъ изданіяхъ, и дѣлать въ нихъ вставки, подчасъ огромныя. Весьма поэтому возможно, что нѣкоторыя фразы въ «Литер. Мечт.», очень уже шокирующія позднѣйшихъ читателей Бѣлинскаго, принадлежатъ въ дѣйствительности ретивому редактору. Въ «Жур. мин. Внутр. дѣлъ» эта редакторская переработка приняла колоссальные размѣры. Но свидѣтельству перваго (и единственнаго, впрочемъ) біографа его Савельева, «на каждую доставленную статью Надеждинъ смотрѣлъ какъ на сырой матеріалъ, который слѣдовало обработать, чтобы придать ему ученую и литературную форму. Не было въ журналѣ (исключая статьи, подписанныя именами извѣстныхъ авторовъ) ни одной страницы, которой бы не коснулось перо Надеждина, въ рукописи или корректурахъ, и какихъ корректурахъ! Типографія страшилась ихъ, потому что нерѣдко отъ поправокъ его не оставалось ни одного слова перваго набора. Новая корректура испытывала немного меньше поправокъ, и хотя бы присылали ему пятую или шестую корректуру того же листа, онъ все находилъ въ ней мѣста, требующія измѣненій».

Біографъ съ умиленіемъ отмѣчаетъ этотъ огромный редакторскій трудъ, — трудъ анонимный и незамѣтный. Онъ тутъ видитъ замѣчательное отсутствіе «авторскаго самолюбія» и заботу «лишь о достоинствѣ порученнаго ему журнала». Съ первымъ мы готовы согласиться, но отнюдь не со вторымъ. Въ связи съ общими свойствами характера, личнымъ и литературнымъ, Надеждина въ данномъ случаѣ слѣдуетъ усмотрѣть только основную черту его психологіи — отсутствіе глубокаго внутренняго интереса и работу изъ любви къ процессу работы. Всякій редакторскій трудъ вообще высокобезкорыстенъ, потому что никто его не замѣчаетъ. Но чтобы придти въ умиленіе, надо еще увѣренность, что трудъ не безцѣленъ. Умилительно, конечно, узнать, что на вершинѣ своей славы Салтыковъ столько работалъ надъ рукописями, что есть не мало писателей, очень хорошо писавшихъ въ «Отеч. Запискахъ» и прескверно въ другихъ журналахъ. Тутъ вполнѣ понимаешь и цѣнишь психологическіе мотивы редакторскаго труда. Ясно, что увлекало дѣло, что работа шла во имя высокой цѣли дать огромной аудиторіи хорошую умственную пищу. Но во имя чего можно было съ такою огромною затратою силъ редактировать никѣмъ не разрѣзаемый, никѣмъ не читаемый, никому не нужный «Жури. мин. Внут. дѣлъ»! И вотъ почему все дѣло тутъ — единственно въ глубочайшемъ индифферентизмѣ. Надеждину было рѣшительно все равно, чѣмъ бы ни заниматься. Во все онъ вносилъ одну и ту же огромную энергію, одинъ и тотъ же блескъ ума и знаній, но и одинъ и тотъ же внутренній холодъ, безъ малѣйшаго сожалѣнія мѣняя одну область знанія и дѣятельности на другую.