Род Княжевичей

Н. И. Надеждин Род Княжевичей

Несколько слов от публикаторов:

История нашей страны хранит немало фактов искреннего служения на поприще государственного и культурного развития России выходцев из других земель, будь то близких или далёких, но славно потрудившихся во благо гостеприимного народа. Мироощущение и жизненные интересы таких иноземцев нераздельно сливались с русскими и становились общенациональными по духу. Ярчайшим примером такого содружества с полным основанием можно назвать деятельность представителей из сербского рода Княжевичей, известного честностью как у нас, так и на своей исторической отчине.

Всё началось в 1773 году, когда молодой пограничник, «граничар» из сербского села Мутилич, Максим Дмитриевич Княжевич (1758—1813) прибыл в Санкт-Петербург и был принят на службу в кавалергарды. Статный, рослый, правдивый юноша этот был рождён бесстрашным воином и заботливым хозяином. Позже, женившись на Елизавете Алексеевне Рудневой, он имел четырёх сыновей и дочь. Перейдя на гражданскую службу, М. Д. Княжевич побывал и прокурором верхнего земского суда, и прокурором в Уфе, и ведал казённой палатой в Казани. Там же, в Казанском университете стали учиться его сыновья: Александр, Дмитрий, Владислав и Николай. Все они впоследствии сделались известными людьми в России. Так, Александр Максимович (1792—1872) пошёл по финансовой части и достиг высоких должностей — в 1858 году назначен министром финансов Российской Империи; другой брат, Дмитрий Максимович (1788—1842) — попечитель Одесского учебного округа, его имя связано с преобразованием Ришельевского Лицея в Одесский Университет; третий брат, Владислав Максимович (1798—1873), тайный советник, ведал всем движением сестричества милосердия и принимал непосредственное участие в Крымской войне и обороне героического Севастополя. Потрудился во славу России и Николай Княжевич (1794—1852).

Надо сказать, что братья Княжевичи были людьми литературно одарёнными, с молодых лет остро интересовались русской словесностью и даже пробовали издавать приложение к журналу «Сын Отечества», где помещали рассказы и мелкие произведения, оригинальные и переводные. Эта их тяга к словотворчеству и определила широкий взгляд на современный процесс мужания отечественной прозы, поэзии и публицистики. Завязывались личные знакомства с издателями, переходящие в дружбу и сотрудничество. Так, Княжевичи коротко сошлись с редактором «Телескопа», профессором Николаем Ивановичем Надеждиным (1804—1856), и взаимодействию их не помешали расстояния между Петербургом и Москвой. Преследуемый личными неудачами и подыскивая себе более статусную, гражданскую должность, чем он занимал по заслугам в науке. Н. И. Надеждин получил дружескую поддержку Княжевичей, в ту пору уже значительно окрепших в обществе, а Александр Максимович после женитьбы на баронессе Вистингаузен, близкой ко двору Императрицы Александры Фёдоровны, приобрёл ещё и дополнительные возможности помогать карьерному росту. Но Н. И. Надеждину ничего из этого вскоре не потребовалось. Ураган критики, пронёсшийся над «Телескопом» после публикации «Философического письма» П. Я. Чаадаева, опрокинул все расчёты на счастливый исход — предстояли суд и ссылка на край родной земли, близ Полярного Круга. Когда же опальный учёный и литератор освободился от наказания (1838 г.), потребовалось заново устраивать свою жизнь. К этому времени старший из братьев Княжевичей, Дмитрий Максимович, уже был назначен попечителем Одесского учебного округа. Начав с улучшений всего процесса обучения в подопечных заведениях Округа и в первую очередь в Ришельевском Лицее, он задался целью постепенно преобразовать Лицей в Университет. Были учреждены новые кафедры: сельского хозяйства и лесоводства, начали преподавать геодезию, сравнительную географию, статистику и судебную медицину; особо заострялось внимание на важности изучения русских древностей. Как следствие, открылись вакантные кафедры и потребовались дополнительные научные силы — профессора соответствующих дисциплин. Инспектором Лицея был назначен М. Д. Деларю, человек образованный и склонный к изящной словесности, учёный сноровисто писал лирические стихи. Он благотворно влиял на воспитанников, прививая им изысканный вкус. Профессор Н. И. Надеждин, с его огромным запасом знаний, с его литературным талантом и тактом в обращении, весьма подходил для педагогических и учёных потребностей заведения.

И вот Николай Иванович в Одессе. Здесь помимо чтения лекций в Ришельевском Лицее Н. И. Надеждину поручили выпуски «Одесского Альманаха», в книгах которого он помещал капитальные статьи по истории и древностям Новороссии, к тому же готовил выпуски «Новороссийского Календаря», насыщенного новой, важной информацией, интересной и за пределами Края. А в апреле 1839 года в Одессе совершилось основание Императорского Общества истории и древностей, которое сразу же выдвинулось на второе место после Московского — так велик был научный потенциал объединившихся действительных членов и соревнователей учреждения, так чётко была определена программа занятий и очерчен круг исследований, что Общество смогло сразу же включиться в общие усилия познавать Отечество. Николай Иванович Надеждин — душа этого научного содружества и личный друг Дмитрия Максимовича Княжевича, президента Общества. Возможно, именно здесь и возникла у них мысль посетить Сербию, родину отца Княжевичей, почувствовать дух этой славянской православной страны.

Поездку наметили на май-июнь 1841 года. Конечно, сообща они волновались и определяли пути следования. Ехали вдвоём: Дмитрий Максимович Княжевич и его сподвижник Николай Иванович, задание — собрать сведения о предках этого рода, изучить прошлое края, прочувствовать быт и культуру сербов. Сопровождал гостей из России Вук Караджич, к тому времени уже прославленный фольклорист, знаток сербских народных песен. Незамысловатый экипаж двигался на юг Балканского полуострова, к отрогам Альпийских гор, пометивших хребтами и теснинами замкнутые долины с приютившимися там селениями. Граничные Кроаты, военная граница — заслон южных славян против османов. Сила, выдержка и храбрость от века были присущи пограничным воинам. Их оплот Крбава и Лика — родина Княжевичей, и живут они здесь и славятся вот уже пятьсот лет.

Трогательны были встречи с родственниками Дмитрия Максимовича в сёлах Удбиня и Мутиличи. Об этом хорошо рассказал Н. И. Надеждин в своём дорожном дневнике — здесь найдут его наши читатели. Пограничник, по-местному граничар — «природный воин, и вместе не только оседлый домохозяин, но и свободный землевладелец». Живут граничары семейными общинами, с подчинением старейшим, или господарям, наблюдающим за внутренним бытом и благочестием родных. Здесь добрый порядок и согласие. Сёла одной местности объединяются в полки, имеющие свои отличия в одежде: так, Личский полк носит мундир тёмного цвета. «В особенности насчёт Личан, — говорит Н. И. Надеждин, — должно прибавить, что между своими братьями граничарами других полков, они представляют как будто особое племя, особую породу, отмеченную резкими чертами, физическими и нравственными. Народ чрезвычайно рослый, статный и здоровый — созданы богатырями… Они готовы на всякий подвиг, не боятся никаких опасностей и препон. С тем вместе удивительно как просты и добродушны, когда не в поле, не перед врагом: они точно дети, у домашнего очага, среди своих семейств… Они беспредельно привязаны к своей родине, к отеческому языку и прародительской вере». Таковы односельчане отца Дмитрия Максимовича и всех братьев Княжевичей, нашедших своё место в братской России. По признанию самого Н. И. Надеждина, труд его к полной истории рода Княжевичей, составленный «со всею роскошью примечаний», доставил ему истинное удовольствие. Напечатан был в Одессе в 1842 году крохотным тиражом, в основном для семьи Княжевичей. И первый экземпляр своей книжки Николай Иванович преподнёс Елизавете Алексеевне, матери Княжевичей — этого славного обрусевшего рода. В дарственной надписи автор вывел: «Вам, праматери Княжевичей в России, посвящает описание происхождения и распространения Рода Княжевичей исполненный безпредельной преданности к Вам и ко всем Вашим, Н. Надеждин».

Поездка в Сербию была для Дмитрия Максимовича прощальным визитом. Осенью 1842 года по дороге в Санкт-Петербург, куда он повёз бумаги по преобразованию Ришельевского Лицея в Новороссийский Университет, великий труженик просвещения Д. М. Княжевич внезапно скончался в полтавском селе Великая Буромка, имении дочери графа Сперанского. С потерей задушевного друга и сподвижника окончился Одесский период жизни Н. И. Надеждина. Предстоял Петербург и новое научное поприще.

Текст подготовили М. А. Бирюкова и А. Н. Стрижев.

Н.И. НАДЕЖДИН РОД КНЯЖЕВИЧЕЙ

Владиславу Максимовичу Княжевичу

Я дал вам слово, почтеннейший и любезнейший Владислав Максимович, собрать подробные сведения о вашей фамилии на месте, откуда она ведёт своё начало. Слово сдержано, как видите: а как сдержано — судите сами!

До отъезда за границу мне известно было только то, что ваш покойный батюшка выехал в Россию из Госпича, местечка в Военной-Кроации в полку Личском. Больше ничего не знал и Дмитрий Максимович. Итак, с Госпича мы начали свои поиски; но нашли родину вашего батюшки и корень вашей фамилии — не там! Всё это вы увидите из подробного дневника нашего путешествия, который прилагается здесь «вместо предисловия».

Но к чему предисловие? — спросите вы.

К полной истории рода Княжевичей, которую я имел терпение составить по-учёному, aus den Quellen, как говорят Немцы, со всею роскошью примечаний и цитат. Историю эту повёл я хоть и не от Адама, даже не от Столпотворения и не от Взятия Трои, но всё — надо признаться — довольно издалека. Мне хотелось прояснить, как сумелось, историю не только вашего рода, но и вашей родины, или лучше прародины. Вам это может показаться излишним и скучным, но мне труд мой доставил истинное удовольствие.

Что делать? У меня ещё остаются старые профессорские замашки. Всякое дело я люблю отделывать строго, отчётливо, систематически. Недаром же говорится в известной комедии Гоголя, что «таков уже неизъяснимый закон судеб, что учёный человек — или пьяница, или рожу такую состроит, что хоть святых выноси»!

Я надеюсь, однако, что вы, читая эти листки в Марьине, «ради скуки», по крайней мере, не велите выносить оттуда святых, а может быть, позовёте и нарочно какую-нибудь святую душу послушать.

Н.Н.

Одесса.

10 февраля 1842.

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком.

Пушкин.

5/17 мая. (1841 г.)

Рано утром поднялись мы со своего ночлега в Лешье. Для завтрака приготовили нам кофе с овечьим молоком, которого я отведал теперь в первый раз в жизни.

Дорога пошла через небольшую высоту, называемую Корена-Гора, которою запирается с юга долина речки Гацки. Здесь мы проехали через маленькую деревеньку Караулу, напоминающую именем своим владычество Турков, требовавшее неусыпной осторожности и бдительной стражи по возвышенностям.

Перед нами открылся исполинский хребет Велебича во всём своём могучем величии. Мы съезжали в долину речки Лики, которая расстилается до самого подножия колосса ровным, гладким ковром. Утро было прекрасное. Солнце, выкатившееся из-за гор, играло радужными, переливными огнями на диадеме снегов, венчавших гордое, подоблачное чело Высочицы, одной из главных вершин Велебича.

Спустившись на равнину, мы встретили довольно порядочное селение, называемое Кварт. Вправо от него, у самой дороги, блестит маленькое озерко, которое зовется Подгреда. Девойки, освежённые утреннею прохладою, с ярким румянцем здоровья и юности на щеках, весело спешили сюда за водою. Влево, на высоте, поросшей густым лесом, воздымается величественный, уже разваливающийся, но ещё не совсем развалившийся замок, которому имя Щитар: его называют также Витезова-Кула, то есть Замок Витязя.

Окрестности Кварта исполнены преданиями и легендами, ведущими начало от стародавних, незапамятных времен. Здесь видны явные следы и признаки древнего пребывания Римлян. По полю, окружающему селение, находят тёсаные четвероугольные каменья (quadra), от которых, думают, и самое имя Кварта получило своё происхождение. Из них один покрыт большою латинскою надписью, которая, к сожалению, слишком повреждена и ставит решительно в тупик здешних археологов. Сверх того попадается множество мелких камешков, как будто обломков мозаики. Монеты римские и византийские также отыскиваются в изобилии. Память народа не простирается так далеко, как проницательность учёных гробокопателей. Туземные поселяне приписывают все эти памятники какой-то «Црной-Кралице», то есть Чёрной Королеве, которая будто бы здесь имела когда-то свою резиденцию, и о которой вообще у Славян, прибрежных Адриатике, ходит множество тёмных, отрывочных сказок.

Скоро мы достигли до Перушича, большого селения при ротном дворе, также с развалинами кулы или замка. Здесь находится почтовая станция; но мы не имели нужды останавливаться на ней, потому что ехали на долгих. За Перушичем равнина становится всё шире и шире, от запада к востоку. Велебич, казалось, был от нас — рукой подать; но до него оставалось ещё далеко. Мы ехали добрых часа полтора. Наконец, открылись впереди группы домиков и шпицы церквей. Это был Госпич, главное местечко и полковой штаб полка Личского.

Мы поехали прямо к почтовому двору, в надежде, по указанию Сеньского почтмейстера, найти там удобную квартиру и иметь под рукой лошадей для продолжения путешествия. Но нас предупредил несколькими минутами Гай [1], ночевавший, как оказалось, в Перушиче. Коляска наша въехала уже на двор, как почтмейстерша, женщина с звонким и резким голосом, высунувшись из окошка ещё в утреннем дезабилье, объявила нам решительный отказ и в квартире и в лошадях. Всё досталось Гаю, который, хотя встал с ночлега и позже нас, да ночевал ближе к Госпичу. Видите ли, что не всегда верна пословица: «Кто раньше встал, тому Бог дал!» Как это было утешительно для меня, природного, заклятого врага раннего вставанья!

Но не утешительно было остаться вдруг ни при чём, без крова и пристанища, под голым, хотя и прекрасно-голубым, небом. К счастью, добрый пост-кнехт указал нам в соседстве «биртию», род постоялого дома, где мы действительно нашли особую камору, предоставленную в полное наше распоряжение, с обещанием в скорости приготовить и обед, также одну из существенных потребностей путешественников. Между тем, кучер наш никак не мог выдвинуть коляски обратно с почтового двора. Надо было руками переносить наши вещи оттуда в отысканную квартиру.

Наблюдая за этою операциею, мы стояли перед почтовым домом, на площади, главной и единственной в Госпиче, украшенной изрядною католическою церковью и зданиями, в которых помещается команда местечка и полка. Это сделало нас предметом общего внимания и любопытства. Из команды явился ветеран с требованием паспортов для визы, которые тотчас и были ему отданы. Проходящие останавливались возле нас поглазеть на незнакомые лица, вероятно, являющиеся здесь редко. Мы сказали Вуку [2], чтобы он начал теперь же розыски о Княжевичах. Тому только было и надобно, чтоб иметь повод пуститься в неиссякаемое разглагольствование. Он сам начал останавливать тех, которые, не останавливаясь, проходили мимо, с вопросами: не знают ли они — есть ли здесь, или где-нибудь в окрестностях, какие-нибудь Княжевичи? Все отвечали отрицательно. Иные припоминали, что Кнежевичи бывали здесь когда-то, но это было уже очень давно. Наконец, один старичок, добровольно подошедший к обставшему нас кружку, вслушавшись, о чём идёт дело, сказал коротко, но положительно: «Кнежевичей здесь нет, а есть две сестры покойного Майора Мата Кнежевича: одна госпожа Ляличка, другая госпожа Мануйловичка [3]». — Где ж они живут? — «Госпожа Мануйловичка здесь, недалеко», — отвечали дружным хором все предстоявшие. Некоторые из них вызвались тут же проводить нас к ней, если нам угодно.

В самом деле, по окончании переноски вещей, мы отправились немедленно, все трое, в дом госпожи Мануйловички, как ближайший к нашей квартире. Нас ввели в довольно просторную комнату вроде залы, где три девушки сидели, занимаясь рукоделием. Это были три дочери госпожи Мануйловички. На объявление, что мы пришли видеться с их матерью, одна из девушек встала и пошла в другую комнату за нею. Явилась почтенная старушка, в глубоких летах, но ещё бодрая.

Вук был у нас толмачом, так как мы, хотя и разумели, но не могли говорить по-сербски. Он повёл речь издали, и мало-помалу дошёл до Майора Мата Кнежевича. На лицах девушек изображалось возрастающее любопытство. Старушка отвечала спокойно, что это был родной её брат. Тогда Вук спросил её: не слыхивала ли она когда о своём родственнике Максиме Кнежевиче, который уехал в Россию? Старушка отвечала утвердительно. Вук помолчал, потом, возвысив голос и указывая на Дмитрия Максимовича, сказал: «Это сын Максима Кнежевича, знавший лично в Вене и вашего покойного брата!» На глазах старушки навернулись слёзы. Девицы громко зарыдали. Сцена была для всех трогательная! И у меня засвербели глаза. Вук потупил лицо в землю, крутя свои длинные усы…

Госпожа Мануйловичка, вдова лейтенанта, провела всю жизнь свою в Госпиче. Она сообщила нам только подробности о собственном своём житье-бытье и о смерти Майора Мата. Единственный сын её, также лейтенант, находится на службе в Вене [4]. Майор Мато, кажется, был главною опорою её с сиротами. Девицы не могли произносить имени его без новых слёз, и уверяли, что находят в Дмитрии Максимовиче разительное сходство с покойником. По словам госпожи Мануйловички, от рода их, по смерти брата, не осталось никого, кроме её с сестрою. Три другие бывшие у них брата ещё прежде, давно, умерли бездетные…

При прощании мать и дочери осыпали Дмитрия Максимовича горячими благословениями… Мы вышли с грустью. Итак, никого не осталось, никого нет!.. Единственные ветви корня, некогда здесь процветавшего, сохранились только на дальнем севере! Судьба!..

Возвратясь в свою квартиру, мы нашли там одного старого офицера, знакомца Вукова, который ожидал с нетерпением не только Вука, но и нас. Ему уже сказали, что мы отыскиваем Кнежевичей.

«Господа!» — сказал он, поздоровавшись с нами: «Кнежевичей надо искать не здесь, а на Удбине. Там их грунты и кучи [5]. Там их должно быть ещё очень много».

— На Удбине? Где ж эта Удбиня?

«Удбиня — рота Личского же полка, которая находится там, близ самой границы Турецкой, под Плешивицею!»

— Гм! — примолвил Вук. — Я знаю хорошо Удбиню. Я бывал там. На обратном пути из Далмации, если нам не удастся пробраться через Босну, мы можем проехать через Удбиню!

Надежда снова блеснула…

Ничего больше не оставалось делать в Госпиче. В ожидании лошадей, о которых предоставлено было хлопотать Вуку, и обеда, который ещё готовился, Дмитрий Максимович сел писать письма, я отправился бродить по местечку. Ничего не нашёл я любопытного и замечательного на узких, кривых, безлюдных улицах, обставленных большей частью бедными лачужками. Только с удовольствием остановился на несколько минут, вышедши на крутой берег речки Новчицы, протекающей внутри Госпича, среди густых, тенистых, живописно разбросанных садов. Возвращаясь назад, я услышал звонкие голоса песен, раздававшихся из дома, соседнего с почтовым. Гай и сопутник его Мажуранич попались мне навстречу. Они шли в дом слушать песни. Я присоединился к ним. Мы вошли в огромную комнату, где десятка полтора женщин и девушек занимались кройкою и шитьём платья. Это была полковая швальня. Весёлые швейки встретили нас без всякой застенчивости, продолжая дело и песни. Я жаждал послушать в первый раз народных песен Сербских, сделавшихся столь славными во всей Европе, благодаря усердию и трудам Вука. К сожалению, это были песни книжные, сочинённые нынешними городскими поэтами. Так цивилизация проникает всюду, к ущербу чистой народности! Впрочем, пение было очень стройно, живо, от души; точно как у нас на «вечерницах» или «посиделках». Славянские девушки рождаются певицами. Правду говорит венгерская пословица: «Где Мадярка, тут гнев; где Славянка, тут спев!»

Отобедали часов около двух пополудни. Вук, между тем, нанял до Задра (Zara) колесницу и коней из вольных. О конях свидетельствовал «бирташ», то есть хозяин биртии, что кони добрые. Насчёт колесницы он также не скупился на похвалы; но Вук, при этом щекотливом пункте, крутил только усы и хранил благоразумное молчание. Явились, наконец, и кони и колесница, совершенно готовые к отъезду. Что же? Это была простая русская телега, или лучше крымская маджара, без всяких суетных украшений, во всей своей первобытной простоте! Услужливый и предусмотрительный автомедон — старый сербин, впрочем «буневац», то есть католик — хозяин лошадей и экипажа, чтобы предохранить нас от солнца, утвердил над телегою несколько дуг из прутьев, на которые накинул сверху мохнатую рогожу; кроме того, не позабыл бросить и внутрь несколько охапок травы, чтобы сидеть было мягче. На такие подушки и под такой балдахин должны были взгромоздиться мы, не без затруднения. С шумом и треском покатились мы через Госпич. Дорога шла мимо дома госпожи Мануйловички. Вероятно, предупреждённые о нашем выезде, девушки стояли у окошек, и в последний раз, со слезами на глазах, с нами раскланялись…

6/18 июня.

…Около полдней, мы приехали в селение Удбиню. Надо было покормить лошадей и себя. Но где? Вук давно твердил, что у него есть здесь хороший знакомец, старик Гаио Омчикус, очень богатый, но — прибавлял он притом — ужасный скряга. Это решило нас искать лучше биртии. Нам указали на две дрянные лачужки, когда мы спросили: где здесь биртия? Но ни в той, ни в другой не оказалось ровно ничего съедобного: даже ни яиц, ни молока. Что тут делать? Вук закостылял на своей деревянной ноге к домику Омчикуса, который, весьма неказистый снаружи, стоял неподалёку, с тем, чтобы спросить у старика по нашему наказу: где бы можно было остановиться? Через несколько минут он воротился назад, в сопровождении самого Омчикуса, который — после обыкновенного сербского приветствия: «Дoбро дoшли!» — без комплиментов объявил нам, что мы должны идти к нему в дом, где уже давно про нас изготовлена квартира. Мы покорились приглашению, в котором, при отсутствии нежности, виднелось искреннее радушие.

Чудный старик этот Омчикус! Ему, верно, уже гораздо за семьдесят. По крайней мере, он очень хорошо помнит Марию-Терезию, а при Иосифе II был уже во всех кампаниях. Время сгорбило его колоссальный рост, смяло атлетические, богатырские формы; но он ещё совсем крепок на ногах, бодр и свеж как нельзя лучше. Глаза его сверкают ярким огнём, когда он говорит о своих походах, когда вспоминает, как бил и резал Турков. Назад тому лет пять, при неудовольствиях, возникших на границе между Австрийцами и Турками, Омчикус, давно уже выписанный из действительной службы, взял своё заветное ружьё и присоединился к батальону, который двинулся на границу, чтобы обуздать и отразить силу силою, в случае нужды.

— Куда ты, старый? — спросил его командир.

— Хочу в последний раз, перед смертью, сжечь ещё хоть одну турецкую кучу и застрелить хоть одного неверного! — отвечал спокойно Омчикус. Расставшись со службою, Омчикус пустился в торговлю, разумеется, мелочную; и умел себе точно нажить порядочные, по-здешнему, деньги. Но он не изменил нисколько своего прежнего сурового образа жизни, чем, естественно, нажил себе, кроме денег, славу скупца и скряги. И теперь он был перед нами, в грубом платье толстого сукна, выношенном донельзя, отягчённом разноцветными заплатами. Но он не скупился дать хорошее воспитание своим сыновьям, которые все занимают теперь почётные должности, и из которых один известен как любитель и знаток местных древностей. Устроив детей, старик теперь живёт один с женою, как ему хочется, как душе угодно, не боясь и не слушая никаких толков.

Он ввёл нас в небольшую комнатку, уставленную иконами, посудою, сундуками, точь-в-точь как горница нашего русского зажиточного крестьянина подмосковных селений, или купца дальних уездных городков. Даже, к довершению сходства, в сторонке на столике лежали четыре огромные фолианта в русском обыкновенном переплёте церковных книг, взглянув на которые, я увидел наши русские Четьи-Минеи, печатанные в Москве. Закладки, положенные в разных местах книг, показывали, что они лежали здесь не просто для одного украшения.

— Долго же вы путовали! — сказал Омчикус, усадив нас. — Мы вас ждём давно!

— Как ждёте? Откуда вы сведали, что мы сюда будем?

— Э! э! Мы всё знаем, — подхватил Омчикус, смеясь. — Мы знаем, как вы были в Госпиче, как искали там Кнежевичей, и никого не нашли. А они все здесь.

— Где же здесь?

— Потерпите немножко. Прежде надобно вам поесть. Мы с хозяйкой уж отобедали. Ну, да найдётся что-нибудь и про вас. Я, между тем, пошлю сказать Кнежевичам. А там поведём вас в тот самый дом, где родился Максим Кнежевич. Ведь я его помню. Мы были с ним, думаю, ровесники, или я, может быть, немного старше. Только мне с ранних лет довелось служить; а ему выпала другая судьба.

Явилась хозяйка, жена Омчикуса, старуха тоже лет под семьдесят, но такая же бодрая, живая и чрезвычайно суетливая. Она захлопоталась вся. Сама поднесла нам «ракии» (водки); потом приготовила «каву» (кофе). Между тем, Вук, заглянув на кухню, увидел, что обед для нас только что начал готовиться. Услышав о том, Дмитрий Максимович изъявил желание прежде обеда посетить дом своих предков. Омчикус не стал противоречить. Он взял свою «капу» (шапку) и палку, и пошёл указывать нам дорогу. Хромой Вук остался дома.

Мы пошли вниз с высоты, на которой расположено селение Удбиня, по направлению к востоку. Омчикус шагал впереди, точно богатырь в семимильных сапогах, так что мы едва поспевали за ним. На половине дороги нам встретились двое мужчин, которые не шли, а бежали: один лет уж под пятьдесят; другой — с небольшим за двадцать. Увидевши нас, они остановились. То были Кнежевичи, Дано и Паво: первый — двоюродный племянник покойного Максима Дмитриевича, второй — родной, от родного брата. Оба они, обласканные Дмитрием Максимовичем, воротились назад с нами. На лицах их изображались и радость, и изумление, и родственная горячность, и с тем вместе глубокая, благоговейная почтительность.

Наконец, мы достигли группы домиков, своевольно раскиданных в густой зелени деревьев. То было селение Мутилич. Мы вошли в один домик, не отличающийся ничем от своих соседей. Это был тот самый, в котором родился Максим Дмитриевич, который принадлежал его отцу и теперь принадлежит его родным племянникам.

Святая, патриархальная простота царствовала внутри. Никакого убранства, никаких признаков богатства и роскоши. Мебель самая смиренная, состоящая из утварей, необходимых для сельского домашнего обихода. В одном углу стояли «кросна»: так называется здесь ткацкий домашний стан. Впрочем, всё было в порядке, в опрятности, в чистоте. На одной стене висели в рамочках за стеклом две картинки. Смотрю: это силуэты Дмитрия Максимовича и Владислава Максимовича, с их собственноручными подписями. Я указал их Дмитрию Максимовичу; и он вспомнил, что эти силуэты сделаны были в Вене для покойного Мата Кнежевича. Майор имел деликатность отдать их в прародительский дом Кнежевичей, где они и сохраняются теперь, как фамильное сокровище.

— Боже, ты мой, Боже! — думал я. — Можно ль было ожидать, чтобы я здесь, за тридевять земель, в тридесятом царстве, встретился лицом к лицу с Владиславом Максимовичем? И он, в своем Марьине, верно, теперь не воображает, чтобы я наслаждался его лицезрением — где? — на берегах Адриатики!..

Пока мы осматривали вокруг дом, Дано Кнежевич собрался с духом. Он пустился в воспоминания и рассказы. Максим Дмитриевич оставил родину прежде, нежели он родился на свет. Но он застал свежую о нём память. С жаром рассказывал он, как братья Максима Дмитриевича получили письмо из России, в котором Максим Дмитриевич извещал их, что имеет непременное желание увидеть ещё раз свою родину, что скоро приедет к ним и привезёт с собой старшего сына своего Дмитрия. Смерть помешала ему сдержать обещание; но братья, не зная о том, всё ожидали его с года на год: младший из них, Илья, отец Пава Кнежевича, женившись, дал первому своему сыну также имя Дмитрия, в честь русского племянника. Кончину Максима Дмитриевича они узнали уже от майора Мата, который с тем вместе известил их, что трое сыновей его живут в Вене. Дано сказывал потом, как они неотступными просьбами вымолили у майора силуэты — по его «образы» — своих русских родичей.

— Здесь все три, — говорил он: то есть «образы» всех трёх братьев! — Но один — (Александра Максимовича) — выпросил себе ещё прежде лейтенант Симо, брат мой. Вдова его никак не хочет с ним расстаться. Да мы вытребуем, непременно вытребуем, что она ни говори, как ни отнекивайся! — примолвил он запальчиво, почти с сердцем.

Когда мы вышли из дома, на дворе стоял целый ряд мужчин и женщин. Всё это были Кнежевичи, принадлежащие или к поколению Ильи, родного брата Максима Дмитриевича, который оставил после себя четырёх сыновей, или к поколению Дана, у которого также четыре сына. Оба эти поколения соединены законом в одно нераздельное семейство, у которого всё общее: домашний быт и служебная повинность, земля и хозяйство, труды и прибытки. Есть ещё два поколения Кнежевичей, происходящие от той же самой линии, как и Максим Дмитриевич, кроме тех, которые принадлежат к другой линии, произведшей в числе прочих майора Мата. Из них, на этот раз, никого не случилось.

Дано указал невдалеке белеющийся дом, отличной от прочих архитектуры, более на городскую стать.

— Это куча покойного майора Мата, — сказал он. — Но теперь, — примолвил с печальным вздохом, — и дом и грунт уже не наши, не рода Кнежевичей.

— Отчего ж?

— А оттого, — подхватил Омчикус сурово, — что майор Мато, человек умный, под конец жизни сделал дурачество. Переселяясь отсюда в Панчову, он отдал в казну свой наследственный грунт и всю недвижимость с тем, чтобы жена, по смерти его, получала пенсию. Это не хорошо! Родовое не должно выходить вон из рода.

— И Бог сделал по-своему, — прибавил Дано. — Жена майора умерла ещё прежде него. Всё пропало даром.

— Теперь, — сказал Омчикус, обращаясь к Дмитрию Максимовичу, — вы видели дом, в котором отец ваш родился; а вон церковь, в которой он окрещён в православную веру!

Старик поднял свою толстую, натуральную, то есть взлелеянную самой природой в окружном лесу и выломленную там когда-то мимоходом, палку. По направлению её, через луг, покрытый густою зелёною травою, у подошвы толпящихся одна над другою высот, белелась скромная «церквица», окружённая домиками и садами.

— Не хотите ли побывать там? — спросил Омчикус. — Это недалеко!

Дмитрий Максимович с удовольствием согласился; и мы отправились к церкви, сопровождаемые, кроме Омчикуса, Даном, Павом и несколькими женщинами из семейства. Едва сделали мы несколько шагов, как нас догнала старушка, которая со слезами и восклицаниями бросилась к Дмитрию Максимовичу. То была вдова Ильи Кнежевича, мать Пава, родная невестка Максиму Дмитриевичу. И она, после излияний радости и умиления, пошла вместе с нами.

Омчикус сказал, что до церкви не далеко. Но у него своя мера. Впрочем, и нам с первого взгляда показалось так же. Гладкая равнина луга скрала и укоротила пространство. Ha деле оказалось, что от усадьбы Кнежевичей до церкви, по крайней мере, версты три нашею мерою, если ещё не больше. Мы шли сначала узенькой, но бойной тропинкой. Вдруг Омчикус, предводитель, скомандовал поворот, и повёл нас целиком через луг, прямо на церковь. Без сомнения, он имел благое намерение облегчить нас, сократив дорогу; но над нами сбылась пословица: «Прямо дальше, обходом короче!» Мы должны были беспрестанно путаться в густой траве, инде вязнуть в сырой почве луга, часто перепрыгивать через канавки, канавы и целые ручейки. Коротко сказать: потрудились довольно!..

Так как я уже мало-мальски мороковал по-сербски, то наши спутники, и в особенности спутницы, осыпали меня расспросами о житье-бытье фамилии Княжевичей в России, об их семействах, детях и т. п. Я охотно удовлетворял их любопытству; и, стараясь приискивать слова и выражения, признаюсь, нередко спотыкался об кочку или попадал в рытвину и в лужу, смотря по обстоятельствам.

Наконец, мы достигли цели нашего пешешествия. Церковь была заперта. Протопопа не оказалось дома. Но ключи тотчас явились. Мы вошли в дом Божий; приложились, по обычаю, к храмовой иконе, всегда стоящей посреди церкви на налое. Как наружность, так и внутренность храма, самые простые, без всякого украшения и богатства. По суще-ствующему во всех здешних сторонах обыкновению, вся церковь внутри обставлена вокруг стен местами для почётнейших лиц из прихода. На самых первых из них, то есть самых ближайших к иконостасу, были надписи. Я прочел их: справа — «место майора Матия Кнежевича»; слева — «место обер-лейтенанта Симеона Кнежевича»!

Ещё мы были в церкви, как прибежала к нам, также вся в слезах, вдова обер-лейтенанта Сима (Симеона) Кнежевича, родного брата Дану: та самая, которая владеет силуэтом Александра Максимовича. Родная сестра здешнему протопопу, отцу Спиридону Личине — духовному главе целого протопресвитерата Корбавского, который заключает в себе обширное пространство от самой Зермани до Кореницы, и соседателю (члену) консисториума православной епархии Карльштадтской — она живёт у него в доме, находящемся возле самой церкви. Неотступно просила она нас зайти к ней хоть на минутку, горько сожалея, что брата, на такой неожиданно-счастливый случай, нет дома. Мы удовлетворили её желанию. Приведя нас в чистый, красиво убранный домик, она начала хлопотать об угощении дорогого «деверя» — так называла она Дмитрия Максимовича — чем Бог послал, и, при всех отказах с нашей стороны, принудила нас, по крайней мере, отведать домашнего вина. Дано, между тем, воспользовался случаем, чтобы напомнить о силуэте, который, вероятно, надеялся похитить теперь из рук вдовы, под покровительством Дмитрия Максимовича. Добрая обер-лейтенантша смешалась, и потом объявила, что силуэт в комнате, от которой ключ увезён братом.

Кажется, это была хитрость с её стороны, чтоб отделаться от Дана.

В обратный на Удбиню путь мы пустились уже по бойной, ездовой дороге. Но всё надобно было сделать, после уже претерпенных трудов, ещё версты четыре или пять. Это уходило нас до того, что мы воротились на Удбиню, едва передвигая ноги. Омчикус, напротив, стал гораздо бодрее и свежее после сделанного моциона.