За Дунаем (Максимов) — ДО

ЗА ДУНАЕМЪ.

(Изъ воспоминаній о войнѣ).

Вотъ пошелъ уже третій годъ со времени начала славянской распри. Мы дождались конца кровавой драмы. Всѣ мы находимся подъ свѣжими впечатлѣніями минувшаго кровопролитія… Ужасъ и смерть — повсюду смерть и ужасъ!.. ужасъ и смерть впродолженіи цѣлыхъ двухъ лѣтъ!.. Голова кружится, грудь сдавлена, духъ захватило, въ вискахъ стучитъ, въ ушахъ барабанный бой, гудящая въ воздухѣ граната, вопли разоренныхъ болгаръ и нашихъ вдовъ и сиротъ, дикій шумъ, ревъ, пальба, звяканье штыковъ, сабель, ржанье лошадей, стоны, крики, команда, восклицанія, предсмертный хрипъ — и все это сливается въ одинъ общій хаосъ. Въ разстроенномъ воображеніи рисуется рядъ ужаснѣйшихъ картинъ: то намъ кажутся полуобнаженные люди, разбросанные по полямъ битвы, надъ которыми носятся свинцовыя тучи… человѣческія руки, ноги валяются, какъ щепки, и лакомятъ собою хищныхъ птицъ и собакъ; то намъ представляются на Балканахъ фигуры окоченѣвшихъ людей; то мы видимъ на Шипкѣ обезглавленные трупы, съ конвульсивно застывшими руками въ тотъ моментъ, когда раненому хотѣлось вырвать ножъ изъ рукъ убійцы; то отрѣзанныя головы, съ багровыми пятнами на щекахъ и на лбу, катятся какъ мячики, внизъ подъ шипкинскую гору…

Таковы впечатлѣнія войны, таковы ея ужасы.

Въ дополненіе этой картины: моръ гуляетъ по лазаретамъ и коситъ жизнь тѣхъ людей, которые еще, благодаря счастливому случаю, избѣгли смерти или увѣчій на полѣ битвы. Этотъ моръ уже дерзко ворвался въ предѣлы нашего отечества.

Утомленные и иступленные послѣдствіями войны, мы окончательно теряемъ подъ собою почву, и одна только мысль коломъ засѣла въ наши головы: когда же наступитъ конецъ?.. Спустится ли къ намъ съ небесъ, хотя на время, та миѳическая дѣва, съ масличной вѣткой въ рукахъ, которая удалилась на небо, въ концѣ царствованія Сатурна, и которая, рано или поздно, по сознанію всѣхъ народовъ, должна вернуться на землю и воцарить миръ, ясный, вѣчный и чистый, какъ свѣтъ?

Но божество «Миръ» — такъ же таинственно, какъ таинственна и самая война. Мы бродимъ, какъ во тьмѣ: пробуемъ, испытываемъ, щупаемъ и все-таки оступаемся.

Мы обращаемся за объясненіемъ причинъ войны къ печати, но и она, кромѣ противорѣчій, ничѣмъ себя не заявила и во всякомъ случаѣ стояла ниже того факта, которымъ она хотѣла руководить.

«Основный принципъ настоящей войны есть принципъ великій, принципъ освобожденія славянъ изъ-подъ ига деспота».

Кто нашептываетъ намъ эти слова? Это нашептываютъ публицисты, цѣль жизни которыхъ заключается въ томъ, чтобы попирать всякую свободную мысль, всякую свободную иниціативу.

Гдѣ тутъ логика? гдѣ правда? гдѣ искренность?

Другая часть публицистовъ, болѣе логичныхъ, болѣе правдивыхъ и независимыхъ, отличалась въ этомъ вопросѣ разладомъ мнѣній. Одни доказывали намъ, что въ русскомъ народѣ никогда не существовало традицій славянофильства, что даже мысль освобожденія славянъ заимствована отъ Запада. Другіе отдѣлывались намеками и охлаждали шовинистовъ; ссылались на факты, взятые изъ самой войны, изъ отношеній русскихъ къ болгарамъ, изъ образа жизни болгаръ, изъ экономическаго состоянія Болгаріи, и заимствовали эти факты, ради большей аргументаціи, изъ органовъ самихъ же шовинистовъ. Но прямого отвѣта и они не даютъ.

Очевидно, мы переживаемъ такое время, когда много русскихъ людей потеряли головы въ мозговомъ хаосѣ нашихъ дней. Въ лабиринтѣ всевозможныхъ противорѣчій здравомыслящій человѣкъ можетъ найти положительнаго только одно: что для здраваго смысла тутъ нѣтъ ни дороги, ни выхода. Оглянитесь вокругъ себя и посмотрите, какое броженіе умовъ происходитъ во всѣхъ слояхъ нашего общества; представьте всю славянскую эпопею отъ начала и до конца; вспомните всѣхъ дѣйствующихъ лицъ ея и всѣ ея перипетіи — и вы поймете, что «броженіе» — вотъ главный источникъ, изъ котораго оно вышло.

Кто первыми откликнулись, горячѣе остальныхъ, на зовъ славянъ-инсургентовъ? Первыми откликнулись гг. Черняевъ (въ «Русск. Мірѣ») и Катковъ («въ Моск. Вѣд.»), то есть какъ разъ тѣ самые публицисты, которыхъ, по настоящему, менѣе всѣхъ другихъ должны были бы понять возставшіе инсургенты, и которые, по настоящему, менѣе всѣхъ другихъ должны были бы этимъ инсургентамъ сочувствовать. Много времени прошло, пока русское общество расшевелилось, подало руку помощи славянамъ и увлеклось движеніемъ сербовъ; это вовсе не было такъ быстро, какъ думаютъ нѣкоторые; много труда потратили гг. Черняевъ, Катковъ и т. д., чтобы расшевелить русское общество. Въ виду этихъ данныхъ, развѣ можно сказать, что наше общественное движеніе на помощь славянамъ было искренно, нормально, естественно? Да и тѣ, которые бросились изъ Россіи въ Сербію, развѣ сознавали, во имя чего они пошли? Если мы заглянемъ въ душу каждаго изъ нихъ, то окажется, что всѣ они — люди, недовольные дома, разбитые жизнью, нравственно подавленные, съ тою только разницею, что у каждаго изъ нихъ была своя собственная, различная другъ отъ друга причина своего недовольства. Извѣстно, что въ Сербіи мы ничего путнаго не произвели, а оставили по себѣ только весьма невыгодное заключеніе въ сербахъ и горькое объ насъ воспоминаніе; тѣ же самые слѣды мы оставили и по дорогѣ изъ Россіи въ Сербію и изъ Сербіи обратно въ Россію.

Тѣмъ не менѣе, фактъ кровавой драмы остается, какія бы причины ни произвели его. Процессъ войны произошелъ на нашихъ глазахъ, а теперь мы дождались и конца его, ежели дождались. Мы побѣдили — несомнѣнно. Но побѣды кружатъ головы и вводятъ общество въ самообольщеніе. Самообольщеніе же, въ большей части случаевъ, ведетъ къ грустнымъ результатамъ. Противъ этого яда существуетъ противоядіе: безпристрастное, критическое отношеніе къ дѣятелямъ войны, фактамъ и явленіямъ и къ самимъ себѣ вообще, т. е. нейтральнымъ свидѣтелямъ войны. Во время совершенія побѣдъ, народное ликованіе понятно, но оно не всегда удобно — послѣ войны. Вызывайте болѣе критическаго отношенія къ самимъ себѣ и… тогда будетъ, право, лучше.

I. По дорогѣ.

Я выѣхалъ въ Кишеневъ изъ Петербурга въ самый день объявленія войны. День былъ пасмурный, дождливый, сѣренькій, день — петербургскій. Когда я ѣхалъ въ вокзалъ желѣзной дороги, на улицахъ была обычная суета, впрочемъ, весьма ограниченная и малолюдная, сравнительно съ уличною суетою другихъ столицъ Запада. Глядя на обычное, меланхолическое, сосредоточенное и скучное настроеніе блуждающей по улицамъ публики, я невольно вспомнилъ о Западѣ. «Что было бы въ такой день въ Берлинѣ, подумалъ я: — еслибы нѣмцы объявили войну французамъ?.. Что было бы въ такой день въ Парижѣ, еслибы французы вздумали воевать съ нѣмцами? Неужели и здѣсь проявляется наша всегдашняя, убійственная апатія? Неужели это продуктъ нашей замкнутой жизни, отсутствія общественныхъ интересовъ, и т. д., и т. д.? Или мы, въ самомъ дѣлѣ, не сочувствуемъ войнѣ, которая только что объявлена нашимъ „историческимъ врагамъ“? Или война вообще противна намъ по складу нашихъ натуръ? Однако, примѣры прошлыхъ войнъ говорили намъ, что силою духа въ военное время русскій народъ похвастаться можетъ. Наше сочувствіе къ славянскому дѣлу мы выражали, насколько позволяли наши обстоятельства; мы ходили въ вокзалъ желѣзной дороги, кричали „ура“, махали шапками, платками, провожали „нашихъ“. Почему же мы не дѣлаемъ этого сегодня, когда наши интересы ближе столкнулись съ дѣломъ славянской свободы, когда мы непосредственно приняли сторону войны? Пропагандисты славянскаго движенія объясняли намъ тогда, что мы потому хладнокровно относимся къ торжественному дню, что мы люди пылкіе и что въ насъ угасъ уже тотъ пылъ, который согрѣвалъ насъ во время сербской войны, что прошла горячность и что война объявлена слишкомъ поздно. Въ такомъ случаѣ, гдѣ же была ваша логика, направленная въ пользу увѣреній, что ненависть къ туркамъ мы будто бы всосали чуть ли не съ колыбели прапрадѣдовъ, и что русскій народъ исторически воспитанъ на сознаніи ранняго или поздняго освобожденія славянъ?

Офицеры, отправлявшіеся на войну, кипятились въ вокзалѣ желѣзной дороги.

— Тащи, скорѣй, живѣй!.. Гдѣ багажный билетъ?.. Ну!.. слава Богу!.. теперь все хорошо, исправно!..

И они спокойно опускались на скамью въ вагонѣ, весело оглядывая своихъ сосѣдей.

— На войну ѣдете?

— На войну, милый человѣкъ.

— Слава Богу!.. Давай Богъ!.. Пассажиры крестились.

— Войска выступили?

— Выступаютъ, гордо кивнулъ офицеръ головою.

Наступила торжественная минута молчанія.

— Что будетъ — то будетъ… съ нами крестная сила!..

Поѣздъ трогался.

Всякій думалъ по своему. „Что бы ни было — посмотримъ, думалъ нейтральный зритель войны: — война, можетъ, выведетъ насъ изъ затруднительнаго положенія“…

Офицеръ думалъ: „Вовсе не такъ страшно ѣхать на войну, какъ полагаютъ, напротивъ того, очень пріятно, легко, весело!.. Зачѣмъ этотъ поѣздъ такъ медленно идетъ?.. Зачѣмъ? Скорѣй!.. или скорѣй, поѣздъ!.. Какъ они смотрятъ на меня, эти пассажиры!.. Какъ, должно быть, я великъ и великодушенъ въ эту минуту въ глазахъ этихъ пассажировъ“.

„Какой молодецъ!“ въ самомъ дѣлѣ, думали пассажиры, глядя на офицера.

Но никто не говорилъ о туркахъ. Какъ будто ихъ вовсе не существовало.

„Что мнѣ нужно дѣлать?.. думалъ я, скромно забравшись къ уголокъ вагона. — Что будетъ со мною, когда я пріѣду въ Кишиневъ? Допустятъ ли корреспондентовъ въ армію? Какъ отнесутся къ намъ?.. Будетъ ли цензура?“

— Куда ѣдете? вывелъ меня изъ раздумья мой vis-à-vis.

— Въ дѣйствующую армію.

Онъ смѣрялъ меня глазами съ головы до ногъ.

— Провіантъ доставлять? прищурился vis à-vis.

— Нѣтъ!.. я ѣду корреспондентомъ.

— Гмъ! противно улыбнулся онъ: — вы думаете, васъ допустятъ? Напрасно ѣдете…

— Почему напрасно?

— Потому, что корреспондентомъ будетъ г. Всеволодъ Крестовскій… оффиціальнымъ корреспондентомъ… Можетъ, вы тоже оффиціальнымъ ѣдете?..

— Нѣтъ.

— Ну, такъ напрасно, ворочайте назадъ, совѣтую.

Пассажиръ сказалъ это тономъ совершенно себя удовлетворяющимъ и убѣдительнымъ, откинулся на спинку скамьи и началъ безсмысленно глядѣть въ окно. Онъ глядѣлъ очень долго. Не знаю, о чемъ онъ думалъ. Его лицо ровно ничего не выражало и я, глядя на него, полагалъ, что онъ ровно ни о чемъ не думаетъ.

„Какъ тутъ не воевать? Воевать надо!“ шепталъ мнѣ внутренній голосъ.

Разговоровъ на тэму войны по дорогѣ было очень мало.

II. Въ Кишиневѣ.

Когда мы подъѣзжали къ Кишиневу, въ вагонѣ начали появляться различныя личности, ѣхавшія изъ Одессы, изъ Николаева, изъ Ялты и изъ разныхъ другихъ мѣстъ. Ихъ было гораздо больше, чѣмъ офицеровъ. Были греки, евреи и русскіе, преимущественно содержатели гостинницъ.

— Торговли нѣтъ никакой, жаловались они сосѣдямъ. — Южный берегъ совсѣмъ опустѣлъ, просто бѣда!..

— Вы что же, въ Кишиневъ?

— Да, надо попытать, непремѣнно надо!.. Тамъ, должно, что-нибудь да будетъ.

— Вы насчетъ чего же?

— Насчетъ провіанта, а можетъ, трактиръ откроемъ, а можетъ, и полпивную.

„Можетъ, и домъ терпимости“, подсказывала мысль, когда, бывало, смотришь на физіономію антрепренера.

— Только какъ?.. Гдѣ? Что?.. Вотъ вопросъ!.. Какимъ путемъ? Не знаете ли вы? спрашивалъ онъ послѣ долгихъ размышленій.

— Нѣтъ, милый человѣкъ, не знаю.

И видно было, какъ эти вопросы страшно мучили русскихъ антрепренеровъ. Всякій изъ нихъ зналъ твердо, что прямымъ путемъ достигнуть почти невозможно. Время такое, люди такіе и почва такая. А другіе пути для нихъ, людей съ воли, были неизвѣстны. И вотъ они терзались. Они ни о чемъ другомъ не толковали, ни о чемъ другомъ не думали: ни о туркахъ, ни о предстоящемъ походѣ, ни о послѣдствіяхъ войны, ни о братьяхъ-славянахъ и необходимости помочь имъ; они думали объ одномъ: „какъ? что? гдѣ? какимъ путемъ?“ Видно было, что если эти русскіе люди и всосали что-либо съ молокомъ матери и если они дѣйствительно были воспитаны на какихъ-либо историческихъ традиціяхъ, то всѣ эти традиціи и обнаружились вотъ тутъ сразу и свелись къ одному только вопросу: „какимъ путемъ?“ Увѣренность, что есть какой-то „путь“, есть непремѣнно, была такъ сильна, что они не скрывали ея и передъ другими. „Скажите мнѣ, не знаете ли вы, какимъ путемъ?“ жадно бросались они къ каждому встрѣчному и поперечному. Они были въ своемъ родномъ обществѣ и были убѣждены, что который нибудь изъ встрѣчныхъ и поперечныхъ этого общества непремѣнно долженъ это знать, и во всякомъ случаѣ, не возмутится этимъ вопросомъ. Накопившееся чувство алчности, при сознаніи, что одинъ глупый шагъ и все превратится въ миѳъ — заставляло ихъ ставить вопросы круто и откровенно. И, дѣйствительно, я не видѣлъ ни одного человѣка, который бы возмутился ихъ вопросомъ. Напротивъ того, я видѣлъ очень много такихъ лицъ, которыя отвѣчали: „не знаю“ съ чувствомъ нѣкотораго соболѣзнованія: „вѣдь этакіе у насъ, право, порядки!.. Нѣтъ, чтобы дать русскому нажить… даютъ все жидамъ да жидамъ!.. тьфу ты пропасть!“

И вотъ они снова задумывались и мучились.

— А вы читали въ газетахъ статейку по поводу манифеста за освобожденіе славянъ?.. старались ихъ чѣмъ-нибудь разсѣять любезные сосѣди.

Тѣ только отчаянно рукою махали въ отвѣтъ.

Въ томъ же вагонѣ сидѣли евреи; они ѣхали туда же и затѣмъ же. „Вотъ они знаютъ, они непремѣнно знаютъ, какимъ путемъ. Не подсѣсть ли къ нимъ?..“ думали жаждущіе и алчущіе. Наивные подсаживались къ евреямъ. Но евреи вели такого рода разговоры:

— Ви совершенно вѣрно давички замѣтили, што турцки привступленія горьки у въ Европа. Я самъ теперички изъ Берлинъ. И, Боже мой, какъ тамъ говорятъ на этотъ слючай; и тамъ увей такъ говорятъ, такъ говорятъ, што я даже не могъ увтерпѣть… ви думаете, я за баришъ пріѣхалъ?

Еврей щурился, моталъ нѣсколько разъ головою и нахально смотрѣлъ на всю окружающую публику.

Публика улыбалась, но никто не замѣчалъ еврею: „врешь шельма, знаемъ мы васъ!“ хоть каждый и сознавалъ это внутренно.

— Ей-богу, нѣтъ!.. ей-богу, нѣтъ!.. божился еврей: — я самъ русскій… мнѣ у всю душу терзаетъ христіанская кровь. Теперечки будетъ въ обязанность каждый порядочный человѣкъ принести увъ пользу на Россію.

И еврей бросалъ при этомъ многознаменательный взглядъ на русскаго антрепренера. „Чувствуй, молъ“. Рыбакъ рыбака видѣлъ издалека. Но русскій ровно ничего не „чувствовалъ“; онъ еще больше негодовалъ противъ еврея.

Въ нашемъ вагонѣ было много бѣглецовъ, преимущественно изъ еврейскаго народонаселенія Одессы. Каждый день бѣжало до 200 семействъ, бросая дома, пожитки, всю утварь на произволъ судьбы. На платформахъ была давка страшная. Жандармы похаживали и острили:

— Карманы берегите, платки хороните!

Дѣти и женщины пищали, плакали и ныли до такой степени, что становилось даже смѣшно, глядя на нихъ. Ихъ обуялъ чисто паническій страхъ.

— Ну, куда вы бѣжите?

— А вы куда бѣжите? огрызались, въ свою очередь, еврейки.

— Мы не бѣжимъ, а ѣдемъ, а вы чего испугались?

— Ахъ, Боже, Боже, и какъ страшно, и какъ страшно!.. Турки въ Одессу придутъ.

Бѣдные малые ребята жались къ матерямъ со всѣхъ сторонъ, широко открывали свои глазенки и испуганно и безсознательно смотрѣли на окружающихъ; они видѣли, какъ ихъ матери плакали, и такими же озабоченными казались имъ и другія окружающія лица; они хватались за подолы своихъ матерей, обертывались назадъ и вдругъ, инстинктивно пугаясь, заливались слезами всею мощью своихъ дѣтскихъ силъ.

Однѣ еврейки и вспоминали турокъ въ нашемъ вагонѣ.

— Да, вотъ подите, говорилъ сосѣдъ-чиновникъ: — чего-бы кажется?.. Одесса укрѣплена, батарей тамъ понаставили, мины заложили, все какъ слѣдуетъ… анъ вонъ, подите, какой страхъ нагнали.

— Что тутъ мины? Воевать надо! рѣшительно замѣтилъ купецъ, сидѣвшій напротивъ насъ, рядомъ съ своей женою. — Тутъ мины ни почемъ!..

— А ты что-же на войну не идешь? ехидно спросилъ его офицерскій деньщикъ.

— Я-то? Я-бы, братецъ, пошелъ на войну, да вишь я какую мину подъ себя подпустилъ, сказалъ онъ, указывая на жену.

— Нѣтъ, это, въ самомъ дѣлѣ, странно, продолжалъ философствовать чиновникъ: — и мины есть, и пушки есть, и пороху достаточно, и ядеръ тоже, а всѣ бѣгутъ. Почему же бѣгутъ?… Что на этотъ счетъ въ народѣ говорятъ?

— Въ народѣ говорятъ, отвѣтилъ одесситъ: — что у насъ флота нѣтъ, что турки могутъ гулять по Черному Морю.

— Это, дѣйствительно, такъ точно, имъ очень слободно гулять, согласился купецъ.

— Почему-же у насъ флота нѣтъ?

— Потому, что денегъ нѣтъ, не на что построить, сказалъ чиновникъ.

— Какъ-такъ денегъ нѣтъ? удивился другой пассажиръ: — не можетъ этого быть, какъ же мы воевать начали? Безъ денегъ войны нельзя вести.

— Денегъ на войну мы заняли.

— Денегъ нѣтъ, говорите вы, разсудилъ купецъ, покачивая головою: — а деньги мы заняли, хорошо!.. А на какое дѣло мы заняли? Для пріобрѣтенія али для чего прочаго другого? На войну заняли… Нѣтъ, это вы не такъ говорите.

Купца никто не разувѣрялъ. Купецъ долго думалъ. Не будь войны, онъ бы объ этомъ не подумалъ.

На одномъ изъ пунктовъ холмистой мѣстности, на нѣсколько десятковъ верстъ покрытой зеленымъ ковромъ первой весенней травки, раскинулся городъ Кишиневъ. Травка эта была еще въ зародышѣ своей будущей роскоши, когда мы подъѣзжали къ Кишиневу. Но прелестная свѣжесть этой первой зелени, сплошнымъ ковромъ покрывающей черноземную почву плодороднаго бессарабскаго края, такъ вотъ и манила къ себѣ, такъ и лелѣяла непривычный къ такой картинѣ глазъ сѣвернаго жителя. Передо мною открылась, по истинѣ, живописная панорама молдаванской Швейцаріи. Здѣсь тянулось полотно желѣзной дороги, по рельсамъ которой, сердито фыркая и пыхтя, прытко бѣгалъ локомотивъ около вокзала взадъ и впередъ. Весь рельсовый путь былъ запруженъ вагонами съ открытыми платформами, нагруженными лазаретными фургонами, орудіями, зарядными ящиками и домашнею утварью полковъ, по походному положенію. Военнымъ поѣздамъ не было конца. Солдаты ѣхали съ музыкою, съ пѣснями, выбѣгали изъ вагоновъ на полустанкахъ, бросались къ водянымъ чанамъ и, по приказанію фельдфебелей: „въ вагонъ вались“, бросались снова въ помѣщенія. Иногда приходилось видѣть такого рода сцены: изъ вагоновъ поѣзда съ кавалеріей выпускали лошадей на волю, чтобы дать имъ возможность промяться. Лошади вылучали моменты отсутствія конюховъ и первымъ дѣломъ валились на землю и катались въ грязи, пока конюхи не прибѣгали въ ужасѣ къ нимъ на помощь.

— Ахъ, ты дьяволъ, шутъ тя дери!.. окаянная, чтобъ тебя разорвало!..

Лошадь только фыркала, размазывая хвостомъ грязь по туловищу.

По разнымъ пунктамъ холмистой мѣстности небрежно разбросаны маленькіе домики молдаванскаго населенія. Необыкновенной бѣлизны крестьянскія мазанки рельефно обрисовывались въ глубинѣ тучныхъ и обширныхъ садовъ.

На одномъ изъ такихъ зеленыхъ холмовъ, начинающихся съ деревушки Парканъ и поднимающихся постепенно все выше и выше по мѣрѣ приближенія къ юго-западной линіи горизонта, стоитъ своеобразный городъ Кишиневъ. Я говорю: „своеобразный городъ“, потому что Кишиневъ, дѣйствительно, принадлежитъ къ числу тѣхъ городовъ нашей имперіи, граждане которыхъ, еще со времени татарскаго нашествія, не успѣли вылѣзти изъ исторической грязи, хотя и усвоили себѣ страстишку строить дорогіе и роскошные дома рядомъ съ грязнымъ жидовскимъ кабакомъ. Городъ, занявъ большое пространство, утонулъ въ грязи мѣстнаго чернозема и живетъ своею обычною жизнью лѣниваго, неповоротливаго, равнодушнаго молдаванина.

Наружная физіономія города непривлекательна, какъ и всѣхъ нашихъ провинціальныхъ городовъ. Была середина апрѣля, дожди лили какъ изъ ведра; грязь была невылазная, а когда весеннее солнышко подсушивало почву, то подымалась пыль, выѣдающая глаза и забирающаяся въ самыя затаенныя отверстія человѣческихъ тѣла и платья.

Городъ былъ интересенъ своею внутреннею жизнію. Вглядываясь въ толпу, кишѣвшую по улицамъ, можно было замѣтить маску нѣкоторой неопредѣленности, которую надѣлъ на себя Кишиневъ. Смѣсь одеждъ и лицъ, племенъ, нарѣчій, состояній здѣсь можно было замѣтить скорѣе, чѣмъ гдѣ-либо. Но вся эта смѣсь держалась особнякомъ, каждая примыкая къ своей партіи. Казалось-бы, что время настало такое общее, что интересы самыхъ разнообразныхъ слоевъ кишиневскаго общества должны быть теперь тѣсно, неразрывно связаны другъ съ другомъ, что всѣ должны слиться во-едино, но тѣмъ не менѣе каждый держался особнякомъ: армейскій съ армейскимъ, гвардеецъ съ гвардейцемъ, штабный со штабнымъ, горожанинъ съ горожаниномъ, болгаринъ съ болгариномъ, купецъ съ купцомъ, еврей съ евреемъ и т. д. Интересно было прослѣдить за отношеніями военныхъ къ публикѣ и публики къ начинающейся войнѣ вообще.

Нигдѣ, никогда и ни при какихъ обстоятельствахъ такъ рѣзко не бросалось въ глаза сознаніе военныхъ, что теперь одни только „мы“ имѣемъ право на существованіе и на голосъ, а вся остальная толпа „смотри и благоговѣй!“ Можетъ быть, это происходило отъ того, что я видѣлъ въ Кишиневѣ преимущественно такихъ военныхъ людей, которые всю свою жизнь прожили въ замкнутыхъ, такъ называемыхъ „привилегированныхъ кружкахъ“ нашего общества, которые на весь міръ привыкли смотрѣть гордо и считать интересы этого міра — меркантильными и недостойными порядочныхъ людей. Какъ бы то ни было, но военные очень гордо смотрѣли на публику, когда возвращались ежедневно со смотровъ, и когда эта публика „смотрѣла на нихъ и благоговѣла“. Мало того, военные болѣе, чѣмъ когда-либо, старались отдѣлиться отъ толпы и не имѣть съ нею ничего общаго. Толпа толкалась по улицамъ, толкалась по иллюминаціямъ, какихъ въ Кишиневѣ никогда не было въ другое время, и, глядя на парады, разговаривала:

— А ты водку пилъ?

— Нѣтъ еще.

— Такъ пойдемъ, братецъ — часъ адмиральскій.

Или:

— Ахъ, какой душка!

— Кто такой?

— А вотъ этотъ офицеръ, который скачетъ.

Закричатъ, бывало, „ура“ въ штабномъ домѣ.

— Что такое? спрашивали одинъ другого изъ черной публики.

— Должно, пьютъ господа, говорили въ народѣ.

— Житье-же тамъ, братцы, привольное.

— Настоящее!

— Слышали? дѣлилась въ то-же время новостями публика, кто почище былъ.

— Что такое?

— Мониторъ взорвали!.. потому „ура“ кричали.

— Совсѣмъ не то, Дунай перешли!

— Полноте вздоръ городить; турки высадку сдѣлали, а мы ихъ въ рѣкѣ потопили.

— Извините!.. а, впрочемъ… Вы видѣли, какъ адъютантъ-то Марьѣ Ивановнѣ глазки сдѣлалъ?

— Я-же вамъ говорилъ, что тутъ дѣло чистое..

— И какъ это Иванъ Степанычъ, право, терпитъ?!

— Удивляюсь… Однако… пора, кажется, какъ-бы не прозѣвать.

— Что-же, съ курочкой, что-ли?

— Ну, хоть съ курочкой.

„Курочка“ служила связующимъ элементомъ, а связывающіе интересы обнаруживались только тогда, когда адъютантъ дѣлалъ глазки Марьѣ Ивановнѣ. И они обнаруживались до такой степени рельефно, до такой степени… вотъ до какой степени, напримѣръ:

Шелъ однажды я вмѣстѣ съ однимъ изъ такихъ кишиневскихъ Ивановъ Степанычей изъ клуба поздно вечеромъ домой. Вмѣстѣ съ нами былъ одинъ офицеръ, хорошій знакомый Ивана Степаныча. По всему городу извѣстно было, что у Марьи Ивановны дѣло „чистое“. Подходимъ мы къ дому, смотримъ — калитка отперта.

— Что за оказія? удивился Иванъ Степанычъ.

— Должно быть, дворникъ заснулъ, серьёзно сказалъ офицеръ.

— Представьте себѣ! угрюмо отвѣтилъ Иванъ Степанычъ. — И вотъ эта самая исторія, заговорилъ онъ, печально качая головою: — каждый день, каждый день… Это вѣдь ужасно!…

— Какой вы чудакъ, Иванъ Степанычъ!

— А что?

— Да помилуйте… у вашей жены по ночамъ гости засиживаются, а вы философствуете…

Ивана Степаныча какъ-будто кто обухомъ по головѣ ударилъ.

— Ахъ, господа, господа, что вы говорите! сказалъ онъ послѣ долгаго раздумья: — это не у жены, а у горничной.

Вотъ до какой степени рельефно сказывались общіе интересы, связующіе офицера съ гражданиномъ, въ моментъ объявленія нами войны съ турками! Точно такіе-же связующіе интересы могли быть замѣчены и въ отношеніяхъ простого народа къ солдатамъ. Въ этомъ отношеніи чернь нисколько не отличалась отъ привилегированныхъ.

— Эй, Сидоренко! кликнулъ однажды на улицѣ, на моихъ глазахъ, мужикъ знакомаго солдата.

— Что надо?

— Куда Фомичевъ-то дѣвался, дьяволъ, аль выступили?

Сидоренко, очевидно, зналъ, что Фомичевъ былъ другомъ дома мужичка, только онъ запамятовалъ полкъ, въ которомъ служилъ Фомичевъ. Полковъ было много въ Кишиневѣ.

— Да онъ въ какомъ полку-то?

— Въ такомъ-то, отвѣтилъ мужикъ.

— Надо полагать, выступили.

— Гдѣ бы мнѣ повѣрнѣе узнать?.. въ штабѣ, что-ли?..

— Зачѣмъ тебѣ знать?

— Деньги унесъ, взаймы бралъ… жалобно сказалъ мужичекъ…

— Зачѣмъ въ штабъ! серьёзно отвѣтилъ ему солдатъ: — ты у своей бабы спросилъ-бы, она должна эвто лучше знать.

Такимъ образомъ, его „собственная баба“ рекомендовалась лучшимъ указателемъ передвиженія частей нашей арміи.

Четыре главныя партіи замѣтны были въ Кишиневѣ: партія „дѣятелей“, партія „нейтральныхъ зрителей“ изъ мѣстной интеллигенціи (кишиневцы ничѣмъ не отличались отъ обывателей другихъ городовъ Россіи), партія „жаждущихъ“ и „алчущихъ“ и такъ-называемый простой народъ, который охотно сливался съ солдатами.

Партія „дѣятелей“ была занята съ утра до ночи. Ходили, ѣздили, бѣгали, суетились… и чѣмъ больше ходили и ѣздили, тѣмъ они серьёзнѣе становились и тѣмъ неприступнѣе казались. „Секретъ“ такъ вотъ и окружалъ ихъ густою пеленою; лбы ихъ морщились, дума сосредоточивалась, уши затыкались, уста немѣли. „Секретомъ“ для нихъ было все, начиная съ побѣдоносной телеграммы о первомъ взрывѣ монитора, пока она не дойдетъ по назначенію, и кончая собственной персоной. Да эта собственная персона была для каждаго изъ нихъ тоже „секретомъ“, и едва-ли не самымъ интереснымъ. „Посмотримъ, думалъ каждый другъ про друга: — что-то изъ этого выйдетъ, посмотримъ, на что ты, голубчикъ, годишься, посмотримъ, кто выиграетъ, кто проиграетъ… посмотримъ!“

Партія „жаждущихъ“ и „алчущихъ“ не разсуждала, а дѣйствовала. Это была самая дѣятельная партія за это время. Арена была широка: сухари, лошадиный кормъ, подвозъ провіанта, проводка желѣзныхъ дорогъ, маркитантство, пріобрѣтеніе необходимыхъ матеріаловъ для перехода черезъ Дунай и даже такія невинныя вещи, какъ, напримѣръ, телеграммы.

— Послушайте, мы поѣдемъ въ Румынію закупать матеріалы… это дѣло рѣшеное…

Такъ говорилъ одинъ другому — положимъ, X. Y—ку, являясь къ Y—ку на квартиру, еще до выступленія войскъ изъ Кишинева. Принесенная вѣсть, конечно, радовала Y—къ.

— Отлично, ѣдемте… я очень радъ…

— Только это дѣло серьёзное… надо его обдумать хорошенько… это дѣло рискованное… Положимъ, что румыны, какъ кажется, будутъ на нашей сторонѣ, а вѣдь, впрочемъ, чортъ ихъ знаетъ!.. какъ-бы они насъ не выдали туркамъ.

— Н-да!.. надо подумать!..

— Я, видите, долго думалъ объ этомъ, говорилъ X: — потому что, признаться сказать, я такъ и разсчитывалъ, что насъ пошлютъ въ Румынію… я обдумалъ это дѣло со всѣхъ сторонъ и пришелъ къ слѣдующимъ заключеніямъ: намъ нужно замаскироваться и заручиться заграничными паспортами на имя какихъ-ни будь иностранцевъ.

— Это хорошо… только, если позволите высказать мое мнѣніе, одни иностранные паспорты вовсе не гарантируютъ нашихъ личностей.

— Все это такъ, все это вѣрно, все это я, батюшка, обдумалъ… Слушайте дальше… для того, чтобы мы были совершенно гарантированы, намъ необходимо ѣхать съ дамами.

— Конечно, эта мысль геніальная… тогда каждый будетъ считать насъ туристами… Я понимаю вашу мысль.

— Я говорилъ объ этомъ съ кѣмъ слѣдуетъ, замѣтилъ X: — и, конечно, не встрѣтилъ никакихъ препятствій… Что значитъ какая-нибудь лишняя ассигновка сравнительно съ такимъ грандіознымъ и великодушнымъ дѣломъ, какое мы начинаемъ? Ассигновку намъ разрѣшили.

— Отлично.... очень радъ.

— Такимъ образомъ, намъ остается теперь выбрать дамъ… и, я полагаю, что лучше всего остановиться на нашихъ женахъ.

— Лучше-ли это будетъ? усомнился Y: — не лучше-ли поискать что-нибудь посвѣжѣе?

— Эхъ, вы, шутникъ, право, вы вѣчно съ вашими каламбурами… Что ихъ обижать?.. возьмемъ нашихъ женъ.

— Все равно — женъ, такъ женъ, тутъ дѣло не въ женахъ.

— Затѣмъ намъ нужно остановиться на какихъ нибудь вымышленныхъ, иностранныхъ фамиліяхъ.

— Я назначаю фамилію: „Валю“, сказалъ Y.

— А я выбираю фамилію: „Руле“, сказалъ X.

— Мы ѣдемъ вмѣстѣ?

— Ѣдемъ вмѣстѣ.

— Кончено!

Ударили по рукамъ. На томъ и порѣшили. Но въ дѣйствительности „мосье Руле“ уѣхалъ ранѣе „мосье Валю“. „Мосье Валю“, конечно, разсердился.

— Вѣдь этакій пролазъ монсье Руле; меня, небойсь, не взялъ съ собою!.. эгоистъ!.. Все для себя да для себя, а нѣтъ, чтобы объ другихъ подумать.

Путешественники остались незамѣченными, хотя ихъ француженки и производили нѣсколько странное впечатлѣніе смѣсью языковъ французскаго съ нижегородскимъ.

Въ ближайшемъ изъ городовъ „мосье Руле“ является къ протежирующей власти. Рекомендуется, объясняетъ свою миссію и просить указаній. Его снабжаютъ всѣми указаніями и совѣтами.

— Я васъ долженъ предупредить, заявляетъ таинственно мосье Руле своему протектору: — что за мною слѣдитъ по пятамъ турецкій шпіонъ… Мнѣ указали его… онъ имѣетъ французскій паспортъ и называетъ себя Валю… будьте осторожны.

Съ этими словами „мосье Руле“ раскланивается и удаляется, а на мѣсто его является, по прошествіи нѣкотораго срока, „мосье Валю“. Рекомендуется, объясняетъ свою миссію и проситъ указаній.

— Я вамъ, милостивый государь, вотъ что скажу, говоритъ ему протекторъ: — если вы, милостивый государь, моментально не удалитесь изъ моего кабинета, я васъ выдамъ, какъ шпіона, и васъ повѣсятъ, какъ собаку… вонъ изъ моего кабинета!..

Что оставалось дѣлать „мосье Валю“? — Онъ сконфуженно удалился изъ кабинета.

Можно было бы представить вамъ нѣсколько такихъ примѣровъ, еслибы они въ сущности не сводились къ одному и томуже знаменателю. Я хочу сказать, что арена военной дѣятельности на первыхъ же порахъ представила собою широкое поле, на которомъ грызлись вампиры разнообразныхъ положеній и національностей, вырывая другъ у друга въ тылу арміи куски изо рта, и выгребая все, что только можно было выгрести изъ предмета государственнаго обихода, называемаго „денежнымъ мѣшкомъ“.

Русскіе солдатики въ это время собирались въ далекій путь. Вылѣзая изъ грязи, они вытаскивали на своихъ плечахъ и орудія. Имъ предстояла тяжелая дорога, много труда, много лишеній, много невзгодъ и страданій. И съ какимъ необыкновеннымъ терпѣніемъ и кротостію встрѣтилъ русскій солдатъ предстоящій походъ! Бывало, проходитъ полкъ по улицамъ Кишинева — толпа провожаетъ его, изъ толпы слышатся утѣшительные возгласы:

— Турку стрѣлять будешь!.. старайся!..

— Какъ его не стрѣлять, окаяннаго, коли онъ насъ баломутитъ… Стрѣлять-то мы въ турку будемъ, только вотъ бѣда, идтить къ нему надо… нѣтъ, чтобы туркѣ къ намъ подойтить.

III. Политика Румыніи при переходъ нашихъ войскъ границы.

Обычаи войны, какъ и дуэли, претендуютъ, на первыхъ порахъ на нѣкоторое „благородство“ пріемовъ со стороны противниковъ. Само собою, однако, разумѣется, что они претендуютъ только до первой капли крови…

17 апрѣля, у нашего барьера, на берегу рѣки Дуная раздался первый холостой выстрѣлъ. Этотъ первый выстрѣлъ долженъ былъ обозначать, что наши войска заняли берега Дуная и что съ этого момента, всякій турокъ, тайно переплывающій рѣку, будетъ считаться шпіономъ, всякій, переплывающій рѣку, явно будетъ пониматься перебѣжчикомъ, и всякое турецкое судно, всякая шлюпка, попадая въ наши руки, будетъ считаться военною добычею.

Первый выстрѣлъ раздался съ батареи между Галацемъ и Рени, въ это самое время, по широкой рѣкѣ Дунаю, въ тихій, солнечный день, плыла себѣ потихоньку турецкая кочерьма подъ парусами; лѣнивый, неповоротливый, равнодушный турокъ-кормчій лежалъ себѣ на палубѣ кверху брюшкомъ, не обнаруживая рѣшительно никакихъ мѣръ, для того чтобы поскорѣе убраться во свояси и для того, чтобы показать батарейному командиру, что онъ понялъ значеніе его „международнаго сигнала“ и готовъ, по мѣрѣ своихъ скудныхъ силъ, исполнить требованіе „воюющей стороны“. Строгій и непремѣнно пылкій въ эту минуту батарейный командиръ, стоя у барьера поединка, приказалъ пустить ядро вслѣдъ плывущему судну; но, сознавая, что турокъ зависитъ отъ вѣтра, приказалъ направить это ядро такимъ об разомъ, чтобы не причинять вреда безпечному турку, а только спугнуть его и заставить поторопиться. Съ этой минуты началась собственно настоящая война.

Вспоминая этотъ эпизодъ въ настоящую минуту, когда мы покончили съ турками и когда начались разговоры между нами и англичанами — невольно усматриваешь въ этомъ плаваніи безпечнаго турка весь смыслъ его прошлой политики. Вѣтеръ задулъ въ парусъ безпечности турка отъ скалистыхъ береговъ Великобританіи; пришелъ моментъ, когда трудно сказать, заштилѣетъ-ли и какую роль мы примемъ на себя въ противномъ случаѣ, будучи на мѣстѣ батарейнаго командира? Безпечность турокъ обнаружилась на самыхъ первыхъ порахъ. 13 апрѣля, наши войска заняли румынскую деревню Барбоши, отстоящую въ одной мили отъ Галаца — заняли барбошскій мостъ, единственный мостъ желѣзной дороги, черезъ рѣку Серетъ, связывающій Яссы съ Бухарестомъ, и турки совершенно игнорировали сознаніе важности этого стратегическаго пункта. Будучи сильными владѣльцами Дуная, обладая рѣчною флотиліею изъ 17 канонерскихъ лодокъ и мониторовъ съ 60 орудіями, они не приняли рѣшительно никакихъ мѣръ для того, чтобы взорвать мостъ на рѣкѣ Серетѣ и этимъ значительно затруднить намъ сообщеніе между Бессарабіей и берегами Дуная.

Сердаръ экремъ-Абдуль-Керимъ-паша, семидесятитрехлѣтній генералиссимусъ Турціи, бывшій воспитанникъ вѣнской военной школы, не былъ глупъ по природѣ, но лѣнь служила ему какъ разъ въ этомъ направленіи. Вмѣсто того, чтобы лично слѣдить за движеніями непріятеля на самомъ берегу Дуная и стараться, по возможности, угадать намѣреніе русскихъ при переправѣ, онъ сидѣлъ себѣ передъ лагерною палаткою въ Шумлѣ и любовался костюмами своего обобраннаго ландштурма.

Теперь, когда прошли всѣ событія изъ прошлой войны и когда вспоминаешь рядъ непростительныхъ и совершенно непонятныхъ промаховъ турецкаго главнокомандующаго и нѣкоторыхъ турецкихъ генераловъ (главнымъ образомъ, при переправѣ черезъ Дунай и переходѣ черезъ Балканы), можно заподозрить турокъ просто въ умышленной готовности скорѣе и какъ можно больше потерять, для того, чтобы передать дѣло поединка въ вѣденіе „заитересованныхъ“ державъ… Одинъ только Османъ-паша поддержалъ честь Турціи, но послѣдствія подтвердили, что своею историческою защитою плевненскихъ позицій онъ оказалъ услугу не столько Турціи, сколько намъ, потому что заставилъ насъ обнаружить всѣ наши слабыя стороны и убѣдиться въ такихъ вещахъ, относительно которыхъ мы легко могли бы заблуждаться еще и до сихъ поръ…

Въ этомъ предположеніи нѣтъ ничего невѣроятнаго. Какъ бы мы ни путались въ оффиціальныхъ и частныхъ цифрахъ численности нашего войска, съ которымъ мы перешли черезъ Дунай, какъ бы насъ ни старались увѣрить, что турки были сильнѣе насъ стороною своего англійскаго вооруженія, что они дрались храбро и что они вообще хорошіе солдаты, факты остаются фактами: восьмидесяти семи-милліонное государство возстало противъ тридцати двухъ-милліоннаго, изъ котораго всего четырнадцать съ половиною милліоновъ насчитываютъ маго метанъ, т. е. нашихъ враговъ, а остальные перешли на нашу сторону. Регулярная, многотерпѣливая, всевыносливая, строго дисциплинированная физическая сила поднялась противъ полуголоднаго, полуодѣтаго, плохо обученнаго турецкаго солдата, противъ толпы сброда какихъ-то черкесовъ, баши-бузуковъ, зейбековъ, спахизовъ, бедуиновъ, арабовъ. Кто изъ насъ сомнѣвался съ перваго момента объявленія войны въ нашемъ успѣхѣ?.. почему же нельзя допустить, что и турки были увѣрены въ несомнѣнности своихъ потерь?.. Послѣдствія подтвердили эту увѣренность; она выразилась поведеніемъ ихъ мониторовъ на Дунаѣ во время нашихъ работъ по части минныхъ загражденій. Наши моряки удивлялись нерѣшительности ихъ образа дѣйствій, когда заграждался Мачинскій Проливъ. Извѣстенъ тотъ фактъ, что это загражденіе окончилось бы безъ всякой помѣхи со стороны турокъ, еслибы прибывшій полковникъ Струковъ (нынѣ генералъ) не выѣхалъ на работы вмѣстѣ съ моряками и не высадилъ бы стрѣлковъ у деревни Гечидъ; его сигналы привлекли вниманіе турокъ и мониторъ открылъ огонь по нашимъ минёрамъ, когда они выѣхали оканчивать работы, вслѣдъ за перерывомъ послѣ удачнаго начала. Увѣренность въ потери подтверждается отсутствіемъ разумной иниціативы со стороны турецкихъ генераловъ за все время кампаніи, нерѣшительностію ихъ образа дѣйствій, въ особенности Османа-паши послѣ второй нашей неудачной атаки на Плевну, когда вся армія барона Криденера находилась въ сильномъ упадкѣ духа и въ разбросанномъ состояніи, такъ что туркамъ стоило перейдти въ рѣшительное наступленіе, и дѣло могло окончиться тѣмъ, что они заняли бы Систово и отрѣзали бы насъ отъ румынскаго берега. Наконецъ, увѣренность турокъ въ томъ, что они слабѣе насъ — сказалась чрезвычайно объективно въ стремительномъ поголовномъ, народномъ бѣгствѣ за Балканы турецкаго народонаселенія, обитавшаго во всей придунайской области Болгаріи — бѣгства, происшедшаго съ разу вдругъ, какъ бы по предварительному уговору, вслѣдствіе паническаго страха, къ которому турецкій народъ уже былъ очевидно подготовленъ до момента нашего перехода черезъ Дунай, и который обуялъ ихъ всѣхъ отъ мала до велика, когда наше знамя впервые развернулось на турецкомъ берегу въ Систовѣ. Точно такое же бѣгство отдѣльныхъ отрядовъ регулярнаго турецкаго войска было замѣчено всѣми участниками во время первой экспедиціи генерала Гурко черезъ Балканы…