Байронизм в его историческом развитии и значении (Котляревский) — ДО

Байронизмъ въ его историческомъ развитіи и значеніи.

Байронъ. Библіотека великихъ писателей подъ ред. С. А. Венгерова. Т. 3, 1905

I.

Давно уже «байронизмъ» сталъ историческимъ воспоминаніемъ. Три четверти вѣка прошло съ тѣхъ поръ, какъ онъ былъ въ полномъ цвѣту въ литературѣ и симпатія къ нему считалась признакомъ особой душевной и умственной чуткости.

Отошла-ли вмѣстѣ съ байронизмомъ въ прошлое и та правда жизни, которая его породила? Или эта правда осталась, и только внѣшняя форма, въ какую она нѣкогда временно облеклась — износилась? Что всѣ такъ называемые «байроническіе» позы и пріемы, а именно — извѣстныя антитезы въ мысляхъ, любимые переливы чувствъ, особыя драматическія положенія, особый колоритъ въ пейзажахъ, даже особенности байроническаго костюма, — отошли въ область литературной археологіи, въ этомъ едва ли можно сомнѣваться. Человѣческая мысль и чувство не любятъ дважды рядиться въ одно и то же одѣяніе, хотя бы и очень красивое. Но мѣняться можетъ форма воплощенія, а смыслъ и правда чувствъ могутъ жить вѣками. Старый Іовъ за 700 лѣтъ до Рождества Христова сказалъ ту вѣчную скорбную правду о нашей жизни, которую по своему истолковывалъ античный трагикъ въ «Эдипѣ», христіанскій отшельникъ въ своей молитвѣ и философъ пессимистъ въ своей фантастической космогоніи міровой воли. Религіозное чувство, съ какимъ грекъ смотрѣлъ на скованнаго Прометея, христіанинъ на распятіе, развѣ оно не то же самое чувство, съ какимъ мы смотримъ на всѣ жертвы искупленія, невинныя и святыя жертвы, которыхъ такъ много въ нашей жизни? Кто не признаетъ, что въ «Орестеѣ» Эсхила затронутъ тотъ же вопросъ о нашей свободной волѣ и нравственной нашей отвѣтственности, который составляетъ скорбную тайну Гамлета?

Есть вѣчная правда нѣкоторыхъ мыслей человѣка о себѣ и о мірѣ, правда нѣкоторыхъ чувствъ, съ какими родился и умретъ человѣкъ, и эта правда въ разные вѣка и въ разныхъ одѣяніяхъ возстаетъ передъ нами. Можно ли сказать, что то пониманіе міра и человѣка, въ пользу котораго Байронъ велъ такую эффектную страстную пропаганду, — имѣетъ столь же давнее прошлое и всѣ вѣроятія жить въ будущемъ въ новыхъ формахъ воплощенія?

II.

Поэзія Байрона ослѣпила современниковъ своей необычайной оригинальностью, и эта новизна была одной изъ главныхъ причинъ неслыханно быстраго торжества поэта; по крайней мѣрѣ успѣхъ Байрона нельзя поставить всецѣло на счетъ силы и широты его таланта, такъ какъ были художники, и равной съ нимъ силы, и силы большей, какъ, напр., Гете, Шиллеръ, Шелли, которые такой сферы вліянія, какъ онъ, не имѣли. Оригинальность и полное соотвѣтствіе съ только что пережитымъ историческимъ моментомъ — вотъ что придавало поэзіи Байрона особую завлекающую прелесть, несмотря на то что многое въ его духѣ было до него сказано Руссо, Шатобріаномъ, Шиллеромъ и Гете. Никто однако не сумѣлъ такъ глубоко проникнуть въ сущность новыхъ этико-соціальныхъ проблемъ своего времени, какъ онъ. Выразительница этой новой правды жизни, поэзія Байрона и не имѣетъ аналогій въ прошломъ, такъ какъ ни разу до конца XVIII вѣка человѣчеству не пришлось столкнуться съ такой своеобразной этической и общественной задачей, которая въ эту эпоху стала предметомъ его наиболѣе тревожнаго раздумья.

III.

Въ чемъ же заключалась новизна этой этической задачи и новизна того рѣшенія, которое ей далъ Байронъ? Неужели за весь ходъ нашей цивилизаціи то, что составляетъ сущность "байроническаго* міропониманія, не встрѣчалось раньше въ какой либо иной формѣ?

Сущность этого міровоззрѣнія опредѣляется обыкновенно двумя понятіями: «міровой скорби» и «торжествующаго индивидуализма». Скорбный взглядъ на весь міропорядокъ и вѣра въ себя, какъ въ автономную личность, — вотъ тѣ два устоя, на которыхъ держится вся философія, психологія и этика байронизма.

Никто не станетъ отрицать за обѣими этими мыслями права на глубокую древность. Съ тѣхъ поръ, какъ люди себя помнятъ, они всегда были склонны къ пессимистической оцѣнкѣ процесса жизни, въ которомъ они являлись участниками и зрителями. Съ древнѣйшихъ временъ пессимизмъ, въ той или другой формѣ, входилъ какъ существенная составная часть въ религіозныя представленія человѣка о мірѣ, въ его философскія размышленія о жизни и даже въ его практическія програмны поведенія. Точно также мысль о высокой цѣнности человѣческой личности, о правѣ человѣка на самоопредѣленіе, о расширеніи сферы его воздѣйствія на жизнь, объ автономности его ума и чувствъ имѣетъ свою длинную исторію. Если бы байронизмъ заключался только лишь въ «міровой скорби» или только лишь въ проповѣди индивидуализма, то особой новизны въ немъ бы не было: онъ былъ бы любопытнымъ видоизмѣненіемъ старыхъ вѣковыхъ и вѣчныхъ истинъ. Вся оригинальность и новизна байронизма не въ этихъ основныхъ его элементахъ, а въ ихъ необычайномъ сочетаніи. А это ихъ необычайное сочетаніе въ поэзіи — прямое отраженіе столь же оригинальнаго и единственнаго ихъ сочетанія въ жизни цѣлой исторической эпохи. Въ томъ видѣ, въ какомъ это сочетаніе встрѣчается приблизительно съ конца XVIII вѣка и въ какомъ оно поэтически возсоздано Байрономъ, оно раньше на страницахъ исторіи не попадалось.

IV.

Ростъ мысли объ автономной человѣческой личности, объ ея правѣ подвергать суду своего ума всѣ вопросы жизни безъ исключенія, объ ея правѣ не стѣснять свободнаго развитія своихъ чувствъ и искать имъ удовлетворенія, наконецъ, о правѣ стремиться къ установленію такихъ формъ внѣшней государственной, общественной и семейной жизни, которыя соотвѣтствовали-бы тому представленію о добрѣ и справедливости, какія человѣкъ самостоятельно выработалъ — ростъ этой мысли одинъ изъ прямыхъ показателей духовнаго развитія человѣчества. Если въ какой идейной области замѣтенъ рѣшительный прогрессъ, то именно въ этомъ все болѣе и болѣе укореняющемся въ людяхъ сознаніи, что человѣкъ имѣетъ право свободнаго суда надъ всѣми явленіями жизни, право отрицанія и утвержденія того, съ чѣмъ онъ согласенъ или противъ чего споритъ, какъ въ сферѣ духовной, такъ и въ кругѣ реальныхъ явленій. Свободная мысль, свободное чувство, свободное дѣйствіе — вотъ тотъ лозунгъ, тѣ высшія блага, за которыя человѣкъ готовъ былъ на всѣ страданія и жертвы. Освобожденіе отъ авторитетовъ, кромѣ свободно имъ признанныхъ, — вотъ къ чему онъ стремился какъ къ цѣли, достиженіе которой необходимо, чтобы не поколебаться въ сознаніи своего человѣческаго достоинства. Такое постепенное освобожденіе отъ авторитетовъ устарѣвшихъ или старѣющихъ и замѣна ихъ новыми, установленными свободной критикой и свободнымъ чувствомъ, такія попытки перестроить свою жизнь согласно съ этими свободно признанными авторитетами — заполняютъ собой всю исторію человѣческой жизни. И въ этой трудной жизни встрѣчаются особые яркіе моменты, когда съ особой силой сказывалась въ людяхъ эта потребность свободнаго самоопредѣленія, этотъ призывъ къ переустройству жизни на свободно признанныхъ новыхъ началахъ вопреки всѣмъ традиціямъ.

Изъ всѣхъ этихъ моментовъ одинъ можетъ назваться эпохой крайняго и полнаго, хотя кратковременнаго, торжества личности, считающей себя вполнѣ автономной. Опредѣлить съ хронологической точностью наступленіе этого момента едва ли возможно, но къ концу XVIII вѣка онъ можетъ считаться вполнѣ опредѣлившимся. Его основное идейное положеніе заключалось въ рѣшительномъ признаніи за человѣкомъ права на свободную критику всѣхъ началъ жизни и полное освобожденіе его духа и жизни отъ всѣхъ авторитетовъ, непризнанныхъ его свободнымъ согласіемъ. Дѣйствительно, со средины XVIII вѣка началась та переоцѣнка жизни, которая привела въ концѣ концовъ къ отрицанію всѣхъ ея прежнихъ устоевъ и тѣхъ идейныхъ началъ, на которыхъ эта жизнь покоилась. Традиціонное религіозное начало было круто отвергнуто и сдѣланы попытки къ созданію новой религіи; идеалистическія философскія начала были сокрушены и поле осталось либо за скептицизмомъ, либо за наскоро построенной матеріалистической метафизикой; идея монархической власти была предана суду и сдѣланы попытки государственнаго устройства на самыхъ разнообразныхъ, до того времени на практикѣ неиспробованныхъ, началахъ; основы старой семейной жизни были подвергнуты рѣзкой критикѣ и детально вырисованы картины новыхъ семейныхъ идиллій; система воспитанія была представлена въ цѣломъ кодексѣ новыхъ правилъ, идущихъ въ прямой разрѣзъ съ правилами существовавшими… Не было уголка жизни, котораго не коснулась бы реформаторская работа человѣческой мысли и гдѣ не было-бы сдѣлано попытокъ замѣны стараго новымъ. Личность считала себя вправѣ объявить войну не только всѣмъ «предразсудкамъ», подъ которыми разумѣлись старые авторитеты, но и всему строю жизни. Она, опираясь на свой свободный умъ и свое свободное чувство, вѣрила въ возможность переустроить жизнь личную, семейную, общественную и государственную, предписывая ей свои законы и не желая считаться съ какими либо сложившимися условіями. Просвѣтительная проповѣдь XVIII вѣка дала теоретическое обоснованіе этой свободы личности, этого автономнаго индивидуума, а французская революція и самовластіе Наполеона I были попыткой осуществленія такихъ автономныхъ идей и хотѣній. Въ полстолѣтіе, начиная съ проповѣди Руссо и Вольтера, кончая Ватерлоо, индивидуализмъ какъ принципъ свершилъ кругъ своего теоретическаго и практическаго развитія.

Онъ долженъ былъ кончить не торжествомъ, а соглашеніемъ, компромиссомъ съ жизнью, которая не мѣняетъ своихъ старыхъ авторитетовъ такъ легко, какъ отдѣльная личность.

Самое красивое и самое поэтичное воплощеніе нашла себѣ эта идея автономной личности въ поэзіи Байрона. Байронъ родился наканунѣ французской революціи (1788), былъ свидѣтелемъ всей наполеоновской эпопеи и умеръ въ годы, когда воскресшіе старые авторитеты и традиціи торжествовали свою побѣду надъ личностью, такъ недавно мнившей себя и свободной, и всесильной. Байрону суждено было воспѣть это самодержавіе личности и хоть въ мечтахъ отомстить за ея паденіе. Изъ всѣхъ писателей его поколѣнія онъ былъ единственный, который въ своей поэзіи такъ вызывающе проповѣдывалъ принципъ индивидуализма, не дѣлая никакихъ уступокъ, не подчиняя личности никакимъ предустановленнымъ законамъ, не соглашаясь ни на какую резиньяцію или философское смиреніе. Онъ до конца дней своихъ и на словахъ, и на дѣлѣ былъ проводникомъ этого принципа въ жизнь. Отсюда и монотонность его поэзіи и ея сила, отсюда же постоянное, неизмѣнное боевое настроеніе, какое чувствуется во всѣхъ его пѣсняхъ. Какъ личность сильная, не желающая признавать никакихъ авторитетовъ и вѣрующая въ правоту своего отрицанія, онъ былъ въ постоянной враждѣ со всѣми установившимися вѣрованіями и ученіями, и мы увидимъ, что въ вопросахъ религіозныхъ, политическихъ и нравственныхъ онъ съумѣлъ сохранить за собой вполнѣ независимую позицію и такъ гордо отстаивалъ свою оригинальность, что многимъ ногъ казаться индиферентомъ. Онъ имъ, конечно, не былъ, онъ былъ натурой страстной, но культъ автономнаго «я» и торжествующій въ немъ индивидуализмъ позволяли ему иногда такое капризное обращеніе со всякими святынями, которое могло дать поводъ думать, что у него никакихъ святынь вообще не было.

Байронъ былъ воплощеніемъ автономности своей личности, ея свободы сужденія и свободы хотѣнія. Въ "томъ смыслѣ онъ больше, чѣмъ кто либо, могъ назваться сыномъ своего вѣка.

V.

И другую отличительную черту своего вѣка воспринялъ Байронъ всей душой и съумѣлъ выразить въ образахъ рѣдкой красоты и силы. Это была столь извѣстная «міроваяскорбь», «болѣзнь вѣка», очень распространенная въ XIX столѣтіи, и опять таки явленіе вполнѣ оригинальное, въ извѣстной формѣ лишь этому вѣку свойственное и не имѣющее себѣ параллелей въ прошломъ.

Если подъ словомъ "міровая скорбь* разумѣть всякую скорбь о мірѣ, о неустройствахъ земной нашей жизни, о бренности всего человѣческаго, о неизбѣжности страданій духовныхъ и физическихъ, неразрывно связанныхъ съ процессомъ бытія, то "міровой скорби* столько же лѣтъ, сколько и человѣческому сознанію. Съ тѣхъ поръ какъ человѣкъ себя помнитъ, онъ не забылъ своихъ жалобъ на Бога, на судьбу, на міровой порядокъ: онъ всегда имѣлъ основаніе быть недовольнымъ настоящимъ и желать лучшаго; онъ всегда имѣлъ передъ глазами болѣзнь и смерть, какъ отрицаніе «веселья жизни»; всегда онъ стоялъ лицомъ къ лицу съ вѣчной тайной загробнаго существованія, которое обѣщало многое, а могло не дать ничего; наконецъ, онъ всегда имѣлъ передъ собой загадку, не менѣе тревожную, и сердцу, и уму его наиболѣе близкую — самого человѣка, въ которомъ такъ странно сочетались добро и зло, красота и безобразіе, умъ и безуміе. Если подъ «міровой скорбью» понимать порядокъ такихъ печальныхъ думъ и настроеній, то съ самыхъ древнѣйшихъ временъ до нашего времени всегда они были, и исторія религій, исторія философіи, исторія художественнаго творчества съ первыхъ лѣтъ своего зарожденія хранятъ слѣды этой печали человѣка о всѣхъ несовершенствахъ его бытія земного и космическаго. «Міровая скорбь* конца XVIII и начала XIX вѣка — въ этомъ смыслѣ простая колоритная варіація старой вѣчной темы. Но сущность той душевной болѣзни, которая была такъ распространена въ указанные годы и которая въ поэзіи Байрона воплотилась, заключается не въ общемъ ощущеніи печали и скорби, а въ особомъ оттѣнкѣ этой скорби, этого ощущенія, особомъ повышеніи его до крайнихъ степеней, въ новомъ антигуманномъ направленіи, какое приняла эта скорбная мысль въ силу особыхъ историческихъ условій. Въ той формѣ, въ какой „міровая скорбь“ проявилась въ концѣ XVIII вѣка и въ началѣ XIX-го и въ какой она воплотилась въ творчествѣ Байрона, она раньше не появлялась въ человѣческомъ сознаніи и, вѣроятно, въ будущемъ не повторится. Оставаясь вѣчной и старой въ своихъ основныхъ элементахъ она была оригинальной и новой по своей основной, дотолѣ не обнаруживавшейся, тенденціи.

VI.

Оригинальность этой тенденціи и вообще направленіе, какое приняла скорбь о мірѣ въ началѣ XIX вѣка, находится въ прямой зависимости отъ той вѣры въ автономную человѣческую личность, отъ роста того торжествующаго индивидуализма, о которомъ мы говорили. Этотъ культъ свободнаго „я“ — свободнаго въ мысляхъ и поступкахъ — оказалъ рѣшительное давленіе на общеміровое и вѣчное скорбное чувство человѣка. Казалось ему что такое преклоненіе передъ свободой и силой личности должно было повысить въ людяхъ чувство жизнерадостности и веселія, а не усложнять ихъ скорби» На первыхъ порахъ такъ и случилось; но историческія условія, о которыхъ сейчасъ будетъ рѣчь, не только не позволили жизнерадостности укрѣпиться въ сердцахъ поклонниковъ свободной личности, а наоборотъ, переполнили ихъ сердца враждебной людямъ скорбью и гнѣвомъ.

Если земная жизнь въ своемъ настоящемъ и грядущемъ стала первой заботой человѣка, свободнаго отъ всѣхъ предразсудковъ, отъ всѣхъ навязанныхъ авторитетовъ, человѣка, признающаго въ жизни лишь то, съ чѣмъ согласенъ его свободный умъ и его свободное чувство, то естественно, что его отношеніе къ тѣмъ сторонамъ бытія, которыя противорѣчили его представленію о желанномъ земномъ счастіи, должно было стать болѣе требовательнымъ и нервнымъ. Глубокая вѣра въ человѣка, любовь къ нему, высокое понятіе о томъ, къ чему онъ призванъ и на что онъ способенъ, а главное — вѣра въ возможное устроеніе жизни на новыхъ началахъ, свободно избранныхъ — должны были заставить человѣка строже и безпощаднѣе отнестись къ себѣ самому и къ ближнему. Его печаль о грѣхахъ и несовершенствахъ міра должна была стать глубже. Переживаемая минута становилась ему дорога; онъ сталъ предъявлять ей болѣе широкія требованія. Прежде, когда онъ признавалъ авторитетъ вѣры, авторитетъ неизбѣжности, авторитетъ отвлеченной теоріи или власти какой либо, надъ собой поставленной, онъ могъ, сталкиваясь со зломъ или со всякаго рода житейской невзгодой, найти утѣшеніе въ той мысли, что таковъ порядокъ вещей, передъ которымъ должно преклониться. Теперь не судьбу, не Бога, а себя самого и ближняго долженъ былъ онъ винить во всѣхъ грѣхахъ и ошибкахъ, съ которыми пришлось столкнуться. А между тѣмъ всѣ его надежды покоились только на немъ самомъ, на силѣ его свободнаго духа, которую онъ сознавалъ въ себѣ и которую предполагалъ въ ближнемъ. Что если онъ обманется, и въ себѣ, и въ другихъ и увидитъ, что при наличности нравственныхъ понятій и чувствъ человѣчество не въ силахъ подняться на ту ступень развитія и совершенства, какая ему, ея апостолу и вождю, кажется единственно разумной и доброй? Всякое разочарованіе въ людяхъ должно было быть для него — для поклонника автономной личности — вдвойнѣ тяжелымъ испытаніемъ съ тѣхъ поръ, какъ человѣкъ въ его глазахъ сталъ царемъ вселенной.

Въ концѣ XVIII и въ началѣ XIX вѣковъ идеалисту, вѣрующему въ несокрушимую силу ума человѣческаго и въ его всемогущую волю, пришлось пережить именно такое разочарованіе, которое было тѣмъ болѣе ужасно, что ему предшествовало безумное увлеченіе, безграничное довѣріе человѣка къ человѣку. Слишкомъ высокія требованія предъявлялъ человѣкъ самому себѣ и ближнему, чтобы они могли осуществиться и слишкомъ неограничены были надежды, чтобы жизнь могла оправдать ихъ. Когда въ концѣ XVIII вѣка была сдѣлана практическая рѣшительная попытка къ быстрому осуществленію желаемаго идеала на землѣ; когда для осуществленія своей мечты человѣкъ не остановился передъ насильственнымъ и кровавымъ дѣйствіемъ, онъ въ эпоху революціи, въ эпоху имперіи и послѣдующіе годы могъ убѣдиться, какъ измѣняютъ надежды и какъ падаютъ идеалы. Насколько прежде въ немъ была безгранична вѣра въ себя и въ ближняго, настолько теперь стало безгранично его отчаяніе. Неудачу онъ принялъ за смертный приговоръ надъ всѣмъ, во что онъ вѣрилъ. Онъ озлобился противъ людей, виновниковъ этого несчастія, сталъ презирать ихъ и ненавидѣть, отъ вѣры въ нихъ перешелъ къ враждѣ, къ холодному индиферентизму и кончилъ самымъ мрачнымъ осужденіемъ жизни. Его скорбь объ этомъ мірѣ дошла до крайнихъ предѣловъ: она превратила его въ скептика и въ мизантропа.

Быстрый подъемъ въ людяхъ вѣры въ свой гордый умъ, безграничная надежда на свою силу заставить восторжествовать въ жизни тотъ порядокъ, который считаешь и справедливымъ и разумнымъ; практическая попытка водворить этотъ порядокъ, кончившаяся такой страшной неудачей въ эпоху революціи; затѣмъ самовластіе сильной и геніальной личности, шедшее въ разрѣзъ съ основными принципами гуманности и справедливости; наконецъ, воскресеніе старыхъ отверженныхъ авторитетовъ и традицій и вновь подчиненіе имъ личности человѣческой, какъ это случилось въ двадцатыхъ годахъ XIX вѣка, — вотъ рядъ историческихъ фактовъ, вызвавшихъ въ людяхъ страшное повышеніе отрицательнаго и скорбнаго отношенія къ жизни и человѣку. Въ этомъ и заключалась сущность новой душевной болѣзни, извѣстной подъ именемъ «міровой скорби».

VII.

Самое любопытное и характерное явленіе въ развитіи этой повышенной и до крайнихъ предѣловъ доведенной скорби, это — присутствіе въ ней элемента антигуманнаій антисоціальнаго, рѣзкой вражды къ человѣку какъ особи и какъ къ члену общества. Эта вражда сильной личности къ ближнему, ея эгоистическое, презрительное, гордое, индиферентное отношеніе къ человѣку, которое въ концѣ концовъ обратилось на себя и привело къ самопрезрѣнію и самоотрицанію — совсѣмъ новое психическое состояніе, которое до того времени не наблюдалось въ исторіиразвитія пессимистическаго міропониманія. Ни въ древности, когда во взглядахъ людей на жизнь было также много скорби, ни въ иные моменты христіанской цивилизаціи мы не встрѣчаемся съ такими эпидемическими вспышками презрѣнія къ людямъ и ненависти къ нимъ, съ такимъ холоднымъ индиферентизмомъ къ ихъ судьбѣ, какія мы въ началѣ XIX вѣка замѣчаемъ въ поклонникахъ сильной личности, охваченныхъ міровой скорбью. Эта антисоціальная тенденція придаетъ міровой скорби весь ея мрачный и жестокій характеръ.

Когда видишь индивидуалиста, мнившаго переустроить жизнь на новыхъ началахъ добра и справедливости; когда видишь его въ роли проповѣдника эгоистическихъ и антигуманныхъ чувствъ — тогда только понимаешь, какъ глубока должна была быть трагедія его несчастнаго сердца, вызвавшая въ его душѣ такую перемѣну.

И онъ былъ дѣйствительно несчастенъ.

Лишенный совсѣмъ историческаго взгляда на ходъ земной жизни, поклонникъ полной свободы въ мысляхъ и чувствахъ, вѣрующій въ себя и въ людей, онъ думалъ, что люди, предоставленные своему свободному уму, самимъ себѣ, освобожденные отъ оковъ ложныхъ традицій и авторитетовъ, способны построить жизнь на новыхъ, лучшихъ началахъ. Онъ увѣщевалъ, проповѣдывалъ, обличалъ; наконецъ, онъ попытался силой достигнуть того, чего нельзя было достичь словомъ, мирнымъ или гнѣвнымъ. Сила временно оказалась на его сторонѣ, и когда онъ, опьяненный ею, пошелъ напроломъ, она не оправдала его надеждъ, а только увеличила его несчастіе. Вмѣсто царства разума, любви, свободы и братства, о которомъ мечталъ онъ, вокругъ него оказалась все та же, исполненная зла и несправедливости, жизнь, и на первыхъ порахъ послѣ катастрофы, можетъ быть, еще болѣе злая и несправедливая, чѣмъ она была до нея.

И кто былъ виновенъ въ этомъ, какъ не онъ самъ и тѣ, въ которыхъ онъ такъ слѣпо вѣрилъ? Мечтой и злымъ призракомъ показалось ему теперь все то, что до сихъ поръ онъ считалъ самымъ цѣннымъ въ жизни. Онъ проклялъ свою недавнюю святыню, человѣкъ упалъ въ его глазахъ, онъ не только разлюбилъ, онъ способенъ былъ возненавидѣть людей, и потомъ, когда поближе присмотрѣлся къ себѣ самому, онъ увидалъ, что и самъ онъ не лучше другихъ и одинаково достоинъ ненависти и презрѣнія.

Антигуманная міровая скорбь затуманила все его міросозерцаніе.

VIII.

Такова эта «болѣзнь вѣка*, которая, вмѣстѣ съ подъемомъ въ людяхъ торжествующаго индивидуализма, составляетъ самую характерную черту въ психикѣ людей — свидѣтелей и участниковъ перехода отъ „стараго режима“ культурной жизни къ новому ея укладу, намѣченному французской революціей и послѣдовавшими за ней событіями.

Эта туманная и сложная психика воплощена въ поэзіи Байрона. Никто изъ современныхъ ему поэтовъ не проникся такъ глубоко идеей автономной и сильной личности, никто такъ послѣдовательно не проводилъ принципа индивидуализма въ поэзіи, какъ онъ. И вмѣстѣ съ тѣмъ никто не прочувствовалъ такъ искренно міровой скорби, какъ онъ, и, кромѣ него, никто не умѣлъ придать ей такого яркаго поэтическаго облика. Вся красота и сила байронизма заключена въ сочетаніи этихъ двухъ принциповъ — принципа индивидуализма и крайней пессимистической мірооцѣнки. Такое сочетаніе и отдало во власть поэта всѣ сердца его поколѣнія. Пусть самъ поэтъ, по природѣ своей, какъ увидимъ, и не былъ мизантропомъ, негуманнымъ и антисоціальнымъ, но онъ переиспыталъ эти мрачныя эгоистическія чувства, и бывали минуты, когда, подводя итогъ своимъ мыслямъ и настроеніямъ, онъ, во всемъ разочарованный, не находилъ для человѣчества словъ любви, а только одни слова холоднаго презрѣнія и отчужденія.

Въ уста своихъ героевъ вложилъ Байронъ эту мрачную философію. Герои эти были угрюмые самообожатели, иногда свирѣпые и мстительные, иногда даже преступники или люди, одержимые туманной, загадочной страстью къ преступленію. Надъ жизнью, въ движеніи которой они почти не участвовали, надъ людьми, которыхъ они не любили, порой презирали и ненавидѣли, возвышалась ихъ независимая личность, гордая своимъ преимуществомъ, но осужденная погибнутъ отъ своей же собственной силы, такъ какъ эта сила, обращенная внутрь, на сердце самого героя, должна была раздавить его. Величественны, но печальны эти образы; и если въ нихъ не отраженъ весь Байронъ, какъ человѣкъ и мыслитель, то съ рѣдкой правдивостью отражена одна сторона его души и его ума, — та, которая была самымъ откровеннымъ откликомъ на правду его времени. Многимъ людямъ той эпохи Байронъ былъ такъ дорогъ именно потому, что откровенно и сильно выразилъ самыя дорогія и вмѣстѣ съ тѣмъ мучительныя для нихъ мысли и чувства. Самъ поэтъ, какъ человѣкъ, былъ безспорно шире и терпимѣе своихъ героевъ; но если мы хотимъ знать, кѣмъ былъ онъ для своего вѣка, то именно на этихъ то герояхъ мы и должны сосредоточить все наше вниманіе. Ихъ жизнь — вымыселъ поэта, но этотъ вымыселъ — правда цѣлой исторической эпохи.

IX.

Однако, кто же былъ онъ самъ, лордъ Байронъ, эта удивительная личность столь многимъ кружившая голову? Впечатлѣніе, произведенное ею на современниковъ, было столь сильно, что поэтъ еще при жизни сталъ легендарной личностью. И жизнь эта, мы знаемъ, дѣйствительно, была столь необычна, полна такихъ эффектныхъ моментовъ, что легко могла дать пищу для сказки. Многое было въ этой жизни, что предрасполагало поэта къ тому, чтобы- стать самымъ яркимъ выразителемъ, и принципа автономной личности, и міровой скорби; но все-таки ошибкой было-бы считать, что Байронъ весь безъ остатка растворился въ своихъ герояхъ. Одно время, дѣйствительно, думали, что властное и мрачное міросозерцаніе, какимъ онъ надѣлилъ свои поэтическіе образы, было точнымъ воспроизведеніемъ его собственныхъ взглядовъ; полагали даже, что все, что онъ разсказалъ про своихъ героевъ, приключилось съ нимъ самимъ въ жизни. Отсюда вытекли нескончаемые и малоинтересные споры. Біографы стремились то отождествить писателя съ его героями и все ихъ безотрадное міросозерцаніе навязать ему, то пускались они защищать его противъ него же самого, обѣляя его какъ человѣка. Но Байрона-человѣка зналъ лишь одинъ, можетъ быть и широкій, кругъ людей, а Байрона-писателя зналъ весь культурный міръ; Байронъ-человѣкъ умеръ, а писатель остался жить и былъ послѣ своей смерти, можетъ быть, еще живѣе, чѣмъ при жизни. Если мы хотимъ опредѣлить идейное и культурное значеніе „байронизма“, то едва-ли есть необходимость такъ пристально заглядывать въ душу самого писателя. Любовь къ жизни у Шопенгауера и жизнерадостность Гартмана нисколько не уменьшаютъ силы ихъ пессимистическаго отрицанія бытія. Также точно и эгоизмъ и міровая скорбь въ твореніяхъ Байрона сохраняютъ полностью свою историческую и психологическую цѣнность, какъ бы порой самъ авторъ ни противорѣчилъ этой философіи и этому настроенію въ обиходѣ своей повседневной жизни. А онъ противорѣчилъ. Изъ тщательно собранныхъ о немъ воспоминаній, а также изъ его писемъ мы знаемъ, что онъ былъ въ сущности большимъ другомъ людей, и хотя не отличался столь обычной тогда слезливой и экспансивной нѣжностью въ чувствахъ, но чувствовалъ искренно и глубоко сознавалъ свою связь съ людьми. Онъ принадлежалъ къ числу идеалистовъ гуманныхъ, и счастіе ближнихъ, какъ и всего человѣчества, было ему дорого. Во всѣхъ волевыхъ проявленіяхъ его личности за всю короткую его жизнь нѣтъ и тѣни мизантропіи или индиферентизма, которыхъ такъ много въ его поэзіи. Онъ былъ хорошій товарищъ, нѣжный обожатель, гуманный защитникъ бѣдныхъ и обездоленныхъ, тактичный и корректный вождь партіи и, безспорно, борецъ за свободу народную, борецъ по безкорыстному убѣжденію, готовый на всѣ жертвы. Всѣ эти качества его души подтверждаются фактами его жизни. Подтверждается также фактами, что онъ былъ человѣкъ порой очень веселаго нрава, любящій радости жизни и ея приманки, большой остроумецъ и шутникъ и человѣкъ, въ присутствіи котораго другіе чувствовали себя очень свободно и вольно, и отнюдь не стѣсненно и подавленно. Онъ самъ былъ нерѣдко какъ бы отрицаніемъ того излюбленнаго имъ героическаго типа, который онъ вырисовывалъ съ такой настойчивостью. Угрюмое настроеніе» любовь къ одиночеству, недовѣріе и презрѣніе къ людямъ, жажда властвовать, затѣмъ отчужденіе отъ людей и вражда къ нимъ, самообожаніе и эгоизмъ — всѣ эти характерныя черты излюбленной грезы поэта — могли быть порой подмѣчены и въ его интимныхъ рѣчахъ и поступкахъ, но только порой. Они бывали вызываемы въ немъ особыми обстоятельствами и совсѣмъ не составляли сущности его личнаго темперамента и обычнаго міровоззрѣнія" Въ Байронѣ тоже жили «двѣ души», и, конечно, не уживались мирно. Люди, близко его знавшіе, поражались иногда перемѣнами въ его настроеніи и скачками его мысли. Люди, не знавшіе его, были долгое время убѣждены, что его вымыселъ вполнѣ совпадаетъ съ правдой его жизни. Эти люди безспорно ошибались; ошибся бы, конечно, и тотъ, кто счелъ-бы мрачный вымыселъ поэта за простую манеру или позу. Уже одинъ тотъ фактъ, что этотъ вымыселъ такъ ударилъ по сердцамъ его современниковъ, показываетъ, сколько въ этихъ грезахъ было правды. Байронъ былъ натура очень эксцентричная и широкая, и разныя чувства могли поперемѣнно владѣть имъ.

Взглянуть на жизнь съ веселой ея стороны, какъ это нерѣдко дѣлалъ Байронъ, значило — забыться лишь на мгновеніе, пока эта веселость не смѣнилась грустью, Отшутиться — не значило успокоиться.

Взглянуть на жизнь съ пессимистической точки зрѣнія и философски примириться съ этимъ пессимизмомъ было невозможно тому человѣку, въ которомъ жажда счастія и наслажденія была такъ сильна и который считалъ это счастіе законнымъ требованіемъ жизни, а не призракомъ, созданнымъ человѣческой мечтой.

Созерцать жизнь и не дѣйствовать было для поэта съ его темпераментомъ равносильно смерти. Но дѣйствовать, и дѣйствовать разсчетливо и постепенно, значило — пересоздать себя, перевоспитать въ себѣ человѣка.

Поставить надъ жизнью реальной жизнь иную, сверхчувственную и вѣчную, и руководиться ею въ поступкахъ и мысляхъ — было возможно лишь при условіи вѣры, глубокаго религіознаго убѣжденія, котораго не было въ сердцѣ Байрона.

Посвятить себя исключительно жизни земной, ограничить сферу своей дѣятельности лишь ея интересами, значило вытравить въ своей душѣ то мистическое чувство, которое всегда въ ней существовало.

Пожертвовать ради ближняго своимъ счастіемъ и всей своей личной жизнью, принизить передъ нимъ свое «я» — на это, какъ поклонникъ своей сильной и гордой личности, поэтъ былъ неспособенъ.

Отвернуться отъ ближняго и замкнуться въ своемъ внутреннемъ мірѣ, не удѣляя людямъ ни своихъ помысловъ, ни своихъ чувствъ, Байронъ тоже былъ не въ силахъ: въ его груди билось очень гуманное сердце.

Помирить эти «двѣ души» трудно, можетъ быть невозможно, да и нѣтъ надобности. Для насъ Байронъ важенъ какъ голосъ опредѣленной исторической эпохи, необычайно сложный по своему психическому содержанію. Основныя черты этой психики поэтъ не только уловилъ, но полнѣе и красивѣе другихъ выразилъ. Въ этомъ — его историческая заслуга. А что культъ автономной личности и міровая скорбь не заполняли цѣликомъ его души, такъ на то онъ былъ человѣкъ, а никогда никакая идея, какъ бы она глубока ни была, никогда никакое чувство не могутъ владѣть человѣкомъ безъ раздѣла.

Для усвоенія же и проповѣди міровой скорби и культа автономной личности Байронъ былъ безспорно подготовленъ жизнью и нѣкоторыми природными склонностями.

X.

Условія личной жизни Байрона сложились очень своеобразно. Съ дѣтскихъ лѣтъ до послѣдней минуты — вся окружающая поэта обстановка семейная, школьная, журнальная, политическая, свѣтская, агитаторская и боевая — держала его въ постоянномъ нервномъ возбужденіи и напряженіи. Его воля должна была дѣлать страшныя усилія, чтобы отстоять ту позицію, которую онъ занималъ или хотѣлъ занять въ жизни. Покоя онъ никогда не зналъ. Его общественная дѣятельность началась въ палатѣ лордовъ съ протеста и закончилась борьбой въ Италіи и Греціи; его литературная дѣятельность началась съ уничтожающаго памфлета и закончилась въ «Донъ-Жуанѣ» тѣмъ же памфлетомъ. Его семейная жизнь началась съ ссоры и ссорой и осталась. Кумиръ всего культурнаго міра — онъ въ то же время былъ мишенью всѣхъ злостныхъ сплетенъ и нападокъ…

Всѣ эти факты нельзя игнорировать, когда говоришь о поэзіи Байрона и объ основномъ ея мотивѣ — о психологіи сильной личности. Она по природѣ своей была сильна, эта личность, но въ силѣ своей была закалена жизнью. Она привыкла опираться только на себя и руководиться собственной программой дѣйствія, встрѣчая отовсюду сопротивленіе. «Я» и только «я» спасало поэта во всѣ критическія минуты, и неудивительно, если свободу этого «я» онъ цѣнилъ такъ высоко и такъ поклонялся его мощи. Конечно, нужно было родиться съ такой свободной душой, но нужно было и умѣть сохранить ее. Байронъ сохранилъ ее, и это всего легче доказать на той свободѣ, съ какой онъ обращался со всѣми вопросами, которые обыкновенно людей себѣ подчиняютъ, какъ напримѣръ съ вопросами религіозными, философскими и политическими. Какъ часто даже сильные люди отдаютъ себя во власть какого нибудь рѣшенія и не охотно допускаютъ въ этихъ рѣшеніяхъ колебанія! Убѣжденность нерѣдко является результатомъ страха передъ перерѣшеніемъ, которое всегда обходится дорого. Байронъ въ данномъ случаѣ очень характерный примѣръ свободнаго отношенія ко всѣмъ такимъ идейнымъ властолюбивымъ трудностямъ. Не онѣ владѣютъ имъ, но онъ ими, и потому кажется иногда, что онъ къ нимъ относится не съ должной строгостью. На самомъ дѣлѣ онъ всегда лишь оставляетъ за собой свободу сужденія.

XI.

Въ вопросахъ религіозныхъ Байронъ не имѣлъ опредѣленной доктрины. Онъ враждовалъ со всѣми авторитетными традиціонными видами религіозныхъ представленій. Какъ близкій по духу Руссо, онъ исповѣдывалъ религію сердца — свободную и неопредѣленную религію. Иногда въ своихъ стихахъ и перепискѣ онъ высказывалъ мысли близкія къ деизму, но еще чаще можно было замѣтить въ немъ склонность къ міросозерцанію пантеистическому. Впрочемъ «Великое Все», которому онъ молился, онъ созерцалъ скорѣе какъ поэтъ, чѣмъ какъ философъ. Опредѣленной стойкой религіозной концепціи міра у него не было. Представлялся ли ему Богъ какъ личность или какъ безличная субстанція, проникающая собою все сущее, поэтъ былъ только религіозно настроенъ, а не убѣжденъ, О христіанствѣ онъ не высказывался опредѣленно. Христа онъ почиталъ, но нерѣдко подчеркивалъ свое отрицательное отношеніе къ христіанскимъ взглядамъ на сверхчувственное. Все въ его религіозныхъ взглядахъ зависѣло отъ настроенія, отъ эстетической эмоціи… Въ душѣ его было много религіознаго скептицизма и тотъ критикъ, который его назвалъ «эмоціональнымъ скептикомъ», былъ близокъ къ истинѣ. Что Байронъ иногда позволялъ себѣ бравировать своимъ скептицизмомъ, — это вѣрно, но не всякая скептическая его мысль должна быть поставлена на счетъ бравады; иногда она выражала вполнѣ всю сущность его религіознаго настроенія. Все это, при извѣстномъ желаніи, можетъ быть истолковано какъ недостатокъ интереса къ религіознымъ вопросамъ. Но не будемъ ли мы болѣе справедливы, если въ этомъ усмотримъ то самое свободное отношеніе къ религіи, отношеніе, которое проявляли до Байрона всѣ представители просвѣтительной философіи XVIII вѣка, — и Вольтеръ, и Руссо, и энциклопедисты, и матеріалисты, вообще всѣ поклонники свободнаго ума, которые, при разныхъ оттѣнкахъ въ ихъ религіозныхъ мысляхъ, были рѣшительными противниками всякихъ догмъ, всякихъ традицій, всякихъ авторитетовъ? Неустойчивость мысли не всегда показатель ея слабости; иногда въ этой формѣ проявляется и ея самостоятельность.

Самостоятельнымъ нужно назвать и отношеніе Байрона къ вопросамъ философскимъ. Нужно замѣтить, однако, что онъ вообще чуждался отвлеченной философской мысли и не обладалъ достаточной| къ ней подготовкой. Онъ былъ воспитанъ на англійскихъ сенсуалистическихъ ученіяхъ, на скептицизмѣ Юна и на французскихъ просвѣтителяхъ. Здравый смыслъ этихъ философовъ и ихъ заманчивая ясность ему нравились. Но покоренъ онъ этой ясностью не былъ. Въ немъ было безспорное тяготѣніе къ мистическому, столь замѣтное напримѣръ въ «Манфредѣ» и въ «Каинѣ». Это мистическое не облекалось ни въ какую теорію, но было живо въ поэтѣ, хотя онъ иногда и шутилъ надъ нимъ. Байронъ и въ этой области признавалъ за собой свободу мысли и чувства и ни одна изъ теорій не могла навязать ему себя. Онъ въ каждой изъ нихъ цѣнилъ больше ея полемическіе пріемы, чѣмъ положительные выводы. Пусть такое отношеніе къ философскимъ проблемамъ не соотвѣтствовало ихъ серьезному значенію въ жизни, но такъ поступали многіе свободные умы XVIII вѣка, подчиняя философію своей свободной и своевольной мысли.