Гамлет (Розанов) — ДО

I.

Ни одно изъ произведеній Шекспира не пользовалось постоянно такою широкою популярностью, ни одно не вызывало такого всеобщаго удивленія и восторговъ, ни одно не произвело такого громаднаго вліянія на европейскую литературу, — какъ «Гамлетъ». Тонкій и необыкновенно чуткій цѣнитель шекспировскаго творчества Бѣлинскій называлъ эту трагедію «блистательнымъ алмазомъ въ лучезарной коронѣ царя драматическихъ поэтовъ, увѣнчаннаго цѣлымъ человѣчествомъ». Геніальная глубина мысли, безгранично широкій захватъ величайшихъ вопросовъ человѣческаго существованія, проникновенный психологическій анализъ и, наконецъ, художественное совершенство цѣлаго обезпечиваютъ «Гамлету» выдающееся положеніе среди драгоцѣннѣйшихъ твореній всемірной литературы. Перешагнувъ рамки шекспировскаго времени и національности, герой этой безсмертной трагедіи давно сдѣлался, наряду съ Донъ-Кихотомъ, Фаустомъ и немногими другими геніальными созданіями поэтическаго творчества, однимъ изъ міровыхъ, общечеловѣческихъ типовъ, имѣющихъ универсальное и вѣковѣчное значеніе.

Но не только универсальность типа и глубина заключенной въ немъ психологической проблемы, не только первостепенныя художественныя достоинства вызываютъ живѣйшій интересъ къ «Гамлету», но также и особенное значеніе этой трагедіи въ исторіи духовнаго развитія Шекспира. Ни въ одномъ изъ его произведеній мы не найдемъ такого богатства субъективнаго элемента, столько личныхъ, автобіографическихъ чертъ. Эта трагедія разочарованія, грустнаго раздумья надъ жизнью была пережита и выстрадана лично самимъ поэтомъ, извѣдавшимъ на собственномъ опытѣ весь ужасъ гамлетовскаго настроенія. «Гамлетъ» является, до извѣстной степени, поэтическою лѣтописью внутренней жизни геніальнаго драматурга въ годы, непосредственно предшествовавшіе созданію «Отелло», «Лира» и «Макбета».

«Гамлетъ» появился впервые въ печати ровно триста лѣтъ тому назадъ. Первое изданіе, въ форматѣ in-quarto, вышло въ Лондонѣ въ 1603 году подъ заглавіемъ: «Трагическая исторія Гамлета, принца Датскаго. Сочиненіе Вилльяма Шекспира. Въ томъ видѣ, какъ она была нѣсколько разъ представлена актерами Его Величества въ Лондонѣ, a также въ универститетахъ Кембриджскомъ, Оксфордскомъ и въ другихъ мѣстахъ». Въ слѣдующемъ 1604 году «Гамлетъ» появился уже вторымъ изданіемъ, также in-quarto, но уже въ новой, болѣе обширной редакціи, сдѣланной, очевидно, самимъ поэтомъ, и, сообразно съ этимъ, подъ измѣненнымъ заглавіемъ: «Трагическая исторія Гамлета, принца Датскаго. Сочиненіе Вилльяма Шекспира. Вновь напечатанная и увеличенная почти вдвое противъ прежняго (enlarged to almost as much againe as it was) по подлинной и полной рукописи». Только въ этомъ второмъ изданіи трагедія приняла тотъ окончательный видъ, подъ которымъ она завоевала себѣ всемірную славу. Текстъ этого изданія перепечатывался нѣсколько разъ (въ 1605, 1611 гг. и т. д.) и, наконецъ, вошелъ, съ незначительными измѣненіями, въ первое изданіе шекспировскихъ драмъ in-folio 1623 г.

Что касается времени написанія «Гамлета», то единственную достовѣрную дату мы имѣемъ въ т. н. « издательскихъ реестрахъ» (Stationer’s Registers), въ которыхъ 26 іюля 1602 года отмѣчена «Книга, озаглавленная Мщеніе Гамлета, принца Датскаго, въ томъ видѣ, какъ она недавно была представлена труппою лорда-канцлера». Это была та самая труппа, къ которой принадлежалъ Шекспиръ. Въ 1603 году она была переименована въ труппу «королевскихъ актеровъ» (the King’s players), вслѣдствіе чего въ первомъ изданіи in-quarto сказано, что пьеса была представлена «актерами Его Величества». Такимъ образомъ, «Гамлетъ» былъ написанъ не позже 1602 г.

Было сдѣлано много попытокъ доказать, что время происхожденія нашей трагедіи должно быть отнесено къ значительно болѣе раннему времени. Несомнѣнно, что задолго до 1602 г. въ Англіи уже существовала какая то трагедія о Гамлетѣ. Объ этомъ свидѣтельствуетъ цѣлый рядъ со-временниковъ, которые, къ сожалѣнію, не сообщаютъ имени автора этой пьесы. Уже въ 1589 году о ней упоминаетъ одинъ изъ предшественниковъ Шекспира Томасъ Нашъ въ предисловіи къ «Менафону» Роберта Грина. Далѣе, «Дневникъ» Филиппа Генсло удостовѣряетъ, что 9 іюня 1594 г. въ Лондонѣ была представлена пьеса «Гамлетъ». Затѣмъ, въ 1596 г., Томасъ Лоджъ въ одномъ изъ своихъ сатирическихъ памфлетовъ упоминаетъ о «блѣдномъ призракѣ, который вопитъ на сценѣ: Гамлетъ, отмсти за меня!» Въ томъ же году актеръ Іосифъ Тэйлоръ игралъ роль Гамлета.

Броунъ, Найтъ и Эльце старались доказать, что всѣ приведенныя указанія относятся къ шекспировскому «Гамлету», который, слѣдовательно, существовалъ еще въ восьмидесятыхъ годахъ XII-го вѣка. Однако, доводы, приводимые этими шекспирологами въ защиту своего мнѣнія, не особенно убѣдительны и, кромѣ того, находятся въ противорѣчіи съ тѣмъ фактомъ, что точный и осторожный Фрэнсисъ Миресъ, перечисляя въ 1598 году всѣ извѣстныя тогда драмы Шекспира, не упоминаетъ ни слова о «Гамлетѣ». Этого не могло бы случиться, если бы «Гамлетъ» въ то время былъ уже написанъ. При существующихъ данныхъ, время написанія нашей трагедіи всего вѣроятнѣе слѣдуетъ отнести къ 1601 или 1602 году.

Слѣдовательно, трагедія о Гамлетѣ, упоминаемая въ болѣе раннихъ свидѣтельствахъ, принадлежала не Шекспиру, a какому либо другому драматургу. По догадкѣ Мэлона и Колльера, авторомъ ея былъ Томасъ Кидъ.

Было высказано предположеніе, что трагедія Кида послужила основаніемъ для сохранившейся до нашего времени пьесы, которая въ XVII в. разыгрывалась въ Германіи бродячими труппами т. н. «англійскихъ комедіантовъ» подъ заглавіемъ: «Наказанное братоубійство, или трагедія о Гамлетѣ, принцѣ Датскомъ». Однако, нельзя не согласиться съ мнѣніемъ Кона (Shakespeare in Germany), что нѣмецкій «Гамлетъ» XVII в. есть не что иное, какъ плохая передѣлка шекспировской трагедіи, искаженной до неузнаваемости въ угоду грубо-лубочному стилю, отличавшему репертуаръ этихъ труппъ.

Такимъ образомъ, мы лишены возможности опредѣлить, въ какихъ отношеніяхъ шекспировскій «Гамлетъ» стоялъ къ пьесѣ Кида. Несомнѣнно только то, что и въ дошекспировскомъ «Гамлетѣ» былъ выведенъ призракъ, призывавшій героя къ мщенію.

Если были и другія заимствованія y Кида, то врядъ ли они значительны, такъ какъ шекспировскій драматическій стиль находился въ полнѣйшемъ контрастѣ со стилемъ «кровавыхъ трагедій» стариннаго драматурга.

II.

Мотивъ мщенія за смерть отца встрѣчается еще въ сагахъ древности. Извѣстенъ греческій миѳъ объ Орестѣ, драматически обработанный Эсхиломъ и Софокломъ. Орестъ, какъ и Гамлетъ, долженъ мстить убійцѣ своего отца, женившемуся на его матери. Мотивъ мщенія за смерть близкихъ родственниковъ узурпатору престола играетъ существенную роль и въ римской сагѣ о Брутѣ, въ которой говорится уже и о притворномъ сумасшествіи въ цѣляхъ исполненія мести.

Не безъ вліянія этихъ классическихъ сказаній образовалась средневѣковая скандинавская легенда объ Амлетѣ, разсказанная въ латинской хроникѣ датскаго лѣтописца XII в. Саксона-Грамматика. Легенда эта и дала Шекспиру фабулу его знамени-той трагедіи.

Датскій король Рорикъ, — повѣствуетъ легенда, — сдѣлалъ намѣстниками Ютландіи двухъ родныхъ братьевъ — Горвендилла и Фенгона. Изъ нихъ Горвендиллъ вскорѣ отличился въ морскихъ набѣгахъ и битвахъ, которые прославили и обогатили его. Побѣдивъ въ единоборствѣ норвежскаго короля Коллера и захвативъ богатую добычу, Горвендиллъ вошелъ въ такую честь y своего короля Рорика, что тотъ выдалъ за него замужъ свою дочь Геруту. Отъ этого брака и родился сынъ Амлетъ, герой сказанія. Счастье, выпавшее на долю Горвендилла, возбудило сильнѣйшую зависть въ Фенгонѣ, который затаилъ въ душѣ мысль убить брата и сдѣлаться единоличнымъ правителемъ Ютландіи. Выждавъ удобный моментъ, Фенгонъ предательски умертвилъ Горвендилла подъ тѣмъ предлогомъ, будто онъ посягалъ на жизнь своей жены. Просто-душная Герута повѣрила и вышла замужъ за мнимаго спасителя.

Но юный Амлетъ зналъ истину и затаилъ въ душѣ месть. Чтобы обезопасить себя отъ подозрительности преступнаго дяди-вотчима и найти способъ къ исполненію замысла, Амлетъ сталъ прикидываться слабоумнымъ (extremum mentis vitium finxit). Съ этихъ поръ онъ ходилъ обыкновенно въ грязной и изорванной одеждѣ, бормоталъ безсвязныя съ виду слова, въ которыхъ, однако, таился глубокій смыслъ. Иногда, сидя y очага, онъ строгалъ крючки изъ дерева и обжигалъ ихъ на огнѣ. Когда его спрашивали, что онъ дѣлаетъ, Амлетъ отвѣчалъ, что готовитъ орудіе для мщенія за отца. Многіе смѣялись надъ нимъ, но y Фенгона явилось подозрѣніе, что безуміе Амлета притворное. Чтобы испытать его, Фенгонъ приказалъ свести Амлета въ лѣсу съ красивой дѣвушкой, которую онъ любилъ съ дѣтства. Подосланные шпіоны должны были наблю-дать за его поведеніемъ. Однако Амлетъ, во-время предупрежденный своимъ молочнымъ братомъ о готовящейся ему ловушкѣ, разстроилъ всѣ планы своихъ шпіоновъ. Тогда «одинъ изъ друзей Фенгона» предложилъ устроить свиданіе Амлета съ матерью и вызвался подслушать ихъ разговоръ. Но и эта попытка разоблачить Амлета не удалась. Подозрѣвая новую западню, онъ велъ себя въ комнатѣ матери, какъ безумный, и, замѣтивъ подъ цыновкой спрятавшагося придворнаго, убилъ его, разрубилъ тѣло на куски и выбросилъ на съѣденіе свиньямъ. Вернувшись къ матери, онъ открылъ тайну своего притворства и пламенною рѣчью такъ на нее подѣйствовалъ, что она покаялась въ своемъ поступкѣ и обѣщала помогать сыну въ мести за отца.

Послѣ того Фенгонъ придумалъ третье средство избавиться отъ Амлета: онъ послалъ его въ Англію въ сопровожденіи двухъ слугъ, которые везли къ англійскому королю письмо (руны) съ просьбою умертвить Амлета немедленно по высадкѣ на берегъ. Но во время ихъ сна Амлетъ подмѣнилъ это письмо другимъ, въ которомъ отъ имени Фенгона требовалъ казни своихъ спутниковъ. Такимъ образомъ въ Англіи они попали на висѣлицу, a Амлетъ такъ понравился своимъ умомъ англійскому королю, что тотъ выдалъ за него свою дочь.

Ровно черезъ годъ Амлетъ вернулся въ Ютландію въ самый тотъ день, когда, по уговору съ матерью, были устроены поминки по немъ. Когда пировавшіе гости захмелѣли и заснули, Амлетъ накинулъ на нихъ сѣть, которую укрѣпилъ приготовленными ранѣе крючками, и поджогъ залу, затѣмъ бросился въ спальню Фенгона, котораго и убилъ его же собственнымъ мечомъ. Собравъ весь народъ, онъ сообщилъ обо всемъ происшедшемъ и былъ провозглашенъ королемъ. Амлетъ долго и счастливо царствовалъ, пока не погибъ въ битвѣ съ преемникомъ короля Рорика — Виглетомъ.

Такова сага о Гамлетѣ въ своемъ перво-начальномъ видѣ. Въ XVI в. безхитростный разсказъ Саксона-Грамматика былъ переработанъ на французскомъ языкѣ исторіографомъ Карла IX Бельфорэ въ его сочиненіи «Histoires tragiques» (1564 г.). Съ французскаго текста былъ сдѣланъ, въ свою очередь, англійскій переводъ, который появился въ печати подъ заглавіемъ «Исторія Гамлета (The Hystoire of Hamblett, 1608).

Разсказъ Бельфорэ въ подлинникѣ или англійскомъ переводѣ послужилъ Шекспиру источникомъ для его трагедіи. За первое предположеніе говоритъ то обстоятельство, что англійскій переводъ появился только въ 1608 г. и, слѣдовательно, не могъ быть использованъ Шекспиромъ, a въ пользу второго свидѣтельствуетъ одна маленькая подробность, a именно: восклицаніе Гамлета въ сценѣ убійства Полонія „A rat! a rat!“ (Мышь! Мышь!) встрѣчается только въ англійскомъ текстѣ. Возможно, однако, что это восклицаніе не Шекспиромъ заимствовано y автора „The Hystorie of Hamblett“, a, наоборотъ, авторомъ „исторіи“ взято изъ трагедіи Шекспира.

При изученіи источниковъ шекспировскихъ пьесъ изслѣдователя почти всегда поражаетъ, изъ какого ничтожнаго матеріала создавалъ Шекспиръ свои драмы. Но нигдѣ, повидимому, пропасть, отдѣляющая сырой матеріалъ отъ художественнаго произведенія, не такъ глубока, какъ въ „Гамлетѣ“. Легенда дала ему только фабулу, тотъ внѣшній механизмъ, которымъ движется дѣйствіе трагедіи; вся же внутренняя сторона трагедіи — весь ея духъ, весь драматическій интересъ, вся глубина мысли, вся тонкость психологическаго анализа — принадлежитъ исключительно самому поэту, геніальному порыву его творческаго ума.

Въ легендѣ разсказъ пріурочивается къ полумиѳической, дохристіанской эпохѣ исторіи Даніи, всецѣло еще носящей на себѣ печать варварской грубости и жестокости. Шекспиръ перенесъ дѣйствіе въ болѣе позднюю и болѣе образованную эпоху. Изображенная здѣсь придворная среда отличается хотя и поверхностной, но утонченной культурой. Ея молодежь получаетъ внѣшній лоскъ въ Парижѣ; многіе юноши, какъ и самъ Гамлетъ, выносятъ изъ германскихъ университетовъ философское образованіе.

Дѣйствующія лица, смутно и блѣдно обрисованныя въ разсказѣ Бельфорэ, пріобрѣтаютъ y Шекспира плоть и кровь. Фенгонъ и Герута легенды совершенно преобразовываются въ трагедіи въ лицахъ короля Клавдія и королевы Гертруды. Упоминаніе саги о придворномъ, который подслушивалъ разговоръ Амлета съ матерью, дало Шекспиру поводъ создать великолѣпный типъ болтливаго царедворца Полонія. Красивая дѣвушка, послужившая въ сагѣ первымъ орудіемъ для испытанія Гамлета, превратилась, въ рукахъ драматурга, въ поэтически-нѣжный и обаятельный образъ несчастной Офеліи. Молочный братъ Гамлета, предупреждающій его о поставленной ему ловушкѣ, вылился въ симпатичный характеръ стойкаго и уравновѣшеннаго Гораціо, единственнаго друга и сообщника героя трагедіи, a два безыменныхъ спутника Амлета въ Англію сдѣлались всегда неразлучными, низкопоклонными придворными Гильденштерномъ и Розенкранцемъ. Для характеристики придворной среды поэтъ создалъ также роль придворнаго шаркуна Озрика, который, по мѣткому выраженію Гамлета, „и за грудь матери не принимался безъ комплиментовъ“.

Коренному измѣненію подвергся y Шекспира самъ герой сказанія. Можно сказать, что Амлетъ легенды и шекспировскій Гамлетъ — двѣ совершенно различныхъ личности. На мѣсто полуварварскаго героя саги въ трагедіи является типъ новѣйшей эпохи, захватывающій глубочайшіе интересы современнаго человѣчества; грубаго и жестокаго мстителя замѣняетъ человѣкъ съ нѣжной духовной организаціей, съ тонко развитымъ чувствомъ. Герой саги человѣкъ хитрый, осторожный, хладнокровный и рѣшительный. У него есть опредѣленный планъ мщенія, къ исполненію котораго онъ неуклонно стремится, не зная никакихъ внутреннихъ колебаній и сомнѣній и ни разу не сходя съ избраннаго пути. Когда же наступаетъ искусно подготовленный моментъ, онъ совершаетъ месть, убиваетъ Фенгона, и народъ провозглашаетъ его королемъ. На мѣсто разсчетливаго и достигающаго своей цѣли героя легенды Шекспиръ поставилъ человѣка страстнаго и пылкаго, но нерѣшительнаго, обуреваемаго внутренними сомнѣніями и колебаніями и совершающаго мщеніе только подъ давленіемъ обстоятельствъ въ предсмертную минуту. Шекспиръ перенесъ центръ тяжести во внутрь человѣческой души и построилъ трагедію на особенностяхъ натуры Гамлета, на складѣ его ума, міросозерцанія и темперамента.

Для того, чтобы лучше оттѣнить характеръ своего героя, Шекспиръ поставилъ рядомъ съ нимъ Лаэрта и Фортинбраса, на которыхъ нѣтъ ни малѣйшаго намека въ разсказѣ Бельфорэ. Оба они также являются мстителями за отца, но справляются со своей задачей совершенно иначе, чѣмъ Гамлетъ, и ярко подчеркиваютъ его медлительность въ исполненіи возложеннаго на него долга.

III.

Сравненіе изданій „Гамлета“ 1603 и 1604 гг. заставило шекспирологовъ выставить двѣ противоположныхъ теоріи. Одни, съ Колльеромъ и Грэнтъ Уайтомъ во главѣ, утверждаютъ, что первое изданіе есть не что иное, какъ результатъ книгопродавческой спекуляціи, и сдѣлано, безъ вѣдома Шекспира, по очень дурной копіи подлинной пьесы или даже просто по неискусной записи, набросанной во время представленія. Другіе, начиная съ Найта и кончая Фернивалемъ, Деліусомъ и Гервинусомъ, видятъ въ изданіи 1603 г. первую редакцію „Гамлета“, сдѣланную самимъ Шекспиромъ, но изданную очень небрежно. И дѣйствительно, тщательно сравнивая оба изданія, нельзя не придти къ несомнѣнному заключенію, что они представляютъ двѣ послѣдовательныхъ обработки трагедіи, сдѣланныхъ самимъ поэтомъ въ цѣляхъ художественныхъ.

Подобно двумъ редакціямъ „Ромео и Джульетты“ (1597 и 1599 гг.), двѣ редакціи „Гамлета“ представляютъ глубочайшій интересъ, такъ какъ даютъ возможность наблюдать процессъ творческой работы Шекспира. Оказывается, что его произведенія далеко не сразу отливались въ окончательную форму, a переживали нѣсколько фазисовъ, совершенствуясь постепенно.

Первая редакція „Гамлета“ во многомъ уступаетъ второй, представленной изданіемъ 1604 года. При новой обработкѣ трагедіи Шекспиръ обратилъ главное вниманіе на болѣе яркое освѣщеніе характеровъ, все болѣе и болѣе удаляя ихъ отъ легендарныхъ первообразовъ. Прежде всего, это замѣтно на героѣ трагедіи. Нѣсколькими мастерскими штрихами Шекспиръ вводитъ все болѣе и болѣе смягчающія черты въ характеръ датскаго принца. Только во второй редакціи онъ заставляетъ Гамлета „проливать слезы“ о случайно убитомъ Полоніи (IV, 1). Пессимистическое настроеніе Гамлета, его недовольство жизнью, меланхолія и приступы отчаянія освѣщены во второй редакціи гораздо ярче. Въ этомъ отношеніи интересно сравнить первый и четвертый монологи Гамлета (Д. I, сц. 2 и Д. III, сц. 1) по обѣимъ редакціямъ.

Только во второй редакціи перваго монолога y Гамлета является мысль о самоубійствѣ, только здѣсь онъ впервые произноситъ столь характерныя для него слова:

О, Боже мой! O, Боже милосердный!

Какъ пошло, пусто, плоско и ничтожно

Въ глазахъ моихъ житье на этомъ свѣтѣ!

Презрѣнный міръ! ты — опустѣлый садъ,

Негодныхъ травъ пустое достоянье.

Что касается четвертаго монолога Гамлета, начинающагося словами „Быть или не быть“, то въ первой редакціи онъ былъ вдвое короче, чѣмъ во второй, и выводилъ Гамлета въ нѣсколько иномъ освѣщеніи. Въ разсужденіяхъ о смерти и будущей жизни Гамлетъ второй редакціи выступаетъ скептикомъ и раціоналистомъ, тогда какъ въ первой редакціи онъ остановился еще на полпути между вѣрой и сомнѣніемъ. Не разорвавъ еще вполнѣ съ ученіемъ церкви, Гамлетъ въ первой редакціи называетъ загробный міръ „невѣдомой страной, при видѣ которой праведникъ радуется, a грѣшникъ изнываетъ“; во второй же редакціи этотъ загробный міръ для него только „невѣдомая страна, изъ которой еще не возвращался ни одинъ странникъ“. И въ первой редакціи смерть приравнивается ко сну, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, тамъ опредѣленно указывается, что за этимъ сномъ должно послѣдовать „пробужденіе“, „когда мы предстанемъ передъ Вѣчнымъ Судьею“. Во второй же редакціи въ голову Гамлету приходятъ только мысли о „сновидѣніяхъ“, которыя могутъ потревожить абсолютный покой смерти. Вмѣсто „надежды на что-то послѣ смерти“ первой редакціи является во второй „страхъ чего-то послѣ смерти“. Сообразно съ этимъ, въ первой редакціи Гамлетъ умираетъ съ надеждой на будущую жизнь („Неaven, receive my soule“!), a во второй изъ устъ его вырываются только слова „The rest is silence“ („остальное — молчаніе“).

Важный для характеристики Гамлета монологъ четвертаго дѣйствія послѣ встрѣчи съ войсками Фортинбраса прибавленъ поэтомъ только во второй редакціи. Сцена Гамлета съ Розенкранцемъ и Гильденштерномъ (Д. II, сц. 2) добавлена во второй редакціи нѣсколькими мѣткими чертами. Только здѣсь влагается въ уста Гамлета сравненіе Даніи и всего свѣта съ тюрьмою, a также глубоко знаменательныя слова: „О, Боже! Я могъ бы заключиться въ орѣховую скорлупу и считать себя властителемъ необъятнаго пространства, если бы не злые сны мои“.

Итакъ, не измѣняя основныхъ чертъ характера Гамлета, Шекспиръ въ новой редакціи усилилъ элементы пессимизма, разочарованія, меланхоліи и скептицизма. Поэтому, въ то время какъ Гамлетъ первой редакціи девятнадцатилѣтній юноша, во второй онъ приближается къ тому возрасту, который Данте называетъ „срединою нашей жизненной дороги“: ему тридцать лѣтъ. Дѣйствительно, Гамлета второй редакціи съ его философской глубиной и широтой взглядовъ, съ его проницательнымъ знаніемъ людей трудно представить себѣ иначе, какъ уже въ возрастѣ полной возмужалости.

Остальные, второстепенные характеры трагедіи также подверглись во второй редакціи художественной переработкѣ. Полную законченность получили образы Полонія, который въ первой редакціи носилъ имя Корамбиза, Гораціо и въ особенности Лаэрта, кипучая энергія котораго противопоставлена здѣсь еще рѣзче медлительному раздумью Гамлета. Существенное измѣненіе внесъ Шекспиръ и въ характеръ королевы.

Гертруда въ первой редакціи не преступница, a только слабая и чувственная женщина, довѣрившаяся коварному обольстителю, о злодѣяніи котораго она ничего не знала. Поэтому какъ только Гамлетъ разоблачаетъ ей тайну убійства ея перваго мужа, она дѣлается сообщницей сына и обѣщаетъ помогать для исполненія мести, — совершенно какъ въ легендѣ объ Амлетѣ. Когда же Гамлетъ спасается отъ смерти, которая ждала его въ Англіи, Гораціо сообщаетъ объ этомъ прежде всего королевѣ, какъ сообщницѣ. Во второй редакціи нравственный образъ королевы рисуется въ менѣе благопріятномъ свѣтѣ. Нѣтъ уже рѣчи о томъ, чтобы она сдѣла-лась сообщницей сына. Напротивъ того, есть основаніе предполагать, что злодѣяніе Клавдія не осталось для нея тайной и, можетъ быть, даже не обошлось безъ ея участія. По крайней мѣрѣ, на обличеніе Гамлета она отвѣчаетъ словами, похожими на признаніе въ преступленіи:

Умолкни, Гамлетъ! Въ глубь моей души

Ты обратилъ мой взоръ: я вижу пятна, —

Ихъ черный цвѣтъ впитался такъ глубоко,

Что ихъ не смыть водами океана.

Во второй редакціи она представлена женщиной уже пожилой, поведеніе которой нельзя объяснить однимъ увлеченіемъ.

Измѣненіе характера королевы находилось, конечно въ связи съ усиленіемъ пессимистическаго элемента въ Гамлетѣ второй редакціи: чѣмъ преступнѣе его мать, тѣмъ понятнѣе его горе, его презрѣніе къ женщинѣ, его разочарованіе въ жизни

IV.

Легенда объ Амлетѣ могла тѣмъ легче подвергнуться драматической обработкѣ, что современная дѣйствительность давала Шекспиру возможность наблюдать семейныя трагедіи въ родѣ той, о которой повѣствуетъ разсказъ Саксона-Грамматика.

Грѣхъ Гертруды былъ также на душѣ шотландской королевы Маріи Стюартъ, которая, влюбившись въ лорда Ботвеля, умертвила въ сообщничествѣ съ нимъ своего мужа — короля Дарнлея, взорвала на воздухъ его замокъ для сокрытія слѣдовъ преступленія и затѣмъ обвѣнчалась со своимъ возлюбленнымъ. Нѣчто подобное случилось въ семьѣ графа Эссекса. Графиня Эссексъ сошлась съ Лейстеромъ еще при жизни своего мужа, котораго вскорѣ постигла загадочная смерть. Народная молва утверждала, что онъ былъ отравленъ Лейстеромъ. Ходили слухи, что на смертномъ одрѣ Эссексъ сказалъ сыну, что онъ погибаетъ жертвою гнуснаго замысла, и послалъ прощеніе женѣ. Едва онъ успѣлъ закрыть глаза, какъ вдова его обвѣнчалась съ Лейстеромъ. Семейное положеніе молодого Роберта Эссекса послѣ этого поразительно напоминаетъ положеніе Гамлета. Подобно Клавдію, Лейстеръ, оказывая наружно заботливость о молодомъ человѣкѣ, побаивался его и старался, подъ разными предлогами, держать его подальше отъ себя.

Въ англійской критикѣ очень распространено мнѣніе, нашедшее отголосокъ и въ Германіи, въ трудахъ Исаака и Конрада, что юный Робертъ Эссексъ послужилъ Шекспиру прототипомъ для его Гамлета. Дѣйствительно, Эссексъ напоминаетъ Гамлета не только обстоятельствами семейной жизни, но также и многими чертами характера и въ особенности склонностью къ меланхоліи и мечтательности и разочарованіемъ въ жизни. Чисто гамлетовскими темами полны его письма къ сестрѣ, лэди Ричъ. Въ одномъ изъ нихъ онъ выражается такъ: „Меланхолія и веселость владѣютъ мною поперемѣнно; иногда чувствую себя счастливымъ, но чаще я угрюмъ. Время, въ которое мы живемъ, непостояннѣе женщины, плачевнѣе старости; оно производитъ и людей подобныхъ себѣ: такъ сказать, деспотическихъ, измѣнчивыхъ, нечестивыхъ. О себѣ скажу, что я безъ гордости встрѣтилъ бы всякое счастье, такъ какъ оно было бы простою игрою случая, и я нисколько не упалъ бы духомъ ни при какомъ несчастьи, которое поразило бы меня, ибо я убѣжденъ, что всякая участь хороша или дурна, смотря по тому, за что мы сами ее принимаемъ“. Послѣдняя мысль, какъ извѣстно, почти буквально повторяется Гамлетомъ (Д. II, сц. 2). Въ другихъ письмахъ Эссекса проглядываетъ то же недовольство людьми и собою, то же убѣжденіе въ ничтожности и пустотѣ жизни, то же утомленіе ею, какъ y шекспировскаго героя.

Смѣшно, однако, считать Гамлета простымъ сколкомъ съ Эссекса, его точнымъ воспроизведеніемъ. Какъ и всякій истинный поэтъ, Шекспиръ изображалъ не портреты отдѣльныхъ людей, но типы, которые объединяютъ въ себѣ извѣстныя черты, разбросанныя во многихъ личностяхъ. Эссексъ не былъ, конечно, оригиналомъ Гамлета, обусловившимъ созданіе безсмертнаго типа: онъ былъ лишь однимъ изъ современниковъ, въ которыхъ Шекспиръ могъ наблюдать то своеобразное душевное настроеніе, которое онъ воплотилъ въ Гамлетѣ. Но указаніе на Эссекса важно въ томъ отношеніи, что имъ доказывается существованіе людей гамлетовскаго склада въ Англіи начала XVII вѣка. Распространенное мнѣніе, будто Шекспиръ, съ чуткимъ ясновидѣніемъ геніальнаго поэта, нарисовалъ въ Гамлетѣ типъ, неизвѣстный въ ту эпоху, типъ будущаго, появившійся только два столѣтія спустя, — не выдерживаетъ критики. Гамлетъ прежде всего — типъ шекспировскаго времени, типъ великой, цвѣтущей и полной контрастовъ эпохи Возрожденія. Не пророческій даръ проявилъ въ его созданіи Шекспиръ, a удивительную чуткость къ умственнымъ теченіямъ среди современниковъ, къ различнымъ оттѣнкамъ ихъ нравственнаго склада. Богатая галлерея превосходныхъ типовъ эпохи Возрожденія, нарисованныхъ волшебною кистью геніальнаго драматурга, была бы неполной, если бы въ ней не нашелъ себѣ мѣста представитель умственной аристократіи того времени, которая, не ослѣпляясь внѣшнимъ блескомъ, мощью и сказочнымъ великолѣпіемъ Возрожденія, тщетно искала удовлетворенія своему высокому идеализму, своимъ благороднѣйшимъ порывамъ.

V.

Замѣчая гамлетовскія черты въ нѣкоторыхъ представителяхъ современнаго общества, Шекспиръ далеко не былъ безстрастнымъ, объективнымъ наблюдателемъ этого явленія: онъ самъ въ собственномъ сердцѣ пережилъ разочарованіе Гамлета въ жизни, плакалъ его слезами о разбитыхъ идеалахъ, перечувствовалъ въ самомъ себѣ всѣ муки мысли, безсильной передъ загадкой человѣческаго существованія. Нельзя сомнѣваться въ томъ, что въ „Гамлетѣ“ много элементовъ автобіографическихъ, субъективныхъ. Не даромъ же Шекспиръ такъ долго и тщательно работалъ надъ этой трагедіей, не даромъ именемъ датскаго принца назвалъ своего единственнаго сына (умершаго въ 1596 г.), не даромъ въ уста Гамлета влагаетъ онъ свои задушевныя убѣжденія о задачахъ драматическаго творчества и сценическаго исполненія.

Въ эпоху созданія „Гамлета“ Шекспиру пришлось испытать много тяжелыхъ впечатлѣній. Въ 1601 году умеръ въ Стратфордѣ его отецъ, къ которому онъ былъ нѣжно привязанъ. Одновременно съ этимъ онъ лишился своего всегдашняго друга и покровителя Саутгэмптона. Постигло также его и жестокое сердечное крушеніе: женщина, которую онъ горячо любилъ и идеализировалъ, оказалась вѣроломной, безсердечной и безнравственной. Не веселы были и его впечатлѣнія отъ придворной жизни въ соприкосновеніе съ которой ему приходилось входить: низкопоклонными льстецами и двоедушными лицемѣрами кишѣлъ блестящій дворъ Елизаветы. Наконецъ, и положеніе актера, очень невысокое въ тогдашнемъ обществѣ, не могло не тяготить впечатлительную душу Шекспира.

Кто же могъ лучше Шекспира понять и изобразить сыновнее горе Гамлета, его страданіе отъ вѣроломства друзей, его разочарованіе въ женщинѣ, его негодованіе на низость и безнравственность привилегированной среды, его убѣжденіе въ высотѣ искусства? Въ негодованіи Гамлета на испорченное время, которое „вышло изъ своей колеи“, въ его бичеваніяхъ лицемѣрія и безнравственности, въ его сарказмахъ и въ его разочарованіи слышится голосъ самого Шекспира.

Грустнаго раздумья надъ жизнью полны шекспировскіе сонеты, которые относятся отчасти къ тому же времени, какъ и работа надъ „Гамлетомъ“. Постоянно встрѣчаются здѣсь горькія мысли о непрочности счастья, о безсиліи борьбы противъ зла, о ничтожествѣ всего земного. Поэтъ жалуется на „людскую злобу и ярость“ (сон. 40), высказываетъ горькое убѣжденіе, что „зло царитъ на свѣтѣ“ (сон. 121), „изнываетъ надъ чашей испитыхъ золъ“ (сон. 25), доходитъ даже до того, что „проклинаетъ свою жизнь“ (сон. 29). Подобно Гамлету, мысль о смерти постоянно преслѣдуетъ его (сон. 60, 64, 68, 71, 74 и др.). Особенно замѣчателенъ въ этомъ отношеніи 66 сонетъ, представляющій, по выраженію Н. И. Стороженка, „вопль отчаянія при видѣ торжествующаго деспотизма, зла и несправедливости“. Вотъ что говоритъ изстрадавшійся поэтъ:

Усталъ я видѣть честь поверженной во прахъ,

Заслугу въ рубищѣ, свободу искаженной,

И бѣдность съ шутовской усмѣшкой на губахъ…

Глупцовъ, гордящихся лавровыми вѣнками,

Опальныхъ мудрецовъ, носящихъ скорбь въ тиши —

Высокій даръ небесъ, осмѣянный слѣпцами,

И силу, мертвую отъ немощей души,

Искусство робкое предъ деспотизмомъ власти,

Безумья жалкаго надменное чело,

Разнузданную ложь, разнузданныя страсти

И Благо плѣнникомъ y властелина Зло.

(Пер. Ѳ. Червинскаго).

Истомленный всѣмъ этимъ, поэтъ жаждетъ смерти. Давно уже сближали этотъ сонетъ съ знаменитымъ монологомъ Гамлета „Быть или не быть“. Дѣйствительно, сонетъ относится къ этому монологу, какъ талантливый эскизъ къ вполнѣ законченной картинѣ; общее настроеніе и содержаніе одни и тѣ же, но выражены они въ монологѣ еще рельефнѣе и художественнѣе.

Субъективность „Гамлета“ подтверждается и тѣмъ, что Шекспиръ далъ въ этой пьесѣ почетное мѣсто драматическому искусству и его слушателямъ. По прекрасному замѣчанію Брандеса, „Шекспиръ прославилъ здѣсь самую драматическую поэзію, служеніе которой было дѣломъ, наиболѣе близкимъ его сердцу, и наполняло собою всю его жизнь, прославилъ ее, сдѣлавъ здѣсь драму радикальнымъ средствомъ, съ помощью котораго истина выходитъ наружу, такъ что справедливость можетъ восторжествовать. Представленіе пьесы объ убійствѣ Гонзаго есть та ось, вокругъ которой вращается трагедія“. Кромѣ того, устами Гамлета Шекспиръ мастерски опредѣляетъ задачу театра, „цѣль котораго была, есть и будетъ — отражать въ себѣ природу: добро, зло, время и люди должны видѣть себя въ немъ, какъ въ зеркалѣ“ (Д. III, сц. 2) и дѣлаетъ безцѣнныя указанія о пріемахъ сценическаго исполненія, въ основѣ котораго должны лежать простота, естественность и умѣренность. „Не поли слишкомъ усердно воздуха руками — такъ: будь умѣреннѣе. Среди потопа, бури и, такъ сказать, водоворота страсти долженъ ты сохранить умѣренность, которая смягчитъ ихъ рѣзкость… Особенно обращай вниманіе на то, чтобы не переступать за границу естественнаго“. Ласковымъ пріемомъ актеровъ Гамлетъ даетъ примѣръ истиннаго обхожденія съ ними. „Они зеркало и краткая лѣтопись своего времени. Плохая эпитафія повредитъ тебѣ послѣ смерти меньше, чѣмъ злая эпиграмма изъ устъ ихъ, пока ты живъ“, говоритъ онъ Полонію и возмущается тѣмъ, что высокомѣрный придворный хочетъ принять ихъ „по заслугамъ“. „Нѣтъ, прими ихъ лучше. Если обращаться съ каждымъ по заслугамъ, кто же избавится отъ пощечины?“ (Д. II, сц. 2).

Послѣ сказаннаго едва ли можно сомнѣваться, что Гамлетъ нерѣдко является глашатаемъ идей самого Шекспира, что многое, влагаемое въ его уста, находило звучный и сочувственный отголосокъ въ собственномъ сердцѣ поэта. „Гамлетъ“ отразилъ въ себѣ тотъ періодъ въ духовномъ развитіи Шекспира, когда онъ самъ переживалъ нравственный кризисъ, раздѣлялъ пессимистическое настроеніе своего героя и вмѣстѣ съ нимъ плакалъ горькими слезами надъ несовершенствами человѣческой жизни, задыхался въ атмосферѣ лжи и порока и мучительно искалъ выхода изъ этого ужаснаго положенія. Пессимистическій взглядъ на жизнь преобладаетъ и въ другихъ трагедіяхъ Шекспира, близкихъ по времени происхожденія къ „Гамлету“: таковы „Лиръ“, „Макбетъ“, „Мѣра за мѣру“, „Тимонъ Аѳинскій“.

VI.

Многочисленныя изданія „Гамлета“, сдѣланныя еще при жизни Шекспира, свидѣтельствуютъ о большомъ успѣхѣ трагедіи y современниковъ. О томъ же говоритъ тотъ любопытный фактъ, что въ 1607 г. „Гамлетъ“ былъ представленъ англійскими матросами на бортѣ корабля „Драконъ“ y береговъ Африки, близъ Сіерра-Леоне.

Въ теченіе XVII и XVIII вѣковъ популярность „Гамлета“ возрастала все болѣе и болѣе. Два актера: Томасъ Беттертонъ (1635—1710) и Давидъ Гаррикъ (1716—1779) составили себѣ имя преимущественно исполненіемъ роли датскаго принца. „Трагедія Гамлетъ“ — пишетъ Шефтсбэри въ 1710 г. — обладаетъ силою производить особенное дѣйствіе на англійскія сердца, и ни одна пьеса не ставится на нашихъ театрахъ такъ часто».

Около половины XVIII в. «Гамлетъ» проникъ на французскую и нѣмецкую сцены. Знаменитый нѣмецкій актеръ Францъ Брокманнъ основалъ свою славу исключительно на исполненіи роли Гамлета. Первое представленіе «Гамлета» въ Гамбургѣ въ 1776 г. сопровождалось необычайнымъ успѣхомъ: въ честь Брокманна были даже выбиты медали.

Публика со своимъ непосредственнымъ чувствомъ далеко опередила тогдашнихъ присяжныхъ критиковъ, которые долго не могли найти настоящую точку зрѣнія на трагедію, вызывавшую всеобщій восторгъ. Тѣмъ не менѣе въ XVIII в. уже было положено основаніе критической литературѣ о «Гамлетѣ», которая въ настоящее время достигла колоссальныхъ размѣровъ. Только два произведенія могутъ посоперничать съ «Гамлетомъ» въ этомъ отношеніи: «Божественная комедія» Данте и «Фаустъ» Гете.

Исторія критической оцѣнки «Гамлета» представляетъ интересную страницу въ исторіи европейской критики. Нигдѣ нельзя такъ хорошо изучить смѣну различныхъ критическихъ школъ и соотвѣтствующихъ имъ общественныхъ настроеній, какъ на судьбахъ толкованій «Гамлета», какъ на многочисленныхъ попыткахъ разрѣшить «гамлетовскій вопросъ».

Первое критическое сочиненіе о «Гамлетѣ» явилось въ Англіи въ 1736 г. подъ заглавіемъ: «Some remarks on the tragedy of Hamlet, Prince of Denmark» безъ имени автора, которымъ, какъ предполагаютъ, былъ сэръ Томасъ Гоммеръ. Этотъ первый критикъ посмотрѣлъ на трагедію сквозь ложноклассическія очки, строго осудилъ смѣшеніе трагическаго и комическаго элементовъ и, хваля за нѣкоторыя частности, упрекнулъ Шекспира въ потворствѣ низменнымъ вкусамъ непросвѣщенной толпы. Самый видный англійскій критикъ XVIII в. Самуэль Джонсонъ ограничился подобными же бѣглыми замѣчаніями объ отдѣльныхъ недостаткахъ пьесы. Нѣсколько разностороннѣе оцѣнилъ Гамлета Вилльямъ Ричардсонъ, съумѣвшій уловить внутренній конфликтъ въ душѣ принца между утонченнымъ нравственнымъ чувствомъ и страстью мщенія.

Гораздо дальше пошелъ Гете. Въ романѣ «Вильгельмъ Мейстеръ» (1795) геніальный поэтъ помѣстилъ замѣчательный разборъ «Гамлета», сдѣлавшійся точкой отправленія для послѣдующей критики. До тѣхъ поръ «Гамлетомъ» болѣе восхищались инстинктивно, чѣмъ понимали его; Гете же постарался разъяснить сущность характера Гамлета, проникнуть въ общій смыслъ трагедіи. «Ключъ ко всему поведенію Гамлета» Гете находилъ въ восклицаніи, вырвавшемся изъ груди датскаго принца послѣ страшнаго открытія тѣни:

Распалась связь временъ!

Зачѣмъ же я связать ее рожденъ!

«Мнѣ ясно, — продолжаетъ Гете — что Шекспиръ хотѣлъ изобразить: великое дѣло, возложенное на душу, которой оно не по силамъ. Я нахожу, что вся пьеса съ начала до конца обработана въ этомъ смыслѣ. Здѣсь посаженъ дубъ въ драгоцѣнную вазу, которая могла принять въ себя лишь нѣжные цвѣты; корни разрослись, — и ваза разлетѣлась вдребезги. Прекрасное, чистое, благородное, высоконравственное существо, не обладающее чувственною силою, которая дѣлаетъ героемъ, гибнетъ подъ бременемъ, которое оно ни отстранить, ни выносить не въ состояніи; каждая обязанность для него свята, эта слишкомъ тяжела. Невозможное требуется отъ него, не невозможное само по себѣ, но то, что ему невозможно».

Гете бросилъ яркій свѣтъ на характеръ Гамлета: слабость воли при сознаніи долга — вотъ въ чемъ заключается, по его мнѣнію, смыслъ трагедіи.

Мнѣніе Гете было усвоено критиками романтической школы. Августъ Шлегель постарался объяснить происхожденіе слабости воли Гамлета и нашелъ, что воля эта атрофирована непомѣрнымъ развитіемъ размышленія, рефлексіи. «Драма въ ея цѣломъ — писалъ онъ — имѣетъ въ виду показать, что размышленіе, желающее исчерпать всѣ отношенія и всѣ возможныя по-слѣдствія какого-нибудь дѣла, ослабляетъ способность къ совершенію дѣла (Thatkraft)». Такого же взгляда держались Тикъ и Горнъ въ Германіи, Кольриджъ, Кэмпель и Гэзлиттъ въ Англіи. Для всѣхъ романтиковъ Гамлетъ исключительно «герой размышленія», его «рефлексія» — причина медлительности въ исполненіи мести. При всей своей очевидной односторонности, такое объясненіе бездѣйствія Гамлета сдѣлалось однимъ изъ наиболѣе распространенныхъ въ послѣдующей критикѣ. Романтики также пустили въ ходъ мнѣніе, что эта трагедія исполнена, по волѣ автора, особенной таинственности, не поддающейся полному объясненію. «Это загадочное произведеніе — говоритъ Шлегель — походитъ на тѣ ирраціональныя уравненія, въ которыхъ всегда остается одна часть неизвѣстнаго, не допускающая никакого рѣшенія».

Къ критикамъ-романтикамъ примыкаютъ критики т. н. философско-эстетической школы. Воспитавшись на философіи Гегеля и усвоивши себѣ его ученіе, что задача трагедіи заключается въ изображеніи борьбы великихъ нравственныхъ началъ, управляющихъ міромъ, критики этой школы устремили всѣ свои усилія на отысканіе въ «Гамлетѣ» «основной идеи» (Grundidee), т. е. отвлеченнаго понятія, которое будто бы воплотилъ Шекспиръ въ своей драмѣ. Шекспиру начинаютъ навязываться разнообразныя нравственныя, философскія, религіозныя и даже политическія «основныя идеи». Такъ, Ульрици видитъ въ «Гамлетѣ» — трагедію человѣческой мысли, стремящейся преобразовать внѣшній міръ по своему внутреннему содержанію и не считающейся при этомъ съ божественнымъ міропорядкомъ и нравственной необходимостыо". Ретшеръ «основную идею» «Гамлета» выражаетъ словами: «болѣзненный разладъ между безграничностью мысли и ограниченностью дѣйствія». По мнѣнію Сиверса, Шекспиръ воплотилъ въ «Гамлетѣ» «великую протестантскую идею необходимости вѣры для человѣка» и т. д.