По «Манчжурке» (Шмидт) — ДО

ПО «МАНЧЖУРКѢ».

(Путевые наброски).

I.

Въ концѣ сентября мнѣ предстояло выѣхать изъ Владивостока. Я торопился въ Петербургъ и не хотѣлъ ѣхать моремъ на «добровольцѣ» — путь и долгій, и дорогой. Начинаю наводить справки о другомъ пути, которымъ за послѣднее время уже многіе пользовались — отъ Хабаровска пароходомъ по Амуру и Шилкѣ и затѣмъ отъ Стрѣтенска по Сибирской желѣзной дорогѣ.

— Опоздали, батенька, — говоритъ мнѣ одинъ изъ владивостокскихъ знакомыхъ, стоящій въ курсѣ этого дѣла, — мы еще вчера телеграмму получили, что уже по Шилкѣ шуга пошла. Пароходы теперь дальше Благовѣщенска не пойдутъ. Коли охота вамъ сидѣть въ этомъ богоспасаемомъ градѣ мѣсяца полтора до саннаго пути или предпринять путешествіе отъ него до Стрѣтенска верхами, везя вещи на вьюкахъ, — поѣзжайте! Только я не могу вамъ этого рекомендовать…

Начертанная перспектива прельщала меня еще менѣе, чѣмъ путешествіе на добровольцѣ, и я выяснилъ своему знакомому, въ какомъ нахожусь затруднительномъ положеніи.

— А я вамъ вотъ что посовѣтую — поѣзжайте вы черезъ Манчжурію, — этой осенью многіе уже такъ проѣхали. Путь довольно скорый, хотя и мало комфортабельный…

— Но позвольте, вѣдь дорога еще не закончена, путь еще не сомкнутъ?

— Ну, такъ что-жъ за бѣда? До того мѣста, гдѣ укладка кончается, поѣздка ходятъ, за перерывомъ — тоже. Верстъ 100 сдѣлаете на лошадяхъ для разнообразія. За то будете въ Петербургѣ не болѣе какъ черезъ мѣсяцъ, Манчжурію увидите, проѣдете однимъ изъ первыхъ по всему Сибирскому пути… Только смотрите, шубу не забудьте взять, — не глядите на то, что мы здѣсь во Владивостокѣ въ однихъ пиджакахъ гуляемъ, въ Манчжуріи теперь уже почти зима…

Я сдался на эти доводы и рѣшилъ ѣхать черезъ Манчжурію. Заручившись отъ того же знакомаго рекомендательнымъ письмомъ, заявляюсь къ одному изъ желѣзнодорожныхъ заправилъ. Пріемъ, конечно, самый любезный и предупредительный.

— Вамъ угодно билетъ для проѣзда черезъ Манчжурію?.. Съ удовольствіемъ… Я вамъ дамъ до Харбина, а тамъ вы потрудитесь обратиться къ инженеру X. — Онъ вамъ устроитъ дальнѣйшій проѣздъ.

— Сколько же это будетъ стоить? — спрашиваю я, направляя руку по привычкѣ въ карманъ за бумажникомъ.

— Ничего! У насъ пока движеніе временное и мы возимъ пассажировъ даромъ. Но за то ужъ, извините, — за удобства не ручаемся! Я вотъ вамъ написалъ сейчасъ: «Билетъ II-го класса», но вы не посѣтуйте, если вамъ, можетъ быть, придется ѣхать въ третьемъ или даже въ товарномъ вагонѣ, а то и на платформѣ, пожалуй. Вагоновъ у насъ еще очень мало, а пассажирскихъ въ особенности!

Какъ ни мало утѣшительнаго заключало въ себѣ это заявленіе, все же оставалось только взять билетъ, поблагодарить за любезность и откланяться, памятуя мудрыя русскія пословицы: «на нѣтъ и суда нѣтъ» и «даровому коню въ зубы не смотрятъ».

II.

Сборы у меня были не долги и черезъ день я уже сидѣлъ въ удобномъ купэ Уссурійской желѣзной дороги. Въ окнахъ мелькали знакомые виды Уссурійскаго края — синяя гладь Амурскаго залива съ его то обрывистыми, то низменными берегами, покрытыми кустарниками, — когда-то здѣсь были густые дремучіе лѣса, но они ушли на постройку и отопленіе Владивостока, и теперь уже желѣзная дорога находится въ большомъ затрудненіи — не хватаетъ топлива. Кое-гдѣ на срѣзахъ выемокъ, по которымъ пробѣгаетъ поѣздъ, виднѣются темныя горизонтальныя полосы, — это слои каменнаго угля. Его добываютъ здѣсь во многихъ мѣстахъ вблизи отъ линіи, но, къ сожалѣнію, онъ плохого качества — слишкомъ разсыпчатый, сильно спекающійся и оставляетъ огромное количество золы.

Но вотъ мы миновали заливъ и начались виды степного характера: пологіе холмы, покрытые сѣрой, уже бурѣющей травой, кое-гдѣ слѣды пахоты въ видѣ болѣе темныхъ, правильныхъ полосъ, далѣе — ровная, гладкая, сѣрая степь съ безконечными рядами стоговъ сѣна…

— И почему это все уже такъ сѣро и мертво у васъ? — обращаюсь я къ случайномъ сосѣду по вагону, мѣстному старожилу. — Вѣдь у насъ на югѣ Россіи въ концѣ сентября и деревья еще въ своемъ осеннемъ нарядѣ стоятъ, и трава не совсѣмъ побурѣла, а тутъ деревья голы и ни одной зеленой былинки?..

— Заморозки ранніе, да и засуха осенью. У васъ осенью дожди, сырости сколько угодно, а тутъ, вы видѣли, почти цѣлый мѣсяцъ ни капли дождя, а утренники уже порядочные… Да и зимою то здѣсь снѣгу выпадаетъ два вершка, только въ ложбинахъ и щеляхъ и держится, а на холмахъ вѣтеръ все сдуваетъ начисто…

— Что же, это не отражается на земледѣліи?

— Какъ не отражается! Конечно! У насъ озимые посѣвы почти невозможны — или совсѣмъ не всходятъ или очень плохи — вымерзаютъ… Только и можно сѣять яровые… Да и плодовыя деревья страдаютъ часто. Имъ вредятъ еще весенніе морозы: пригрѣетъ ихъ на южныхъ склонахъ весеннее солнце, они обрадуются веснѣ, выгонятъ почки, а тамъ, смотришь, морозъ хватилъ и почки поморозилъ…

Мелькаютъ изрѣдка въ окнахъ вагона и сѣрыя, разбросанныя селенія — ихъ много уже возникло и развилось вдоль желѣзной дороги. Здѣсь между Никольскомъ-Уссурійскимъ и Владивостокомъ едва-ли не наиболѣе густо населенное мѣсто края — «густо» населенное, разумѣется, относительно.

Вотъ, напримѣръ, станція Надеждинская — большое село, на взглядъ домовъ 300. Бѣлыя мазанки вытянулись длинной вереницей, бѣлѣетъ церковь вдали, машетъ крыльями мельница, горделиво поднимаютъ къ небу свои длинныя шеи журавли-колодцы — обычная картина южнорусской деревни, ничего характернаго не представляющая взорамъ. Только бѣлыя молчаливыя фигуры флегматичныхъ корейцевъ съ аршинными трубками въ зубахъ, да носатые, вѣчно болтающіе на своемъ гортанномъ нарѣчіи манзы (такъ называютъ здѣсь китайцевъ) напоминаютъ, что находишься на дальней окраинѣ.

— Какъ живутъ у васъ тутъ наши россійскіе переселенцы? спрашиваю я у своего собесѣдника. — Мнѣ ни разу не пришлось побывать здѣсь по поселкамъ…

— Да, первое время имъ туго приходится… Являются они обыкновенно лѣтомъ, а то и осенью — пока имъ землю отведутъ, пока пособіе получатъ, смотришь, не успѣютъ выстроиться къ зимѣ, приходится зимовать въ землянкахъ, — много мретъ, конечно, въ особенности ребятъ… Холостые — тѣ стараются больше на первое время въ батраки поступить. Въ большинствѣ случаевъ норовятъ также новоселы къ старымъ деревнямъ приписаться, — но это не дешево стоитъ, меньше 50 рублей рѣдко сельскій сходъ возьметъ за приписку, да еще и водки въ добавокъ выставить надо… Ну, конечно, и съ земледѣліемъ у нихъ первое время дѣло не клеится, пока не попривыкнутъ — вѣдь условія то здѣсь совсѣмъ не тѣ, что въ Россіи, пріемы обработки тоже должны быть другіе, — у манзъ и корейцовъ приходится учиться… Ну, со временемъ, какъ ознакомятся съ условіями, такъ въ большинствѣ случаевъ устраиваются недурно — при такомъ надѣлѣ, какъ у нихъ, — 100 десятинъ — это не такъ и трудно… Начинаютъ землю сдавать въ аренду корейцамъ исполу или на другихъ, еще болѣе выгодныхъ условіяхъ… Нерѣдко и совсѣмъ на корейскихъ спинахъ потомъ выѣзжаютъ, сами ничего почти не дѣлаютъ — и такіе случаи мнѣ извѣстны…

Въ такихъ разговорахъ мы незамѣтно доѣхали до г. Никольска-Уссурійскаго, гдѣ намъ предстояло разстаться, — здѣсь отходитъ вѣтвь на ст. Гродеково у границы Манчжуріи, тогда какъ Уссурійская дорога идетъ далѣе на Хабаровскъ, куда и направлялся мой спутникъ.

Являясь важнымъ узловымъ пунктомъ и въ то же время центромъ довольно густо населенной и богатой мѣстности, Никольскъ-Уссурійскій за послѣднее время сильно разросся. Онъ расположенъ въ широкой котловинѣ, и разбросался по ней на большомъ протяженіи.

— Мѣста-то у насъ много, — говорилъ мнѣ одинъ изъ обывателей Никольска, — да вотъ бѣда, слишкомъ здѣсь низко, кругомъ горы, каждый почти годъ наша рѣчка разливается и приходится иной годъ изъ дома въ домъ переправляться на лодкахъ, а то и спасаться на крышахъ, — вода сноситъ даже дома, тонутъ, конечно, и люди… И чтобы городъ немного повыше построить"…

Въ виду центральнаго положенія Никольска желѣзнодорожная администрація избрала его главнымъ пунктомъ для устройства своихъ мастерскихъ, складовъ и другихъ учрежденій. Рядомъ со станціей, пока еще маленькой и тѣсноватой, выросъ довольно обширный желѣзнодорожный городокъ. Цѣлый рядъ солидныхъ кирпичныхъ корпусовъ съ крышами оцинкованнаго желѣза заключаетъ въ себѣ мастерскія, гдѣ собираются и ремонтируются вагоны и паровозы. Нѣсколько пониже, но тоже кирпичные, тянутся домики рабочихъ и мастеровъ. Поодаль виднѣется церковь, выстроенная въ какомъ-то фигурномъ стилѣ. Цѣлую улицу образуютъ прекрасно устроенныя казармы желѣзнодорожнаго батальона съ образцовымъ при нихъ госпиталемъ и столовою, — въ послѣдней имѣется даже сцена для солдатскихъ спектаклей.

Вагонъ нашъ, предназначенный на границу Манчжуріи, отцѣпили отъ поѣзда, который ушелъ въ Хабаровскъ, — намъ приходилось ждать болѣе часа, такъ что я имѣлъ полную возможность проѣхаться по городу. Почему-то у насъ постоянно строятъ желѣзныя дороги такъ, какъ будто онѣ представляютъ для города такую же опасность, какъ динамитный заводъ: вокзалъ стараются запрятать какъ можно дальше города. Такъ и отъ здѣсь — вокзалъ находится въ двухъ верстахъ отъ черты города и соединенъ съ послѣднимъ дамбой, мощеной булыжникомъ. Но Боже мой, что это за мостовая! Устроителя ея слѣдовало бы въ наказаніе провозить по ней раза два въ день! Надо думать, однако, что самъ онъ, подобно другимъ благоразумнымъ жителямъ города Никольска, предпочитаетъ пользоваться проходящей нѣсколько поодаль грунтовою дорогой, — тамъ приходится вязнуть по ступицу въ жидкой грязи и переѣзжать въ бродъ рѣчку, но за то остаются цѣлы кости и колеса, подвергающіяся на «шоссе» серьезной опасности.

Городъ, какъ оказалось, содержитъ все, что здѣсь, на нашемъ востокѣ, по штату городамъ содержать полагается. Есть у него базарная площадь со множествомъ китайскихъ лавченокъ, торгующихъ съѣстными припасами, галантереей, мѣховыми товарами, старымъ желѣзомъ, готовымъ платьемъ и не знаю чѣмъ еще, есть каланча съ соннымъ пожарнымъ, имѣется нѣсколько крупныхъ магазиновъ — конечно, на первомъ планѣ вездѣсущіе на востокѣ «Кунстъ и Альберсъ» и «Чуринъ», — стоятъ и нѣсколько общипанныхъ извозчиковъ на площадкѣ, тщетно ожидая, что ихъ найметъ кто-нибудь. Жизни и движенія замѣтно мало. Русскаго населенія на улицахъ почти не видно — больше мелькаютъ синія кофты китайцевъ, которые здѣсь, какъ и вездѣ у насъ на востокѣ, доставляютъ почти исключительно рабочій элементъ. Улицы города не производятъ блестящаго впечатлѣнія — домишки, кромѣ какъ на главной улицѣ, маленькіе, бревенчатые, или, чаще, мазанки. Изъ торгово-промышленныхъ заведеній преобладаютъ тѣ, которыя стоятъ въ связи съ акцизнымъ вѣдомствомъ, — то и дѣло встрѣчаешь вывѣски: «Продажа питей», «Пивная», «Портерная», и т. д. По улицамъ мирно разгуливаютъ куры, гуси и свиньи, воскрешая въ памяти давно знакомый образъ нашего россійскаго захолустнаго городишки. Опять-таки лишь безусыя и безбородыя, косатыя фигуры манзъ нарушаютъ эту иллюзію…

Возвратившись на вокзалъ своевременно, я имѣлъ возможность убѣдиться въ томъ, что городъ Никольскъ-Уссурійскій, не смотря на свою внѣшнюю захудалость, бодро шествуетъ по пути прогресса — онъ обзавелся уже собственнымъ «выразителемъ общественнаго мнѣнія» — таковымъ является газета «Никольскъ-Уссурійскій Листокъ Объявленій». Издается и редактируется она бывшимъ старшимъ наборщикомъ одной изъ владивостокскихъ типографій, а нынѣ владѣльцемъ типографіи и писчебумажнаго магазина въ Никольскѣ г. М. Номеръ этого почтеннаго органа, выходящаго два раза въ недѣлю, предложилъ мнѣ на платформѣ мальчишка лѣтъ 10, въ пиджакѣ съ чужого плеча, въ картузѣ и съ пачкой газетъ подъ мышкой.

— Сколько стоитъ? спрашиваю его.

— Десять копѣекъ! бойко отвѣчаетъ мальчуганъ.

— Дорого цѣнятъ господа никольскіе литераторы свои труды, — говорю я одному изъ мѣстныхъ обывателей, съ которымъ познакомился.

— Да, а вы посмотрите, что за газета! Вѣдь она не столько перомъ, сколько ножницами составляется. А вотъ видите этого мальчишку-газетчика — вы не смотрите на него, что онъ такой плюгавый — это нашъ главный «собственный корреспондентъ». Онъ здѣсь на вокзалѣ и всѣ новости для газеты собираетъ. Вотъ придетъ онъ къ редакторути отрапортуетъ: «Жандаръ на станціи сказывалъ, намедни хунхузы на чугункѣ сторожа убили», — смотришь, въ слѣдующемъ номерѣ «Листка» появляется сенсаціонное извѣстіе: «Намъ сообщаютъ изъ достовѣрныхъ источниковъ, что на дняхъ произведено нападеніе на одного изъ сторожей Уссурійской желѣзной дороги. Шестеро хунхузовъ напали на него ночью»… затѣмъ приводится рядъ потрясающихъ подробностей!..

Истраченнаго гривенника мнѣ не пришлось пожалѣть: изъ «Статистическаго очерка г. Никольскъ-Уссурійскаго», помѣщеннаго въ номерѣ, я почерпнулъ въ высшей степени любопытныя свѣдѣнія, представляющія выводъ оффиціальной статистики — а именно, что еще пять лѣтъ тому назадъ городъ Никольскъ-Уссурійскій занималъ первое мѣсто въ области… по количеству въ немъ свиней и ословъ. Надо надѣяться, что онъ не утратилъ и по сіе время своего первенства.

III.

Но вотъ я и опять въ купэ. Вагонъ нашъ прицѣпили къ небольшому поѣзду, отправляющемуся «на границу», т. е. на станцію Гродеково, — состоялъ онъ преимущественно изъ товарныхъ вагоновъ и платформъ, занятыхъ желѣзнодорожнымъ грузомъ.

Мѣстность становится пустынною — сѣрая, голая степь, покрытая уже высохшею травою, пологіе увалистые холмы и безконечная вереница телеграфныхъ столбовъ у полотна — вотъ все, что видно изъ оконъ вагона. Около станцій чаще всего однѣ желѣзнодорожныя постройки.

Солнце уже сѣло, начинаетъ темнѣть и при сгущающихся сумеркахъ окружающая природа кажется еще болѣе печальной и безотрадной. Неужели таково преддверіе богатой Манчжуріи? Оживится-ли когда-нибудь эта степь? Будетъ-ли желѣзная дорога въ состояніи вздохнуть жизнь и въ эту пустыню? Возможно, что пустыня эта только кажущаяся, и стоитъ только приняться за нее, чтобы она превратилась въ плодородную равнину, способную кормить многочисленное населеніе…

Мы подошли къ станціи Гродеково уже въ совершенной темнотѣ.

— Жаль, что вамъ не удалось посмотрѣть Гродеково днёмъ, — говоритъ одинъ изъ дорожныхъ знакомыхъ, вы бы увидели здѣсь большое и прекрасно обстроенное селеніе! Тутъ выстроено уже до ста домовъ и все кирпичные, хорошіе…

На станціи толчея и давка. Здѣсь приходится проститься съ удобнымъ купэ и пересаживаться въ другой поѣздъ, въ которомъ вагоновъ второго класса что-то незамѣтно и имѣется лишь одинъ вагонъ третьяго.

Обращаюсь къ начальнику станціи.

— Да, вамъ придется до слѣдующей станціи — Пограничной — проѣхать въ третьемъ классѣ. Это не далеко, всего 18 верстъ, меньше часа ѣзды…

— А второй классъ тамъ будетъ?

— Какъ же, какъ же! Тамъ довольно вагоновъ второго класса, — говоритъ онъ, очевидно, чтобы только отъ меня отдѣлаться.

Подчиняюсь необходимости и забираюсь въ вагонъ третьяго класса, биткомъ набитый самой разношерстной публикой — тутъ и рабочіе, и солдаты, и бабы съ огромными узлами, и офицеръ съ семействомъ — всѣ такъ или иначе причастны къ желѣзной дорогѣ.

Въ вагонѣ почти темно. То тутъ, то тамъ раздаются энергичные разговоры.

— Ты чего мой мѣшокъ сбросилъ?.. Не видишь развѣ, что мѣсто занято?.. Осторожнѣе, легче, чортъ, куда на ребенка лѣзешь…

— Я сейчасъ кондуктора позову!..

— Хоть начальника станціи!.. слышится короткій діалогъ въ другомъ концѣ вагона.

Наконецъ, послѣ тысячи препирательствъ, кое какъ размѣстились на узкихъ неудобныхъ скамейкахъ, идущихъ вдоль вагона. Поѣздъ тронулся и медленно поползъ въ гору черезъ перевалъ. Со временемъ здѣсь будетъ тоннель, теперь же приходится подниматься «тупиками», т. е. по склону горы полотно проложено зигзагомъ.

Выхожу на площадку, темно, не видно ни зги, кромѣ фонарей и фигуръ стрѣлочниковъ, мелькающихъ на поворотахъ, гдѣ поѣздъ стрѣлкою переводится на другой путь — слѣдующее колѣно зигзага.

Но вотъ мы взобрались на послѣдній зигзагъ, и передъ нами станція Пограничная — здѣсь начинается уже манчжурская желѣзная дорога или въ просторѣчіи «Манчжурка», и опять предстоитъ пересадка.

На недостроенной платформѣ темно, лишь въ станціонномъ домикѣ виденъ свѣтъ. Во мракѣ толчется толпа пріѣхавшаго съ нами народа, сваливая свои узлы и сундуки прямо на землю. Приходится ждать поѣзда часа полтора и почему-то предъявлять свои билеты начальнику станціи для подписи. Спрашиваю, будутъ ли вагоны второго класса.

— Второго? Нѣтъ классныхъ вагоновъ совсѣмъ не будетъ… Крытые вагоны — будутъ…

Что такое «крытые» вагоны, для меня было не вполнѣ ясно, и только когда станціонный сторожъ втащилъ мои вещи въ обыкновенный товарный вагонъ, уже наполовину набитый народомъ — преимущественно желѣзнодорожными рабочими, я понялъ коварный смыслъ этого слова.

— Все же не на платформѣ! — замѣтилъ сторожъ мнѣ въ утѣшеніе.

Въ вагонѣ царила полнѣйшая тьма — свѣтились лишь красными точками папироски и трубки. Сѣрая публика въ этой темнотѣ усаживалась, располагаясь на своихъ мѣшкахъ и тюкахъ и, конечно, дѣло не обходилось безъ ругани, визгливаго бабьяго крика, тщетныхъ взываній къ кондуктору… У кого-то въ темнотѣ стащили шейный платокъ, другой потерялъ свой узелъ…

— Машка, Машка! Да гдѣ ты, подлая, задѣвалась? — вопилъ въ темнотѣ бабій голосъ.

Я съ грѣхомъ пополамъ отыскалъ себѣ мѣстечко въ углу и расположился по примѣру прочихъ на своихъ вещахъ.

Къ счастью, отыскался, наконецъ, у одного изъ рабочихъ огарокъ, и его слабый желтый свѣтъ нѣсколько разсѣялъ царившую тьму. Картина напоминала одну изъ сценъ Дантова ада. Сдавленные, буквально какъ сельди въ бочкѣ, сидѣли, стояли и толклись на мѣстѣ между своими тюками темныя бородатыя фигуры грѣшниковъ въ тулупахъ, солдатскихъ шинеляхъ, огромныхъ бараньяго мѣха папахахъ. О томъ, чтобы лечь, нечего было и думать, — особые счастливцы, какъ я, напримѣръ, могли сѣсть на полъ, прислониться спиной къ своимъ чемоданамъ и вытянуть ноги, другимъ приходилось торчкомъ сидѣть на мѣшкахъ.

Между тѣмъ, народу все прибывало и прибывало, одинъ за другимъ карабкались въ широко распахнутыя двери. Тутъ только понялъ я фатальное значеніе примелькавшейся надписи:

40 человѣкъ

8 лошадей,

красующейся на каждомъ товарномъ вагонѣ, — насъ было все же менѣе сорока, а между тѣмъ тѣснота и давка были невѣроятныя!

Наконецъ, послѣ продолжительныхъ препирательствъ и отборной ругани, кое какъ размѣстились и съ общаго совѣта рѣшили больше никого въ вагонъ не пускать.

— Отваливай, отваливай! Нѣтъ у насъ больше мѣста! — объявляли сидящіе у двери каждому новому, желавшему вскарабкаться въ вагонъ, и въ большинствѣ случаевъ онъ покорно шелъ отыскивать себѣ мѣсто по другимъ вагонамъ. Двое какихъ-то картузовъ обнаружили, однако, явное нежеланіе подчиниться общественному приговору и ввалили въ вагонъ свои тюки. Въ дверяхъ завязалась схватка, приправляемая изысканнымъ сквернословіемъ, и въ результатѣ осаждавшіе принуждены были съ позоромъ отступить и очистить поле битвы.

Скоро, впрочемъ, насталъ конецъ нашимъ сборамъ. Раздались свистки паровоза и вагонъ тронулся, сильно раскачиваясь и тряся всѣхъ насъ, набитыхъ и теперь закупоренныхъ вплотную.

О снѣ мы и не мечтали — всю ночь пришлось промаяться, лишь подремывая на своихъ неудобныхъ мѣстахъ. Ругань поутихла и по угламъ вагона раздавались теперь уже болѣе спокойные разговоры. Передавались владивостокскія впечатлѣнія (большая часть рабочихъ ѣхала изъ Владивостока), сводящіяся главнымъ образомъ къ гулянкамъ по заведеніямъ, велись нескончаемые разсчеты, сколько выпито было вмѣстѣ сороковокъ, сколько еще осталось выпить за счетъ того или другого. Рядомъ со мной старикъ съ длинными сѣдыми усами разсказывалъ отставному солдату въ потрепанной шинели и рыжей шапкѣ о томъ, какъ онъ былъ на военной службѣ въ прежнія времена. Въ другомъ углу шелъ разговоръ о хунхузахъ и ихъ нападеніяхъ. Нашлось и нѣсколько любителей пѣнія, и подъ монотонный стукъ колесъ затянули вѣчнаго «Хазъ-Булата удалого», «Стрѣлочка» и т. п. Затянули и еще какую-то незнакомую мнѣ пѣсню.

— Однако, сибирская! — замѣчаетъ старикъ.

Начинаю прислушиваться, — и… волоса становятся дыбомъ!

Отца я зарѣзалъ,

Мать я удавилъ,

Сестренку-дѣвченку

Въ рѣкѣ я утопилъ…

пѣлъ одинъ голосъ, съ особымъ удовольствіемъ выводя «сестре-е-енку-дѣвче-енку».

Погибъ я мальчишка,

Погибъ я навсегда,

Не выйду изъ острога

Я больше никогда…

подхватываетъ нѣсколько голосовъ, придавая особенно минорный оттѣнокъ послѣднимъ двумъ строкамъ.

Откуда взялась эта ужасная пѣсня? Въ какихъ острожныхъ нѣдрахъ она родилась и какъ могла найти почву для своего распространенія?..

IV.

Съ разсвѣтомъ въ нашемъ «крытомъ» вагонѣ стало нѣсколько свободнѣе, — ночью во время остановокъ на промежуточныхъ станціяхъ часть рабочихъ вышла.

Я выглянулъ изъ двери, замѣнявшей намъ и окно, и увидѣлъ, что ландшафтъ уже значительно измѣнился. Полотно пролегало долиной между горными склонами, покрытыми кое-гдѣ лѣсомъ. Горы здѣсь не высоки, очертанія ихъ округлы, но мѣстами видны обрывистыя скалы. Въ узкихъ долинкахъ, пересѣкавшихъ ту, по которой мы ѣхали, лежалъ еще утренній туманъ и ползъ по склонамъ, поднимаясь кверху. По временамъ попадались китайскія деревушки съ сѣрыми глинобитными фанзами, правильными полосами полей вокругъ и синими, неуклюжими фигурами копошащихся на нихъ китайцевъ. Мы подходимъ къ большой станціи Мурень, красиво расположенной между горами. Китайская деревушка, давшая станціи свое названіе, ютится гдѣ-то на заднемъ планѣ и едва замѣтна, тогда какъ вокругъ станціи разрослось желѣзнодорожное поселеніе — цѣлый рядъ кирпичныхъ домиковъ, гдѣ живутъ инженеры, мастера, рабочіе. Недалеко отъ станціи разбитъ садикъ съ фигурными мостиками и бесѣдками.

На станціи оказался и буфетъ, хотя плохенькій. Захожу туда, чтобы напиться чаю, и застаю группу желѣзнодорожныхъ служащихъ за бесѣдой о хунхузахъ.

— Да-съ, вотъ вы увѣряете, что хунхузовъ здѣсь уже совсѣмъ сократили и вывели, — говоритъ одинъ изъ нихъ, высокій плечистый старикъ въ форменной тужуркѣ, — а я вамъ вотъ что разскажу, что со мной случилось не дальше какъ недѣли двѣ тому назадъ. Собрались мы вчетверомъ — я и еще трое съ нашей станціи, изъ нихъ двое казаковъ бывалыхъ, — на охоту за косулями. Ну, отправились мы рано утромъ въ тайгу верхами и до обѣда проохотились. Охота не особенно была удачна — загнали одного козла, приторочили. Сѣли на пригоркѣ и закусываемъ. Вдругъ видимъ, сторонкою двое манзъ пробираются и поглядываютъ на насъ. — «Хунхузы»! — говоритъ одинъ изъ казаковъ, — «соглядатаи! — надо ихъ пристрѣлить». — Я еще ихъ начинаю уговаривать — «Полно, говорю, какіе хунхузы, у нихъ и ружей нѣтъ, чего мы будемъ въ безоружныхъ стрѣлять». — Не послушали меня, однако, казаки, вскочили на коней, погнались за китайцами, а тѣ какъ въ воду канули — пропали въ кустахъ и точно ихъ и не было! Казаки возвращаются и торопятъ насъ собираться — «скорѣй, скорѣй, ѣдемте, а то какъ бы на насъ не нагнали, — они видѣли, что насъ мало»! Мы собрались живой рукой, поѣхали, — только съѣхали съ бугра и по ложбинкѣ направились вдругъ съ противоположнаго пригорка — бацъ-бацъ, залпъ по намъ. Пули просвистали надъ самыми головами, лошади шарахнулись въ сторону. На счастье казакъ не растерялся — «Айда, назадъ, кричитъ, назадъ». — Повернули коней и поскакали назадъ, благо никого не задѣло. Рѣшили мы съ другой стороны холмъ обогнуть, а тамъ приходилось по болоту проѣхать и за нимъ переправиться черезъ рѣку. Только что на середину болота выѣхали — лошади вязнутъ, еле ноги вытаскиваютъ, — вдругъ опять выстрѣлы съ другого бугра. Перебѣжать ли манзы успѣли, или у нихъ другая засада была приготовлена, кто ихъ знаетъ. Тутъ уже намъ отступать некуда было, пришлось и черезъ болото, и черезъ рѣку пройти подъ выстрѣлами. Ну, да и стрѣлки же они! Кажется, если бы я на ихъ мѣстѣ былъ, — ни одного человѣка живымъ бы не отпустилъ — мы у нихъ всѣ какъ на ладони были, а они стрѣляли, стрѣляли и всего лишь лошадь подъ казакомъ убили, да и то случайно, навѣрное, — уже по другую сторону рѣки. Казакъ ѣхалъ позади всѣхъ, мы и не замѣтили, что съ нимъ случилось, и ускакали благополучно…

— Ну, а казакъ этотъ что же?

— Онъ къ землѣ припалъ и въ кусты поползъ, да тамъ до вечера и просидѣлъ, держа винтовку на готовѣ. Ночью лишь на станцію вернулся, когда мы уже лошадей собирали, чтобы его идти выручать…

— Да, только это еще неизвѣстно, какіе это хунхузы были — китайскіе или русскіе, — вы ихъ такъ и не видѣли, — замѣчаетъ одинъ изъ собесѣдниковъ, молодой человѣкъ въ косовороткѣ, повидимому желѣзнодорожный техникъ, — а я вотъ про какой случай слышалъ. Появилась около Харбина шайка хунхузовъ, человѣкъ шесть, и удивительно они были ловки и свирѣпы. Рѣзали они мирныхъ китайцевъ безпощадно, было и нѣсколько случаевъ нападенія на русскихъ. Начали ихъ выслѣживать, послали команду съ офицеромъ — никакъ въ руки не даются! Вотъ-вотъ, кажется, сейчасъ ихъ солдаты накроютъ, — смотришь, опять вывернулись между пальцами и исчезли, а тамъ черезъ день-другой еще нѣсколько фанзъ разграблено и сожжено. Наконецъ, удалось таки командѣ двоихъ застрѣлить, — остальные убѣжали. Одного изъ застрѣленныхъ солдатъ взялъ за косу, чтобы оттащить, — смотритъ, коса сейчасъ же оборвалась. Что за притча? Присматриваются ближе — и что же оказывается. Не китаецъ — а русскій переодѣтый китайцемъ, бритый и съ привязной косой. Смотритъ второго — и тотъ такой же маскарадный китаецъ. Черезъ нѣсколько дней и остальную компанію переловили — все прогнанные желѣзнодорожные рабочіе, — переодѣлись хунхузами и занимались разбойнымъ дѣломъ. Вотъ вѣдь до чего нынче изобрѣтательность доходитъ!..

Пришелъ кондукторъ и заявилъ, что поѣздъ сейчасъ отходитъ, — звонковъ на «манчжуркѣ» пока еще не полагается, — поѣздъ свиснетъ и пойдетъ, — кто останется — пеняй на себя, зачѣмъ не усмотрѣлъ. Къ тому же, сколько поѣздъ на станціи простоитъ, никто не вѣдаеть, и начальникъ станціи отвѣчаетъ обыкновенно на вопросъ объ этомъ съ неопредѣленностью дельфійской пифіи: — «А вотъ какъ локомотивъ наберетъ воды и дровъ, такъ и пойдетъ»…

Впрочемъ, на краткость остановокъ на станціяхъ пожаловаться нельзя, — кажется ни на одпой станціи мы не стояли меньше получаса, — мои товарищи по несчастью, т. е. по вагону, при такихъ остановкахъ, чтобы не терять по пусту драгоцѣннаго времени, раскладывали обыкновенно тутъ же у насыпи огонекъ и кипятили чайники, а то успѣвали и зажарить фазана или сварить картошку.

За Муренью дорога идетъ долиной между склонами горъ, — устроить полотно на этой ровной долинѣ было не трудно: набросали невысокую насыпь, положили шпалы и рельсы, прорыли по бокамъ канавы, — и путь готовъ. Это, однако, лишь «времянка» — временный путь; онъ заливается разливами рѣкъ и если бы оставить его здѣсь навсегда, ежегодно происходилъ бы перерывъ въ движеніи и починка пути. Потому настоящій путь проводится по краю долины, по склонамъ горъ, — здѣсь дѣлается выемка и путь прокладывается по образовавшемуся карнизу. Мѣстами приходится дѣлать огромныя насыпи, на нихъ копошатся еще китайцы-рабочіе, таская землю прямо небольшими корзиночками и сбрасывая ее по скату насыпи. Сколько такихъ корзиночекъ надо было высыпать, чтобы образовались тѣ огромныя груды земли, которыя видишь по склонамъ, окаймляющимъ долину! На значительныхъ протяженіяхъ земляныя работы на настоящемъ пути уже закончены и идетъ укладка шпалъ.

Я разговорился съ однимъ изъ сосѣдей по вагону, молодымъ парнемъ изъ переселенцевъ, пришедшихъ на Амуръ изъ центральныхъ губерній. Онъ работалъ здѣсь въ прошломъ году на постройкѣ дороги.

— Хорошо платили, — говоритъ, — простой рабочій 35 рублей въ мѣсяцъ получалъ, и работы всего 24 дня въ мѣсяцъ считалось, а если еще и остальные дни работаешь, такъ прибавка въ 9 рублей…

— Ну, а какъ же жилось-то?

— Да жилось ничего, — сносно. Конечно, въ шалашахъ жили, все равно какъ вонъ манзовскіе изъ парусины виднѣются. А только пожаловаться грѣхъ, — хлѣбъ почти всегда былъ, а если и не хлѣбъ, такъ рисовая или просяная каша…

— Сколько же удалось заработать?

— Да я не пью, такъ сотни двѣ съ половиной домой къ Пасхѣ привезъ, ну, а кто выпивать любитъ, само собой, много не накопитъ, — потому водка здѣсь шибко дорога, особливо въ прошломъ году — полтора рубля за бутылку платили, только ужъ потомъ, какъ подвозу больше стало, по восьми гривенъ продавали…

— Ну, братъ, эка удивилъ! вмѣшивается въ разговоръ отставной солдатъ, — я на Сахалинѣ въ командѣ былъ, такъ тамъ, другъ любезный, зимой спиртъ и по пяти рублей стоитъ, а то и по десяти платятъ, — только дай! Потому взять по поселкамъ негдѣ, надо въ Корсаковскъ ѣхать, да и тамъ еще поселенецъ не больно-то получитъ, да и не много, въ препорцію… Хорошо еще коли удастся смотрителя надуть, да на мертвыхъ наполучать…

— Какъ это на мертвыхъ?

— Да, такъ! — тамъ спиртъ только по запискамъ изъ казеннаго склада продается, а записки смотритель поселеній пишетъ по спискамъ, которые каждымъ селеніемъ представляются, — потому на каждаго поселенца полагается на праздникахъ бутылка спирта. Ну, такъ вотъ старосты и вписываютъ въ списокъ и мертвецовъ, и младенцевъ грудныхъ, случается, — оно и выходитъ бутылокъ много. А смотрителю гдѣ же всѣхъ провѣрить! Наберутъ они спирту, потомъ дѣлятся. Кто поприжимистѣй, тотъ спиртъ-то припрячетъ, да и продаетъ, когда у другихъ весь выйдетъ, — рублей за пять, за шесть, а то и за десять, вмѣсто рубля съ копѣйками… А то что — полтора!..

Разсказъ этотъ былъ встрѣченъ всеобщимъ одобреніемъ: «Ай да молодцы!.. Вотъ такъ наживаются!»

Я обратился къ своему первому собесѣднику:

— Ну а что же теперь то, кончились работы совсѣмъ, что ли? Куда же ты теперь отправляешься?

— Какое! Еще съ осени, какъ только съ войной послабже стало, насъ анжинеры разсчитывать начали и взамѣсто насъ манзъ брать. Работа манзы — дѣло извѣстное, какая его работа! Ковырнетъ лопатой — покуритъ, ковырнетъ другой разъ — посидитъ. За то и платятъ ему всего 60 копѣекъ въ день и доволенъ манзюкъ, да и найти ихъ всегда сколько угодно можно, — а не понадобились, — прогналъ и никакого разговору… Анжинерамъ, своимъ порядкомъ, надо чтобы подешевле, чтобы карманъ набить… Меня еще, спасибо десятнику, только уже къ Пасхѣ разсчитали… Теперь въ Харбинъ ѣду работы искать…

Удивительное дѣло! почти всѣ мои спутники ѣдутъ въ Харбинъ, и всѣмъ Харбинъ представляется какой-то землей обѣтованной, гдѣ мѣста и деньги прямо сами напрашиваются, только бери… А въ Харбинѣ, между тѣмъ, какъ мнѣ потомъ говорили, всѣ должности уже сильно переполнены, создалась сильнѣйшая конкурренція и такъ къ тому же уменьшается спросъ на рабочія руки, въ виду окончанія постройки дороги, что получить мѣсто — дѣло не изъ легкихъ и немногимъ счастливцамъ удается пристроиться.

Между тѣмъ, вотъ еще, напримѣръ, рабочій, — раньше онъ на рыбныхъ промыслахъ въ Николаевскѣ служилъ, въ прошломъ году попалъ сюда зимою на постройку, но къ лѣту опять ушелъ на промысла. Теперь же снова ѣдетъ искать мѣста и, конечно, въ Харбинъ. На одной изъ станцій кто-то изъ служащихъ, знавшій его ранѣе, предлагалъ ему мѣсто на станціи не то смазчика, не то сцѣпщика съ 45 рублями жалованія. — Нѣтъ, братъ, я ужъ лучше въ Харбинъ поѣду, тамъ повыгоднѣе найду!.. Такъ и отправился дальше въ погонѣ за призрачнымъ счастьемъ въ Харбинѣ.

V.

Поѣздъ ползетъ по долинѣ, окруженной невысокими горами. Машинистъ боится давать ходъ посильнѣе — какъ бы насыпь не разлѣзлась или шпала не выскочила, — вѣдь «времянка» не надежна! Иногда путь пересѣкаетъ рѣчка тоже съ временнымъ деревяннымъ мостомъ, — тутъ ужъ паровозъ совсѣмъ почти осганавливается, потомъ тихо-тихо вступаетъ на мостъ, какъ бы нащупывая дорогу. Вагонъ за вагономъ медленно вкатывается на деревянные пролеты, мостъ скрипитъ и потрескиваетъ въ связяхъ. Всѣ тревожно выглядываютъ въ пріоткрытую дверь вагона и видятъ подъ собою саженей на десять бурливую рѣчку, пѣнящуюся между камнями.

— Далеко-ль летѣть, паря? — балагуритъ кто-то, хотя и у самого скребутъ кошки на сердцѣ.

— Чай, шишекъ то понаставишь! — замѣчаетъ другой.

Но вотъ, не смотря на скрипъ и трескъ балокъ и брусьевъ, мостъ благополучно миновали. Машинистъ даетъ протяжный, торжествующій свистокъ и прибавляетъ ходу, публика успокаивается и принимается за прерванные разговоры и чаепитіе.

Опять мелькаютъ мимо телеграфные столбы, парусинные шалаши рабочихъ, копошащіеся у насыпи манзы… На заднемъ планѣ тянутся лѣсистые склоны горъ, теперь сѣрые, непривѣтливые. Кое-гдѣ бѣлѣетъ уже снѣгъ по склонамъ и въ лощинахъ — онъ выпалъ сегодня ночью впервые.

Вдругъ сильный толчокъ, другой, третій. Паровозъ безпомощно дергаетъ и останавливается. Всѣ опять высовываются, испуганные, изъ вагоновъ.

— Что? Что такое? Что случилось?..

— Ничего! Вагонъ сошелъ съ рельсовъ, одинъ изъ переднихъ…

— А-а-а…

Всѣ успокаиваются — дѣло слишкомъ обыкновенное и вноситъ даже пріятное раэнообразіе въ скучное путешествіе. Всѣ, кому не лѣнь, вылѣзаютъ изъ вагона и отправляются къ мѣсту катастрофы. Дѣйствительно, одинъ изъ переднихъ вагоновъ сошелъ съ рельсовъ и какъ-то жалостливо накренился. Около него собралась уже толпа, хлопочутъ кондуктора и другая поѣздная прислуга. Добыли захваченные на такой случай домкраты, толстые брусья, публика приглашается «пособить». Начинаютъ вагонъ раскачивать, чтобы опять накатить на рельсы. Охотниковъ приложить свою физическую силу — сколько угодно, еще больше добровольцевъ-совѣтчиковъ.

— Да ты подальше его запихни!.. Тащи, тащи, его!.. Неладно, братцы! Надо бы съ другой стороны!.. Зайди справа!.. Подсаживай, подсаживай!.. — раздаются возгласы безъ конца.

Всѣ топчутся, кричатъ, безъ толку раскачиваютъ вагонъ. Наконецъ, послѣ получасовой возни кое-какъ направляютъ колеса, локомотивъ дергаетъ, вагонъ окончательно вскакиваетъ на рельсы. Домкраты и брусья убираются до слѣдующаго подобнаго случая.

— Садись по вагонамъ! — кричигъ кондукторъ. Паровозъ зычно свиститъ и поѣздъ снова ползетъ, извиваясь между холмами…

За станціей Таймагоу будетъ тоннель, надъ которымъ теперь еще работаютъ. Пока приходится спускаться съ возвышеннаго плато, гдѣ мы теперь находимся, тѣмъ же способомъ, какъ поднимались на Пограничной, т. е. тупиками, проведенными по крутому склону.

Картина сверху открывается довольно своеобразная. У ногъ, глубоко внизу, разстилается долина съ рѣчкой, вьющейся по ней, какъ змѣя. По крутому склону видны сразу шесть полосъ рельсовъ, одна подъ другою. Наклонъ ихъ замѣтенъ на глазъ и кажется такимъ крутымъ, что никогда нашему поѣзду на нихъ не удержаться! Посмотришь внизъ — и голова кружится. Неужели мы будемъ тамъ внизу, гдѣ видна эта послѣдняя сторожевая будка?.. Является непреодолимое желаніе выйдти изъ вагона и пѣшкомъ спуститься по откосу — на собственныхъ ногахъ оно, какъ будто, все же будетъ надежнѣе!.. Нѣкоторые малодушные пассажиры, выпрыгиваютъ изъ вагоновъ и направляются по тропинкѣ внизъ къ послѣдней стрѣлкѣ.