Вне жизни (Наживин) — ДО

I.

О. игуменъ дочиталъ послѣднюю корреспонденцію изъ провинціи, просмотрѣлъ отдѣлъ «смѣси», гдѣ разрѣшался вопросъ, есть ли обитатели на Марсѣ, и указывалось вѣрное средство отъ прыщей, затѣмъ скользнулъ глазами по объявленіямъ, зѣвнувъ, положилъ газету на столъ и пріятнымъ жирнымъ баскомъ запѣлъ вполголоса: «слава Тебѣ, Господи, слава Тебѣ!..» — точно благодаря Бога за все то, о чемъ ему только что разсказали корреспонденты «Свѣта». Потомъ онъ широко, сочно зѣвнулъ опять и, подойдя къ окну, запѣлъ потихоньку: «гласа-а-а-ми архангельскими», но вдругъ вспомнилъ, что онъ не прочелъ еще «Московскія Вѣдомости», которыя ему кто-то высылалъ безплатно. Взявъ газету и сорвавъ съ нея бандероль, онъ опять сѣлъ въ свое мягкое, покойное кресло и углубился въ чтеніе передовицы объ инородцахъ. Статья очень понравилась игумену: будучи горячимъ патріотомъ, онъ терпѣть не могъ никакихъ инородцевъ, козни которыхъ противъ Россіи выводили его изъ себя… Раньше о существованіи этихъ инородцевъ и ихъ козняхъ игуменъ и не зналъ ничего, — онъ былъ изъ крестьянъ и грамотѣ зналъ плохо, — но, попавъ въ настоятели, онъ пристрастился къ чтенію газетъ и, вслѣдствіе этого, возненавидѣлъ инородцевъ.

Тихо, уютно было въ этой чистой, свѣтлой, пахнущей ладономъ комнатѣ; тишина ея нарушалась лишь мѣрнымъ тиканьемъ старинныхъ часовъ за стѣной, воркованьемъ голубей на карнизѣ окна да шелестомъ газеты. Хорошо натертый полъ, лакированные столы и стулья, большая фарфоровая съ золотомъ кружка, изъ которой игуменъ пилъ чай, сдобныя булки въ проволочной корзинкѣ, — все это было какъ-то особенно чисто, все это блестѣло какимъ-то особеннымъ, самодовольнымъ, сытымъ блескомъ. И фигура игумена дополняла еще болѣе это впечатлѣніе сытости и довольства. Это былъ высокій, плотный, здоровый старикъ съ бѣлой, серебристой бородой, съ розовыми щеками, съ бѣлыми, пухлыми, «крупичатыми» руками. Въ прямой, жесткой складкѣ его нѣсколько большого рта сказывалась воля и умѣнье владѣть собой, маленькіе сѣрые глаза, прячущіеся за густыми сѣдыми бровями, говорили о природной хитрости, о томъ, что игуменъ былъ человѣкъ «не промахъ», человѣкъ «себѣ на умѣ». Одѣтъ онъ былъ въ желтоватый чесучовый подрясникъ, изъ-подъ котораго виднѣлись прочные, ярко начищенные сапоги, маленькая, изъ фіолетоваго бархата, шапочка украшала его сѣдую голову; на груди блестѣлъ золотой наперсный крестъ… Весь погруженный въ разсужденія газеты о необходимости уничтожить всѣхъ инородцевъ, игуменъ не слыхалъ, какъ въ дверь легонько постучали. Стукъ повторился.

— Господи Исусе Христе, Сыне Божій, помилуй насъ…

— Аминь, аминь… — нетерпѣливо отозвался игуменъ. — Входи, кто тамъ?

Въ комнату вошелъ, слегка прихрамывая, маленькій, сухенькій монашекъ. Это былъ о. Николай, «гостинникъ», лицо приближенное къ игумену, который любилъ его за сметку, за умѣнье обходиться съ богомольцами, за ловкое веденіе разныхъ хозяйственныхъ дѣлъ. О. Николаю было лѣтъ сорокъ пять; онъ долгое время былъ «рясофорнымъ», отговариваясь отъ постриженія въ монахи тѣмъ, что его «врагъ искушаетъ», что надо погодить. Никакихъ искушеній онъ, собственно, не зналъ, а выжидалъ такъ просто, изъ осторожности, боясь, какъ бы не прогадать; потомъ, взвѣсивъ все, убѣдившись, что не прогадаетъ, онъ рѣшился постричься. Теперь жизнь его текла тихо и мирно, безъ заботы о будущемъ: «паспортъ на спинѣ, хлѣбъ на головѣ» — о чемъ заботиться?.. Всегда тихенькій и елейный, послѣ постриженія о. Николай сталъ еще елейнѣе и, поднимая къ небу свои лисьи, острые, какъ два шила, глазки и поджимая свои сухія, тонкія губки, вздыхалъ о своихъ прегрѣшеніяхъ и повторялъ сокрушенно: «охъ, искушеніе»!.. Братія его не любила, звала кляузникомъ, выжигой, Іудой-предателемъ и осуждала его сребролюбіе и «гортаннобѣсіе». Вопреки монастырскому уставу, запрещающему монахамъ частную собственность, о. Николай усердно собиралъ «на чайки» съ посѣтителей: мало ли что можетъ случиться, — клобукъ вѣдь не гвоздемъ прибитъ… Впрочемъ, онъ не мало тратилъ изъ нихъ на конфекты, яблочную пастилу, печенье, варенье, — онъ былъ большой сластена.

— Ну, что тамъ? — спросилъ игуменъ о. Николая, торопливо дочитывая послѣднія хлесткія строчки объ инородцахъ.

— Да на счетъ брата Ивана все… — помолившись на иконы, отвѣчалъ о. Николай.

— Ну? — спросилъ игуменъ, оставляя газету.

— Да что!.. Искушеніе одно… Смущаетъ его врагъ и денно, и нощно; мятется духъ въ немъ…

— Молодъ, потому… — отвѣчалъ, зѣвая, игуменъ. — Юность есть время воскипѣнія въ человѣкѣ жизни и духовной, и тѣлесной… Что онъ опять тамъ?

— Да опять просится, чтобы вы дали ему какое другое послушаніе, хоть самую тяжелую работу, только чтобы при гостиницѣ не быть.

— Что такъ?

— Пыталъ я, не говоритъ… Просится только, чтобы ослобонить…

— Ну, пусть придетъ, я самъ поговорю съ нимъ.

— Слушаю… — отвѣчалъ о. Николай и, какъ-то особенно тонко, едва замѣтно улыбнувшись и потупивъ глазки, проговорилъ: — а вчера опять на подворьѣ исторія у насъ вышла…

— Ну?

— Ну, поѣхали мы съ о. экономомъ да съ братомъ Іоной въ городъ, на подворье, управились это съ дѣлами… да, я забылъ сказать: масло получено, какъ писали, а вина все нѣтъ. И чтой-то за народъ только, — хоть ты имъ голову всю разбей, говоримши… Искушеніе…

— Надо опять написать…

— Написалъ о. экономъ… Въ другомъ мѣстѣ, говоритъ, будемъ брать, ежели эдакъ дѣлать будете. Авось, послушаютъ… Да, такъ вотъ, управились мы съ дѣлами, приходимъ это на подворье, — какъ разъ къ трапезѣ. Ну, помолились Богу, сѣли… Вдругъ въ дверь стучатъ. Пошелъ Іона, отворилъ, — входитъ человѣкъ, оборванный весь, босой… Винищемъ такъ и разитъ… Изъ «стрѣлковъ»… Что нужно? — спрашиваю. Такъ и такъ, говоритъ, погибаю, спасите, говоритъ, — а голосъ эдакій хриплый, все нутро, видно, сжогъ человѣкъ. Какой помощи, говорю, просишь? Деньгами, говорю, такъ не прогнѣвайся… «Нѣтъ, говоритъ, дозвольте переночевать, угла никакого нѣтъ, изъ пришлыхъ я… А на улицѣ дождикъ… А потомъ въ монастырь возьмите, поработаю для Господа Бога хоть недѣльку, авось, дьявольское-то навожденіе и пройдетъ. Совсѣмъ спился, все потерялъ… И работу, и одежу, — все… Слесарь я, и хорошій. Поработаю для братіи, Христа ради, помолюсь, авось, и пройдетъ.» Это, говорю не въ моей власти, иди къ игумену, проси благословенія Ежели разрѣшитъ, такъ ладно, а то такъ не прогнѣвайся… «Ладно, говоритъ, къ игумену пойду. Только переночевать ужъ дозвольте на подворьѣ да закусить маленько, съ утра не ѣлъ»… Это, говорю, можно. Вотъ поѣдимъ мы, — а мы только за картошку взялись, — а тамъ и ты сядешь… И ночевать можно, — хоть въ сараѣ на сѣнѣ, или еще лучше въ передней; пожалуй, подпалишь сѣно-то… «Спаси васъ Господи», говоритъ… Вдругъ, гляжу, нашъ Іона нахмурился и покраснѣлъ весь, — просто какъ огненный: «Что онъ, говоритъ, собака, что ли, объѣдки-то ѣсть будетъ?..» А самъ и глазъ не поднимаетъ, въ мискѣ ложкой займается… «Чай, онъ, говоритъ, такой же человѣкъ, пусть ѣстъ съ нами»… Услыхалъ это босякъ, — «ничего, ничего, говоритъ, я обожду… не безпокойтесь»… Пошелъ и сѣлъ въ передней на лавочкѣ. Потомъ поѣлъ, проспалъ ночь, и сегодня ужъ къ полдню сюда прикатилъ. Благословенія поработать проситъ…

— Ну ихъ… — отвѣчалъ игуменъ. — Только грѣхъ отъ нихъ одинъ. Сработаетъ на грошъ, а соблазну не оберешься. Господь съ нимъ… Покормите его тамъ, да чтобы съ Богомъ и шелъ… Эдакъ-то лучше… А Іону… того… пожурю… Духу-то въ немъ больно много… Эдакъ добра не будетъ изъ парня…

— Непокорство, своеволіе… — вздохнулъ о. Николай. — Свою волю все творить охота. Забываетъ, гдѣ мы… О, Господи, прости наши великія согрѣшенія, яко благъ и человѣколюбецъ…

Игуменъ побарабанилъ пальцами по столу.

— Ну, больше ничего?..

— Кажись, ничего… — отвѣчалъ о. Николай, глядя въ сторону, и вдругъ, точно вспомнивъ, спохватился. — Да вотъ хотѣлъ я показать вамъ еще, батюшка… книги ему, Іонѣ, все носятъ. Господь его знаетъ, что онъ въ нихъ все ищетъ… Запретили вы ему въ книжницу-то нашу бѣгать, такъ вотъ теперь со стороны ладитъ все какъ бы достать… И эти вотъ тайкомъ хотѣли передать на подворьѣ, да я усмотрѣлъ и взялъ, — потому какъ безъ благословенія можно?..

— Ну-ка, что это тамъ за книги?

— А вотъ, поглядите… — отвѣчалъ о. Николай, вытаскивая изъ бездоннаго кармана своего старенькаго подрясника два объемистыхъ тома.

— «Отечественныя Записки»… — прочелъ вполголоса съ разстановкой о. игуменъ. — Гм… такъ. А это?.. Ишь ты, выдрано заглавіе-то… Кости человѣчьи все нарисованы… Господи батюшка, и кошачій шкилетъ!.. Ну, Іона!..

Изъ книги выскользнула маленькая, ярко раскрашенная брошюрка.

— Это еще что?.. — проговорилъ игуменъ, поймавъ ее. — «Очарованный замокъ»… это что же еще такое?… «или воля рока»… Ишь ты… Н-ну, Іона!..

— Дипломатъ… — покачалъ головой о. Николай. — Ему все знать нужно… Умственность разводитъ… Одолѣваютъ его врата адовы, поддается кознямъ врага человѣческаго…

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… — раздался за дверью старческій, шамкающій голосъ.

— Аминь, аминь… Ползи…

Въ комнату пролѣзъ тихонько маленькій старичокъ въ чистенькомъ подрясникѣ, желтый и прозрачный, точно вылѣпленный изъ воска. Это былъ о. Савва, прислуживающій въ игуменскихъ покояхъ. Въ комнатѣ сразу запахло кипарисомъ: этотъ тяжелый запахъ о. Савва вносилъ съ собою всюду.

— Господи Исусе Христе… — прошамкалъ онъ, крестясь на иконы. — Двое богомольцевъ пришли, батюшка… Благословенія просятъ, — одинъ поговѣть, а другой такъ, помолиться.

— Ну, что же, пусть войдутъ… — отвѣчалъ игуменъ, — а ты, о. Николай, иди по своимъ дѣламъ… Иванъ чтобы ко мнѣ пришелъ… И Іона тоже… Хоть чрезъ часъ… А книжки оставь, положи вонъ тамъ на столъ…

Въ комнату вошли, въ сопровожденіи воскового старичка, двое богомольцевъ. Одинъ изъ нихъ былъ высокій, представительный, необыкновенно опрятный мужчина въ черномъ сюртукѣ, уже пожилой, другой — скромно одѣтый молодой человѣкъ съ хохолкомъ чибиса на макушкѣ, придававшемъ ему видъ какой-то необыкновенно постной кротости. Представительный мужчина положилъ на столикъ свою фуражку «съ гвоздемъ», увѣренно подошелъ подъ благословеніе и поцѣловалъ воздухъ надъ рукой игумена; постный юноша, подойдя, набожно подставилъ руки, какъ будто ожидалъ, что изъ игумена сейчасъ потечетъ ему въ руку струя воды; получивъ благословеніе, онъ запечатлѣлъ на пухлой рукѣ пастыря сочный поцѣлуй.

— Милости просимъ, присаживайтесь… — пригласилъ игуменъ гостей и вдругъ обратился къ восковому старичку: — Что же это ты, о. Савва, клеенку-то старую все стелешь, а? Нехорошо при гостяхъ-то…

— Да, батюшка, новой-то нѣту… Ну, и стелю старую… — добродушно отвѣчалъ о. Савва. — Ужъ не взыщи на старикѣ…

— Купилъ бы, коли нѣту…

— А купилъ бы, да «купилъ» то нѣту… Хе-хе-хе… Вотъ развѣ благодѣтели пожертвуютъ что старичку?

Молодой человѣкъ слегка покраснѣлъ и, какъ бы не слыхавъ ничего, началъ разсматривать висѣвшую въ простѣнкѣ картину «Іаковъ и Исавъ». По геморроидальному, желтому лицу господина въ сюртукѣ скользнула неуловимая гримаса неудовольствія, но онъ досталъ трехрублевку и подалъ старику, проговоривъ съ нѣкоторымъ холодкомъ въ голосѣ:

— Вотъ вамъ, отецъ…

— Вотъ спаси васъ Господи, благодѣтель… — расцвѣлъ старикъ. — Пошли вамъ Царица Небесная всякаго благополучія… — Вотъ мы и съ клеенкой теперь… Спаси васъ Господи…

— Пожалуйста, пожалуйста… — нѣсколько менѣе холодно отвѣчалъ господинъ.

— Вотъ какой ты у меня, о. Савва… — запротестовалъ легонько игуменъ. — Не надо такъ посѣтителей безпокоить…

— Да я что же?.. Я не для себя, для обители святой попросилъ… — отвѣчалъ о. Савва. — Для обители не грѣхъ… Спаси васъ Царица Небесная, что не оставляете насъ, грѣшныхъ…

И, низко поклонившись посѣтителямъ, о. Савва потихоньку выползъ изъ комнаты, довольный этимъ новымъ успѣхомъ своей клеенки, неизмѣнно выдвигавшейся на сцену всякій разъ, какъ въ игуменскихъ покояхъ являлся гость поважнѣе…

— Издалека изволите быть? — освѣдомился о. игуменъ у господина. — Впрочемъ, что же это я — съ чего начинаю?.. Чайку не угодно-ли выкушать по стаканчику?

— Съ удовольствіемъ… — съ сознаніемъ собственнаго достоинства отвѣчалъ корректный господинъ.

— И вы, молодой человѣкъ?

— Хм… — откашлялся тотъ. — Благословите, батюшка…

О. игуменъ позвонилъ и приказалъ вошедшему служкѣ подать чаю.

— Издалека изволите быть? — повторилъ онъ свой вопросъ, гладя наперсный крестъ.

— Изъ Петербурга… Служу по министерству народнаго просвѣщенія… Инспекторъ гимназіи… — отвѣчалъ господинъ съ достоинствомъ. — Усталъ, знаете, нѣсколько послѣ зимы, ну, и вздумалъ немножко прокатиться, провѣтриться… Обыкновенно я ѣзжу на Кавказъ, на воды, но… надоѣло… Шумъ, суматоха, знаете, бабы эти…

Игуменъ легонько кашлянулъ въ руку, потомъ, какъ ни въ чемъ ни бывало, опять сталъ гладить крестъ.

— Ну, махнулъ рукой, — поѣду въ монастырь куда-нибудь, помолюсь… — продолжалъ господинъ, холодность и чопорность котораго все болѣе и болѣе исчезала по мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ. — Услыхалъ это преосвященный Михаилъ… пріятели мы съ нимъ… «Вотъ, говоритъ, и отлично! Поѣзжай, говоритъ, въ Кулмозерскій монастырь, къ отцу Герасиму, свези ему поклонъ отъ меня»…

— А-а!.. Спаси васъ Господи… — улыбнулся игуменъ. — Какъ же, какъ же, пріятели… Ну, а вы откуда?.. — спросилъ было онъ изъ вѣжливости постнаго молодого человѣка, но господинъ въ сюртукѣ продолжалъ громко и увѣренно, не останавливаясь ни на минуту:

— Да… отвези, говоритъ, поклонъ о. Герасиму… Что-жъ, говорю, можно… Потому усталъ, знаете, за зиму, жена къ роднымъ въ Москву уѣхала, сынъ въ Китаѣ все… Морякъ онъ… Хотя подъ Таку и не былъ, но всетаки нѣсколько хунхузовъ поймалъ… за косу — ха-ха-ха!.. Понюхалъ пороху, — какъ же!..

О. игуменъ терпѣливо слушалъ, гладя крестъ и улыбаясь. Молодой человѣкъ сидѣлъ, не мѣняя позы, и только изрѣдка поправляя воротничекъ и галстухъ, все съѣзжавшіе на сторону безъ всякой видимой причины. На его костистомъ, точно вымазанномъ постнымъ масломъ, безусомъ лицѣ, была написана необыкновенная кротость и умиленіе, словно онъ слушалъ не разсказъ о хунхузахъ, а самую душеспасительную проповѣдь.

— …Ну, такъ жена въ Москвѣ, сынъ въ Китаѣ, одному скучно… — продолжалъ совсѣмъ повеселѣвшій господинъ задушевнѣйшимъ тономъ, точно онъ говорилъ съ самыми близкими, старинными пріятелями. — Махну-ка, думаю, въ монастырь куда-нибудь, Богу помолиться… Вонъ ужъ въ бородѣ-то сѣдина — ха-ха-ха… Д-да-съ… И преосвященный одобрилъ: пора и о душѣ подумать, говоритъ, не все по Кавказамъ этимъ за дѣвочками бѣгать…

Игуменъ опять легонько кашлянулъ въ руку, положилъ нога на ногу, поправилъ подрясникъ и продолжалъ слушать.

— Чудакъ онъ!.. — воскликнулъ весело господинъ. — А пріятели — у-у, водой не разольешь!.. Хотя часто споримъ, — на счетъ Бога Саваоѳа все… Я говорю, что изображать Его, на иконахъ, то есть, нельзя, потому что Онъ не жилъ въ человѣческомъ образѣ, а преосвященный говоритъ: можно… Какъ же, говорю, можно, сами посудите? Вѣдь онъ духъ!.. А какъ же вы изобразите духъ? Ну? Христа и Богоматерь изображать можно, потому что они жили, а Его нельзя…

— Д-да, всяко бываетъ, всяко бываетъ… — громко проговорилъ игуменъ. — А вы что же лимончика?.. Это для здоровья хорошо, читалъ я…

И, тотчасъ же, чтобъ не дать г. инспектору продолжать свои разсказы, онъ громко обратился къ постному молодому человѣку, слушавшему господина съ благоговѣйнымъ, сосредоточеннымъ выраженіемъ на лицѣ.

— Хм… Хм… Я изъ Костромы, батюшка… — смиренно отвѣчалъ тотъ. — Благословите поговѣть у васъ, батюшка, и пріобщиться св. Таинъ Христовыхъ…

— Богъ благословитъ, Богъ благословитъ… — сказалъ игуменъ. — Это дѣло хорошее… Что же, часто вы посѣщаете обители?..

— Какъ же, батюшка… Богъ сподобилъ почти во всѣхъ побывать…

— Хорошее дѣло, хорошее дѣло… Были и у святителя Николы Черноборгскаго?..

— Былъ, батюшка, въ прошломъ году…

— А-а!.. Ну, какъ о. Авва здравствуетъ?

— Ничего, слава Богу, здоровъ… Жаловался немножко на ревматизмы, да такъ только, слегка…

— И о. Михѣя знаете?.. Онъ отъ насъ туда перешелъ…

Молодой человѣкъ, сынъ состоятельнаго подрядчика каменщика, не взлюбившаго его почему-то, зналъ не только о. Михѣя, но и о.о. Пафнутія, Симеона, Петра, Автонома, Исидора, Ѳеогноста, зналъ всѣхъ настоятелей, іеромонаховъ, дьяконовъ, зналъ, въ какомъ состояніи находятся теперь ихъ здоровье, голоса, зналъ ихъ доходы, достоинства, слабости, — словомъ, зналъ все обо всѣхъ русскихъ монастыряхъ отъ Соловковъ до Новаго Аѳона. Инспекторъ былъ пораженъ; игуменъ тоже не безъ удивленія глядѣлъ на постнаго молодого человѣка…

Оправившись отъ своего изумленія и покончивъ со стаканомъ остывшаго чая, господинъ опять началъ было съ увлеченіемъ разсказывать о своемъ посѣщеніи о. Ивана Кронштадтскаго, но игуменъ рѣшительно всталъ и, подойдя къ окну, побранилъ непостоянство майской погоды, а потомъ взглянулъ на часы и воскликнулъ:

— Э-э, да время-то вонъ сколько!.. Скоро и къ вечернѣ заблаговѣстятъ… Пора собираться… И вы, чай, помолиться пойдете?..

Гости догадались и поблагодарили за угощеніе.

— Во славу Божію… — отвѣчалъ игуменъ и благословилъ ихъ, одного — поговѣть, другого — просто помолиться…

Гости ушли.

«Гласами архангельскими…» — запѣлъ о. игуменъ, развертывая снова «Московскія Вѣдомости». — Эй, кто тамъ?.. Уберите-ка посуду…

Ударили къ вечернѣ…

II.

— Батюшка, благослови къ вечернѣ сходить… — тихо проговорилъ братъ Иванъ, не поднимая глазъ.

Лисьи глазки о. Николая быстро осмотрѣли, точно ощупали его хмурое лицо, его пышные темнозолотистые волосы, выбивавшіеся упругими кольцами изъ-подъ черной шапочки, всю его молодую, стройную и сильную фигуру, которая теперь казалась какой-то надломленной, придавленной.

— Что-жъ… Богъ благословитъ… — отвѣчалъ «гостинникъ». — Иди… А послѣ пройдешь къ отцу игумену… Поговорить съ тобой онъ хочетъ…

— Слушаю, батюшка…

И Иванъ пошелъ по длинному корридору, сопровождаемый пытливымъ взглядомъ о. Николая.

Медленно, какъ очень уставшій человѣкъ, Иванъ спустился съ лѣстницы и пошелъ прекрасной березовой аллеей къ собору, главы котораго сверкали надъ зеленымъ моремъ молодой ароматной листвы. Пройдя соборными воротами, на которыхъ съ одной стороны былъ изображенъ ангелъ «вписующій имена всѣхъ входящихъ въ храмъ», а съ другой, точно для того, чтобы устранить всякую возможность ошибки перваго ангела, ангелъ «вписующій имена всѣхъ выходящихъ изъ храма», братъ Иванъ поднялся по широкой каменной лѣстницѣ паперти и вошелъ въ храмъ. Яркое весеннее солнце врывалось въ открытыя окна церкви вмѣстѣ съ пѣніемъ птицъ и ароматомъ лѣса и зажигало безчисленные огни на золотѣ иконостаса и на вѣнцахъ святыхъ, неподвижные лики которыхъ сурово смотрѣли на Ивана сквозь голубоватыя волны кадильнаго дыма, осыпанныя золотою пылью солнечныхъ лучей.

Иванъ шелъ сюда не затѣмъ, чтобы молиться: его не тянуло теперь къ молитвѣ, — а только затѣмъ, чтобы отдохнуть отъ суеты и шума гостиницы, чтобы побыть одному. Но знакомые звуки пѣснопѣній сразу тронули его душу и пробудили въ ней желанье забыть въ молитвѣ свою боль, тоску и грѣховные помыслы… Поднявъ глаза на суровый ликъ Спасителя, братъ Иванъ сосредоточилъ на немъ всю свою мысль, все чувство, все существо и горячо, безъ словъ повторялъ въ душѣ: «Господи, спаси меня… Помоги мнѣ, Господи… Спаси меня…» Душа его горѣла, какъ въ огнѣ, къ горлу подступали слезы и, мѣшая дышать, съ болью рвались наружу…

— Господи, помоги… Прости меня грѣшнаго…

И вдругъ среди торжественныхъ звуковъ хора братъ Иванъ ясно различилъ знакомые звуки, чистые, какъ серебро, и полные какой-то непонятной и сладкой тоски… Тише… тише… Вотъ и совсѣмъ замерли…

Иванъ сдѣлалъ надъ собой усиліе, чтобы не слышать болѣе эти отравленные, льющіеся, какъ серебро, звуки, опять всей душой устремился онъ туда, гдѣ среди золота, дорогихъ каменьевъ, куренья фиміама возсѣдалъ на тронѣ Христосъ, опять онъ молился Ему, прося простить его, помочь ему, исцѣлить…

«Свѣте тихій святыя славы…» — стройно запѣлъ хоръ, и красивые звуки вечерняго гимна, заливая блещущую церковь, таяли въ лучахъ солнца и ароматѣ молодой весны, Могучей волной поднялся въ груди Ивана какой-то восторженный, полный рыданій порывъ и, захвативъ всю его душу, понесъ ее туда, вверхъ, гдѣ распростеръ навстрѣчу людямъ свои объятія Богъ-Саваоѳъ съ бѣлымъ голубемъ на груди, туда, въ куполъ, превращенный прорывающимися сквозь цвѣтныя стекла лучами солнца въ блещущее предверіе рая!.. Выше, выше…

Тихіе, тоскливые звуки, умирающіе вдали…

Больно рванулось опять сердце. Нѣтъ, забыть нельзя… Вонъ, вонъ звенятъ они, льются, зовутъ, умираютъ… А вотъ и она… Глаза голубые, голубые… свѣтятся и мигаютъ, какъ двѣ звѣздочки… И опять ея одинокая пѣсня… И все кончилось… Нѣтъ, не все, — вонъ тѣ глаза… Какъ они грѣютъ, ласкаютъ, сколько въ нихъ свѣта, счастья!..

И огни церкви, и суровые лики святыхъ, и прекрасные звуки, — все потонуло въ боли раненаго сердца и въ этой щемящей холодной тоскѣ. Иванъ не могъ болѣе оставаться здѣсь, ему хотѣлось вонъ, убѣжать куда-нибудь, спрятаться съ головой, чтобы никто не видѣлъ, и рыдать сухими злобными рыданьями безъ слезъ, какъ онъ рыдалъ эту ночь, и ту, и ту, въ своей кельѣ, озаренной кроткимъ свѣтомъ лампады… И никто не слыхалъ его рыданій, никто не пришелъ къ нему… Все спало — только пѣсня тосковала и звенѣла вдали, да среди радужныхъ круговъ темноты плавали предъ нимъ голубыя, теплыя звѣзды…

И, забывъ о молитвѣ, онъ стоялъ сумрачно, съ захолодавшей душой, глядя въ какую-то черную, холодную пустоту. Мысль, не имѣя силъ подняться въ небо, равнодушная, блуждала по храму, останавливаясь зачѣмъ-то на всякихъ мелочахъ, которыя были совсѣмъ не нужны Ивану. Онъ смотрѣлъ, какъ молится молодой, красивый купецъ, стоя на колѣняхъ и плавно, — точно на хорошихъ эластичныхъ пружинахъ, — кланяясь въ землю. Купецъ шепталъ слова молитвы, и бѣлокурая, пушистая борода его легонько вздрагивала… Вонъ стоитъ постный молодой человѣкъ съ хохолкомъ; онъ склонилъ головку на бокъ и какъ-то особенно набожно потряхиваетъ ей, то закрывая глаза, то устремляя ихъ въ куполъ. Какая-то чернушка стоитъ рядомъ съ нимъ и быстро, быстро крестится, точно боясь, что ея молитва не успѣетъ дойти по назначенію въ свое время… А вонъ блеститъ стекло, подъ которымъ хранятся частицы мощей многочисленныхъ святыхъ, крошечные кусочки желтыхъ ноздреватыхъ костей… Вотъ чернушка подошла къ нимъ и набожно приложилась къ стеклу… А вонъ братъ Іона стоитъ, грустный какой-то, убитый. И не молится… Думаетъ о чемъ-то.

Даже не перекрестившись, Иванъ вышелъ изъ церкви, сопровождаемый недоумѣвающими взглядами братіи.

Но куда идти? Въ келью — нельзя, о. Николай увидитъ, въ гостиницу — не можетъ онъ, противно ему тамъ все… Пойти въ лѣсъ?.. На озеро? Вонъ какъ оно блеститъ… Тоже голубое…

— Что же, пошелъ въ церковь, а, вмѣсто того, стоишь да озеромъ любуешься?.. — услыхалъ онъ гдѣ-то далеко, далеко голосъ о. Николая.

Иванъ вздрогнулъ.

— Я только сейчасъ вышелъ… — пробормоталъ онъ, приходя въ себя, но не поднимая глазъ, точно боясь выдать то, что дѣлалось у него въ душѣ.

— Такъ иди къ отцу игумену…

— Сейчасъ пойду…

— Ой, не сдобровать тебѣ, братъ Иванъ!.. — проговорилъ о. Николай. — Осиливаетъ тебя врагъ рода человѣческаго… Поддаешься ты кознямъ его окаяннымъ… Ой, смотри…

Не отвѣтивъ ничего, Иванъ медленно, точно чрезъ силу, пошелъ къ игумену, бѣлый флигель котораго виднѣлся въ сторонѣ, надъ озеромъ, среди развѣсистыхъ березъ и величавыхъ, столѣтнихъ сосенъ, облитыхъ золотомъ задумчиваго и тихаго вешняго вечера.

О. Савва тотчасъ же доложилъ о немъ игумену и, проговоривъ обычное «во имя Отца и Сына»… — Иванъ вошелъ въ свѣтлое, чистое, пахнущее зальце игумена, который только что покончилъ съ «Кормчимъ».

— Ну, ты опять тамъ завелъ… — проговорилъ игуменъ, позѣвывая: усталъ онъ читать да сидѣть на одномъ мѣстѣ. — Чего ты еще просишь?

— Благословите на какое-нибудь другое послушаніе, батюшка… — тихо отвѣчалъ Иванъ.

— Ну, вотъ… Какое же это будетъ послушаніе, ежели ты будешь мѣнять ихъ каждый день? Былъ у меня — не понравилось, перевели въ гостиницу, — опять тоже… Послушаніе — значитъ, ты все долженъ исполнять, къ чему бы тебя ни приставили…

— Да вѣдь я не работы боюсь… — отвѣчалъ Иванъ. — Хоть въ кузницу поставьте, хоть въ поле, все равно… Мнѣ потрудиться желательно…

— Потрудиться… Вотъ ты и трудись… Самый большой трудъ для инока — послушаніе, смиреніе воли своей. Ты здѣсь не для того, чтобы творить свою волю, но волю пославшаго тя… Что уставъ-то говоритъ? «Послушаніе для инока — паче поста и молитвы»… Паче поста и молитвы — вонъ какъ!.. Только чрезъ послушаніе человѣкъ и спасенъ можетъ быть, а не чрезъ гордыню… Вотъ разъ было, — жилъ въ лѣсу старецъ одинъ, пустыннолюбецъ, и спасался; и приходитъ къ нему юношъ одинъ, чтобы, значитъ, спастись вмѣстѣ съ нимъ въ пустынѣ. А тотъ и говоритъ ему: трудный, дескать, это подвигъ, ибо мѣсто сіе зѣло скорбно есть, и пребывающій въ немъ тѣсное и скудное житіе проходитъ; ты же юнъ сый, говоритъ, мню, яко не можеши терпѣти на мѣстѣ семъ. А юношъ и говоритъ: благослови, отче. Съ Божьей помощью, дескать, надѣюсь преодолѣть… Ну, принялъ его отшельникъ въ свой скитъ. На другое утро призвалъ его и говоритъ: иди, говоритъ, въ огородъ капусту садить, только сади ее не такъ, какъ въ мірѣ садятъ, а кочнемъ вверхъ. Вышелъ отъ него юношъ, да и стоитъ: «какъ это, дескать, такъ: кочнемъ вверхъ? Рехнулся, должно, старикъ… Изгажу я эдакъ все дѣло… Надо вернуться, сказать ему»… Ну, вернулся, — «не такъ, дескать, отче, ты сказалъ мнѣ»… Посмотрѣлъ на него старецъ святый… «Не готовъ ты, говорить, для подвига иноческаго, потому волю ты свою не умертвилъ еще… Иди, говоритъ, въ міръ, оставь тамъ волю свою, тогда и приходи»… И прогналъ его… Видишь, какъ послушаніе-то считается…

Склонивъ голову, Иванъ молча слушалъ, но его ничуть не интересовало то, что говорилъ настоятель. Игуменъ же, глядя на склоненную, надломленную фигуру послушника, думалъ, что это раскаяніе говоритъ въ немъ, совѣсть его укоряетъ. И, довольный произведеннымъ эффектомъ, онъ продолжалъ, поглаживая бархатныя ручки кресла:

— А то вотъ въ другой разъ какъ было дѣло… какъ самъ Богъ… самъ Богъ!.. чудесно показалъ, что послушаніе для него, батюшки, дороже всего въ инокѣ. Шелъ разъ одинъ старецъ со своимъ ученикомъ берегомъ озера. И вдругъ поднялась на озерѣ буря… И видитъ старецъ — человѣкъ въ волнахъ погибаетъ… «Смотри, говоритъ онъ, это ученику-то, вотъ человѣкъ тонетъ посреди озера. Поди, говоритъ, спаси его…» А буря — просто ужасти, волны такъ и ходятъ… «Си, отче честный», говоритъ инокъ… Перекрестился да съ берега — прыгъ!.. Прошло нѣсколько времени, возвращается на берегъ со спасеннымъ, только — глядь, что за чудо: вся одежа на немъ сухая! Какъ это такъ, говоритъ? «А такъ, отвѣща ему старецъ… Ты и не замѣтилъ, чадо, что ты по водѣ-то, яко по суху прошелъ; а потому и не замѣтилъ, говоритъ, что творилъ не свою волю, а волю пославшаго тя…» Видишь, что значитъ послушаніе? По водѣ, яко по суху… А тебѣ то не нравится, да это не хорошо… Смирять свою волю ты долженъ… Своя воля — пагуба для человѣка…

— Я свою волю не творю, батюшка, — тихо отвѣчалъ Иванъ. — Я остаюсь въ послушаніи, только… силъ моихъ нѣтъ… Самую тяжелую работу дайте мнѣ, а тамъ… не могу… Благословите на другое послушаніе…

Игуменъ нахмурился, видя, что его увѣщеванія не произвели никакого дѣйствія. Согласиться на просьбу послушника ему не хотѣлось, это было бы похоже на слабость, и не исполнить просьбы тоже не хотѣлось — пожалуй, натворитъ еще чего… Въ эту пору, въ молодости-то, у многихъ такъ бываетъ: смущаетъ ихъ дьяволъ, манятъ ихъ къ себѣ красная міра сего. А выйдетъ что — слухи всякіе пойдутъ, братіи соблазнъ,

— Во имя Отца и Сына… — раздалось за дверью.

— Аминь, аминь, входи…

Дверь отворилась и въ комнату вошелъ Іона, молодой, лѣтъ тридцати монахъ изъ «рясофорныхъ».

— Вотъ еще одинъ… — проворчалъ игуменъ. — Искушеніе только одно съ вами…

И обращаясь къ Ивану, онъ проговорилъ:

— Ну, если ужъ ты, правда, потрудиться такъ хочешь, то, изъ снисхожденія къ тебѣ; изъ любви, — потому ты выросъ въ обители, — я, пожалуй, переведу тебя изъ гостиницы. Но только помни, это будетъ въ послѣдній разъ… Понялъ?

— Понялъ, батюшка… Спаси васъ Господи… — поклонился Иванъ.

— То-то «спаси Господи»… На это вы всѣ мастера, а на дѣло-то. и нѣтъ васъ… — отвѣчалъ игуменъ. — Одинъ все бѣгаетъ съ мѣста на мѣсто, а другой въ книжку все смотритъ да… старшихъ конфузитъ…

Іона потупился.

— Ну, а ты что вчера настроилъ на подворьѣ? — спросилъ его настоятель. — Развѣ это твое дѣло вмѣшиваться, а?

Іона покраснѣлъ слегка и поднялъ глаза на игумена.

— Что же, я ничего дурного не сдѣлалъ, батюшка, — отвѣчалъ онъ. — Я только сказалъ, что… зачѣмъ человѣкомъ гнушаться? Можетъ, онъ лучше насъ… Пусть бы онъ съ нами и поѣлъ… Весь ободранный, голодный, руки дрожатъ… Господь Іисусъ Христосъ училъ…

— Іисусъ Христосъ, Іисусъ Христосъ… — перебилъ игуменъ. — Іисусъ Христосъ училъ смиренію, а ты старшимъ не покоряешься, все тебѣ вездѣ нужно… Твое дѣло не разсуждать, а дѣлать то, что тебѣ приказываютъ. Молодъ ты еще старшихъ-то учить…

— Я думалъ…

— Вотъ видишь, видишь, какъ гордыня-то въ тебѣ говоритъ!.. — воскликнулъ игуменъ, быстро вставая съ кресла. — Видишь, какъ тебя лукавый-то мутитъ!.. Чѣмъ бы слушать, чему тебя старшіе учатъ, ты въ разговоры, оправдываться тебѣ надо. А ты долженъ молчать… и правъ ты, а смолчи, да со смиреніемъ, безъ злобы смолчи… Вотъ тогда ты будешь инокъ… А это что…

Іона молчалъ.

— Иди-ка сюда вотъ, читай, что тутъ написано… — сказалъ игуменъ, тыкая пухлымъ пальцемъ въ одно изъ многочисленныхъ поученій, висѣвшихъ на стѣнѣ между портретами государей, монастырскими видами и разными картинами изъ священнаго писанья, — очень неважными, но въ солидныхъ золотыхъ рамахъ.

Іона подошелъ.

— Я читалъ это, батюшка… Знаю…

— А-а, видишь, какъ тебя отъ душеспасительнаго-то отвращаетъ, видишь, какъ въ тебѣ бунтуетъ врагъ-то!.. Небось, въ книжку смотрѣть, такъ сейчасъ бы, а тутъ нѣтъ, не нравится… — воскликнулъ игуменъ. — И знаешь, да читай!.. И Иванъ послушаетъ. Потому гордыни, злобы въ васъ много, смута въ душѣ великая и темнота… А вы, вмѣсто того, чтобы прибѣгнуть къ Богу со смиреніемъ, врачевать себя, вы все на дыбы!.. Ну, читай, читай, что тамъ написано…

Сдвинувъ слегка брови, полный ничѣмъ непобѣдимаго сознанія, что все это не нужно, все это лишнее, сознанія, внушавшаго ему почти отвращеніе къ тому, что онъ дѣлалъ, Іона хмурымъ, равнодушнымъ голосомъ началъ:

— «Духовная аптека на пользу всѣмъ человѣкомъ. Старецъ нѣкій пріиде во врачебницу и вопроси врача: есть-ли таковые зеліе, еже врачевало бы болѣзни душевныя или грѣхи»?

— Есть… — увѣренно отвѣчалъ игуменъ, переводя глаза съ Ивана на Іону, какъ бы ожидая, какой эффектъ произведетъ на нихъ отвѣтъ врача. — Ну, смотри, что врачъ говоритъ…

— «Врачъ же отвѣща»…

— Да… — подтвердилъ игуменъ, точно подчеркивая авансомъ отвѣтъ врача.

— «Есть»…

— Видишь: есть… — авторитетно вставилъ игуменъ.

— «…пріиди и возьми корень послушанія…

— Видишь? — многозначительно проговорилъ игуменъ, обращаясь къ Ивану. — Послушаніе прежде всего…

— „…и правды листвія, цвѣтъ красоты или чистоты душевныя и тѣлесныя, плодъ добрыхъ дѣлъ и изотри въ сосудѣ сокрушенія сердечнаго, просѣй въ рѣшетѣ разсужденія, прилей воды отъ слезъ молитвенныхъ и раствори горнило покаянія; потомъ воспламени себя божественною любовію, вложи въ горнило ничтожество или смиреніе и, усоливъ себя солію братолюбія, отверзай щедрую руку къ милостынѣ, юже да твориши въ тайнѣ. Егда же все то уготовится чрезъ огнь вѣры и благодати, употребляй съ пользою, тогда будеши здравъ“…

— Ну, вотъ… Выучите вотъ оба все это наизусть да и исполняйте… — сказалъ игуменъ. — Тогда… тогда и будеши здравъ… А то это что?.. Развѣ такъ живутъ иноки?.. И ты, Иванъ, долженъ помнить, что обители ты вѣчно, по гробъ жисти, обязанъ… Не возьми тебя она, можетъ, тебя бы и на свѣтѣ не было, давно померъ бы съ голоду… Должонъ чувствовать…

Иванъ, потупившись, молчалъ.

— Ну, хорошо ужъ… Идите съ Богомъ… — сказалъ игуменъ. — Да смотри, Иванъ, помни, что сказано… Больше потачекъ не будетъ… И ты тоже… оставь свои книжки-то… Не къ лицу это иноку… Твое дѣло: трудись да перебирай лѣстовку… Мудрствованье-то до добра не доведетъ…

Іона промолчалъ.

Игумена утомила эта бесѣда. Считая, что долгъ пастыря имъ теперь исполненъ, онъ проговорилъ опять, опускаясь въ кресло:

— Ну, ступайте съ Богомъ… Чай, ужъ къ трапезѣ звонили…

Иванъ и Іона, низко поклонившись, вышли.

— „Спаси, Го-осподи, люди твоя-а-а…“ — запѣлъ игуменъ, берясь за „Спутника Здоровья“…

Но тотчасъ же онъ отложилъ журналъ и сѣлъ писать письмо къ одной изъ своихъ почитательницъ, богатой московской купчихѣ, которая спрашивала его, какимъ способомъ ей лучше всего спастись… По его мнѣнію, лучшимъ способомъ было какъ разъ то, что рекомендовала „Духовная аптека“…

III.

— Гдѣ ты все пропадаешь? — сердито воскликнулъ о. Николай, увидя вошедшаго въ трапезную Ивана. — Искушеніе!.. Тутъ надо гостей кормить, а его нѣтъ…

— Я у о. игумена былъ…

— У о. игумена, у о. игумена!.. Не разорваться мнѣ тутъ одному… Охъ, Господи, батюшка милосердный… Пра-аво.... Поди звони…

Иванъ взялъ стоявшій на окнѣ колокольчикъ и, выйдя въ корридоръ, началъ звонить.