Москва и москвичи

Front matter

Выход первый (опубл. 1842)

Визитные карточки

Московские фабрики

От издателя

МОСКВА и МОСКВИЧИ

От издателя

Я не люблю читать предисловій, очень рѣдко пишу ихъ самъ и всегда стараюсь, что-бъ они были какъ можно короче; но на этотъ разъ долженъ по-неволѣ отступить отъ моего правила, и начать эту книжку слѣдующимъ предисловіемъ, или, какъ говорилось въ старину, краткимъ возглашеніемъ.

Любезнѣйшіе читатели и почтеннѣйшія читательницы!

Хотя на заглавномъ листѣ этой книжки напечатано, что я только издатель, а сочинитель ея Богданъ Ильичъ Бѣльскій, но можетъ быть вы примете это за шутку. Что-бъ увѣрить васъ въ противномъ, мнѣ должно разсказать, по какому случаю я сдѣлался издателемъ этихъ записокъ.

Мѣсяца три тому назадъ, возвратясь домой, послѣ обыкновенной моей утренней прогулки, я нашелъ на своемъ письменномъ столѣ огромный запечатанный пакетъ безъ надписи; по словамъ моего человѣка, его принесъ незнакомый слуга, весьма опрятно одѣтый, но какой-то грубіянъ, потому-что на всѣ разспросы моего Андрея: кто онъ таковъ и отъ кого присланъ — отвѣчалъ только: «велѣно отдать твоему барину». Наружная форма и толщина этого пакета ничего добраго не предвѣщали. «Ахти», — вскричалъ я, — вѣрно какая-нибудь переводная мелодрама или комедія, передѣланная на русскіе нравы! Да неужели я долженъ публиковать въ газетахъ, что это уже вовсе до меня не касается и что я не обязанъ, по долгу службы, читать почти каждый день драматическія произведенія семинаристовъ, гимназистовъ и даже глубокомысленныхъ московскихъ гегелистовъ, изъ которыхъ нѣкоторые весьма усердно занимаются театромъ!... Я распечаталъ пакетъ: письмо на мое имя и кругомъ исписанная тетрадь ; однако-жъ не драматическое сочиненіе, а записки какого-то Богдана Ильича Бѣльскаго. Прочтемъ, что онъ ко мнѣ пишеть.

«Милостивый государь! (я не прибавляю мой, потому что вы старѣе меня чиномъ)».

— Ого, — подумалъ я, — да это какой-то старовѣръ! Онъ еще держится правила: «чинъ чина да почитаетъ». Посмотримъ, чего онъ отъ меня хочетъ.

«Я васъ давно уже знаю; мнѣ случалось иногда встрѣчаться съ вами въ разныхъ обществахъ; вѣроятно и вы также меня знаете, но только подъ настоящимъ моимъ именемъ. Хотя принятое мною въ этихъ запискахъ прозваніе Бѣльскаго могло-бы, по всей справедливости, принадлежать мнѣ, какъ единственному и прямому наслѣднику этого энаменитаго историческаго имени; но я рѣшился остаться при моемъ, весьма обыкновенномъ, которое ни разу не упоминается въ русскихъ лѣтописяхъ; слѣдовательно весьма прилично человѣку съ умѣреннымъ состояніемъ и вовсе не чиновному, потому-что у насъ, — да, я думаю, и вездѣ, — для поддержанія знаменитаго имени необходимы или богатство или чины. Ну разсудите сами, какую жалкую роль играетъ человѣкъ съ громкимъ историческимъ именемъ, если онъ самъ по себѣ. ровно ничего не значить? Представьте, какъ смѣшно, или, лучше сказать, грустно было-бы видѣть отставнымъ коллежскимъ регистраторомъ Скопина Шуйскаго, или становымъ приставомъ какого-нибудь князя Пожарскаго!... Но я, можетъ быть, надоѣлъ вамъ моею болтовнею, а мнѣ нужно поговорить съ вами объ одномъ весьма важномъ для меня предметѣ. Вотъ въ чемъ дѣло: я давно уже веду записки, — не о домашней моей жизни: въ ней не было ничего особенно замѣчательнаго, но о всемъ томъ, что касается до Москвы и ея жителей, относительно ихъ частнаго, политическаго и историческаго быта. Я изучалъ Москву слишкомъ тридцать лѣтъ и могу сказать рѣшительно, что она не городъ, не столица, а цѣлый міръ — разумѣется русскій. Въ ней сосредоточивается вся внутренняя торговля Россіи; въ ней процвѣтаетъ наша ремесленная промышленность. Какъ тысячи солнечныхъ лучей соединяются въ одну точку, проходя сквозь зажигательное стекло, такъ точно въ Москвѣ сливаются въ одинъ національный обликъ всѣ отдѣльныя черты нашей русской народной физіономіи. Европейское просвѣщеніе Петербурга; не вовсе чуждое тщеславія хлѣбосольство нашихъ великороссійскихъ дворянъ; простодушное гостепріимство добрыхъ сибиряковъ; ловкость и досужество удалыхъ ярославцевъ, костромитянъ и володимирцевъ, способность къ письменнымъ дѣламъ и необычайное умѣнье скрывать, подъ простою и тяжелою наружностью, умъ самый смѣтливый и хитрый — нашихъ, нѣкогда воинственныхъ, малороссіянъ; неуклюжество и тупость бѣлорусцевъ; страсть къ псовой охотѣ степныхъ помѣщиковъ; щегольство богатыхъ купцовъ отличными рысаками, безусловное обожаніе всего чужеземнаго нашихъ русскихъ европейцевъ, и въ то-же время готовность ихъ умереть за славу и честь своей родины; безотчетная ненависть ко всему заморскому нашихъ запоздалыхъ старовѣровъ, которые, не смотря на это, не могутъ прожить безъ нѣмецкой мадамы или французскаго мусью; ученость и невѣжество, безвкусіе и утонченная роскошь; однимъ словомъ, вы найдете въ Москвѣ сокращенье всѣхъ элементовъ, составляющихъ житейскій и гражданскій быть Россіи, этого огромнаго колосса, которому Петербургъ служитъ головою, а Москва сердцемъ. Москва, богатый, неисчерпаемый рудникъ для каждаго наблюдателя отечественныхъ нравовъ. Можетъ быть, во мнѣ не достало умѣнья разработать, какъ слѣдуетъ, этотъ богатый рудникъ; впрочемъ и то хорошо, если мнѣ удалось открыть его и указать человѣку болѣе меня искусному, гдѣ долженъ онъ искать не одной руды, вовсе не походящей на металлъ, который въ ней скрывается, но чистыхъ самородковъ, не всегда золотыхъ это правда; но вѣдь золото вездѣ рѣдко, а томпакъ, семилёръ и всякая другая блестящая композиція, которую иногда стараются выдавать намъ за пробное червонное золото, право не стоютъ нашего простаго желѣза... Да объ этомъ послѣ; дѣло состоить въ томъ, что я рѣшился напечатать мои записки».

Я человѣкъ не очень богатый, такъ прежде всего долженъ былъ подумать о томъ, во что мнѣ обойдется изданіе этой книги, а для этого мнѣ нужно было посовѣтоваться съ человѣкомъ знающимъ и опытнымъ. Вы, вѣроятно, слыхали о книгопродавцѣ Иванѣ Тихоновичѣ Корешковѣ; мы съ нимъ люди знакомые, — я даже прошлаго года крестилъ у него сына.

Чего-жъ лучше, — подумалъ я; — мой куманёкъ тридцать лѣтъ занимается книжною торговлею, такъ ужъ вѣрно сочтеть мнѣ по пальцамъ, что будуть стоить бумага, печать, обертка, однимъ словомъ, все; а можетъ статься, и манускриптъ у меня купить: это было-бы всего лучше.

Лишь только я хотѣлъ послать за Иваномъ Тихоновичемъ, а онъ ко мнѣ и въ двери.

— А, любезный куманёкъ! — вскричалъ я. Милости просимъ... Очень кстати! Вѣдь у меня есть до тебя дѣльце.

— Рады служить, Богданъ Ильичъ!... Что прикажете? — сказалъ Корешковъ съ низкимъ поклономъ.

— Садись-ка, любезный!... Вотъ изволишь видѣть: ты знаешь мои записки?

— Какъ-же, батюшка, вы мнѣ еще прошлаго года читалии зъ нихъ разныя этакія штучки, — очень интересно!

— Я хочу ихъ напечатать.

— Ну что-жъ, сударь, съ Богомъ!

— Да вотъ что: я человѣкъ непривычный, до смерти боюсь всякихъ хлопотъ. Знаешь-ли что, любезный? Купи у меня манускриптъ въ вѣчное и потомственное владѣніе: я дешево продамъ.

— Нѣтъ, Богданъ Ильичъ — извините! Мы этимъ не занимаемся. Дѣло другое на комиссію...

— Впрочемъ, — продолжалъ я съ видомъ совершеннаго равнодушія, — для меня все равно: книга моя не залежится. Ужъ одно названіе этихъ записокъ разлакомитъ покупщиковъ: «Москва и Москвичи!»

— Да-съ, названье бенефисное.

— А какъ ты думаешь, куманёкъ: дорого мнѣ будетъ стоить напечатать эту книгу?

— Да если всю, такъ не дешево-съ.

— Какъ всю? Да развѣ можно будетъ печатать ее по частямъ?

— А почему-же нѣтъ, Богданъ Ильичъ? Вѣдь если я не ошибаюсь, такъ книга ваша, такъ сказать, отрывочная; то-есть: не то что-бъ какой-нибудь романчикъ, или исторія, а вотъ въ родѣ тѣхъ, которыя выдаются теперь въ Петербургѣ: «Сто писателей», «Сказка за сказкою» и прочія другія. Вы не извольте только выставлять на заглавномъ листѣ: «часть первая», а «выходъ» или «выпускъ первый».

— Да развѣ это не все равно?

— Помилуйте! Ужъ кто написалъ часть первая, тотъ какъ будто-бы обѣщаетъ вторую часть непремѣнно; а выпускъ что значить?... Будеть, дескать, время, такъ выпущу другую; а нѣтъ, такъ не прогнѣвайтесь!...

— А что ты думаешь? Вѣдь это правда.

— Какъ-же, батюшка!... Одну книжку напечатать не фигура, и можно дешевле пустить, такъ авось и поразберуть; а тамъ если она понравится, да пойдетъ, такъ и выпускайте себѣ вторую, третью — сколько душѣ вашей угодно.

— Спасибо, куманёкъ, за добрый совѣтъ. И такъ, рѣшено: я буду выдавать мои записки отдѣльными книжками; ихъ число и время ихъ выходовъ будуть совершенно зависѣть отъ моей воли и отъ пріема, который сдѣлаетъ имъ публика.

— Да-съ! Только смѣю васъ спросить: вы объявите свое имя?

— Нѣтъ, я хочу назваться въ моихъ запискахъ Бѣльскимъ.

— А, понимаю-съ! Это ныньче въ модѣ- съ. Вамъ угодно быть вотъ этимъ... какъ-бишь они называются?

— Псевдонимы.

— Да-съ, точно такъ-съ. Только, воля ваша, Богданъ Ильичъ, напрасно-съ: это не дасть ходу вашей книжкѣ.

— Такъ ты думаешь, что лучше выставить на заглавномъ листѣ мое настоящее имя?

— Оно, если хотите, сударь, все равно. Не прогнѣвайтесь, батюшка, вы по книжному дѣлу человѣкъ вовсе неизвѣстный. Вотъ если- бы вы ужъ печатали, да васъ разика два похвалили въ «Библіотекѣ», въ «Сынѣ Отечества», въ «Сѣверной Пчелѣ», или въ «Русскомъ Вѣстникѣ», такъ это-бы другое дѣло, а то хоть будьте вы человѣкъ распреумный, съ большимъ талантомъ...

— Да что-жъ еще надобно?

— Имя, сударь, имя! Это всего нужнѣе въ нашей книжной коммерціи.

— Да гдѣ-жъ мнѣ прикажешь его взять?...

— Вотъ то- то и дѣло! Не знакомы-ли вы съ какимъ-нибудь сочинителемъ, который въ ходу; то-есть: котораго всѣ знають?... Попросите его...

— Что, что? — вскричалъ я, вскочивъ съ моихъ волтеровскихъ кресель. Да неужели ты думаешь, что я допущу, кого-бы то ни было, называться сочинителемъ моихъ записокъ?

— Позвольте!... — прервалъ Корешковъ, вставая также со своего стула.

— Чего туть позвольте! — продолжалъ я весьма неравнодушно. Стану я изъ подлыхъ барышей прибѣгать къ такимъ средствамъ!... Я трудился, писалъ и, надѣюсь, не вовсе дурно; а кто-нибудь другой...

— Да выслушайте, Богданъ Ильичъ...

— Полно, кумъ! Вы всѣ, торгаши, на одинъ покрой.

— Что такое для васъ книга? Товаръ, и больше ничего! Для васъ произведеніе высокаго таланта, творческое созданіе генія и какой-нибудь новѣйшій пѣсенникъ, одно и то-же...

— Нѣтъ, сударь, иногда пѣсенникъ и лучше, если онъ ходчѣе идеть. Да дѣло не въ томъ. За что вы изволите гнѣваться? Вѣдь я хотѣлъ вамъ сказать: попросите какого-нибудь извѣстнаго автора, что-бъ онъ назвался не сочинителемъ, а издателемъ вашихъ записокъ...

— Какой вздоръ! Да развѣ имя издателя ручается за достоинство сочиненія?

— А какъ-же, сударь? Всякій скажеть: «видно, дескать, отличная книжка, если издаетъ ее извѣстный писатель».

— Ну, ну, хорошо! — сказалъ я, когда встревоженное мое самолюбіе поуспокоилось. Можетъ быть, куманёкъ, ты и дѣло говоришь. Да кого-же я стану просить объ этомъ?

— Мало-ли, сударь, въ Москвѣ сочинителей. Да вотъ хоть, не далеко идти: г-нъ Загоскинъ... Не то что-бъ онъ былъ какой-нибудь знаменитый писатель — нѣтъ, — есть, батюшка, гораздо почище его; да ему какъ-то посчастливилось: выдалъ «Юрія Милославскаго», попалъ въ народность, да и пошелъ пописывать разные романчики; а тамъ опера «Аскольдова Могила»... Что за опера такая!..

— Вы изволили ее видѣть?

— Какъ-же!... И ты думаешь, что г-нъ Загоскинъ согласится?...

— А почему знать? — попробуйте!...

— Я напишу къ нему письмо.

— Да знаете-ли, этакъ, повѣжливѣе польстите ему... «Позвольте, дескать, украсить вашимъ знаменитымъ именемъ...

— Куманёкъ, а не ты-ли сейчасъ говорилъ?...

— И, батюшка, да развѣ вы не знаете, что ложь бываетъ иногда во спасеніе? Хвалите его на убой: — ну что за дѣло: бумага все терпить!...

— А если онъ подумаетъ, что я надъ нимъ смѣюсь?..

— Не подумаетъ, батюшка!... Знаемъ мы этихъ сочинителей! Иной ломается такъ, что не приведи Господи!... «Мы да мы!» а что сдѣлалъ? Водевильчикъ перевелъ или статейку напечаталъ въ журналѣ!... Я много съ ними обращался, Богданъ Ильичъ. Случалось иногда, — по надобности, — начнешь хвалить иного въ глаза... русскимъ Вальтеръ Скоттомъ назовешь... Вѣрите-ль Богу, самому стыдно, — а онъ лишь только ухмыляется. Ужъ, видно, они всѣ родомъ такъ, батюшка!

Вотъ вамъ, милостивый государь, слово отъ слова мой разговоръ съ Иваномъ Тихоновичемъ Корешковымъ. Я не скрылъ даже отъ васъ, что онъ не слишкомъ высокаго мнѣнія о вашемъ талантѣ. Изъ этого вы можете заключить, что я не въ точности исполнилъ его совѣтъ, то-есть не прибѣгалъ къ лести, что-бъ склонить васъ быть издателемъ моихъ записокъ. Если вы на это не согласитесь, то я по-неволѣ долженъ буду подумать, что мой кумъ лучше моего знаетъ, чѣмъ можно угодить вообще всѣмъ писателямъ и въ особенности вамъ, милостивый государь.

Съ чувствомъ истиннаго почтенія честь имѣю остаться вашимъ покорнѣйшимъ слугою

Богданъ Бѣльскій».

Теперь вы видите, любезные читатели, въ какое затруднительное положеніе поставилъ меня г-нъ Бѣльскій. Принять его предложеніе мнѣ вовсе не хотѣлось, а не принять его я не смѣлъ: г. Бѣльскій могъ-бы подумать, что я разсердился на его кума за то, что онъ не хочеть признать меня знаменитымъ писателемъ. Конечно, это очень обидно; но вы понимаете, любезные читатели, что я ни въ какомъ случаѣ не могу показывать, до какой степени огорчаетъ меня это мнѣніе почтеннаго г-на Корешкова, а для этого я долженъ былъ непремѣнно согласиться на сдѣланное мнѣ предложеніе. Но еще разъ повторяю, что не намѣренъ брать на себя чужихъ грѣховъ и быть отвѣтчикомъ за г-на Бѣльскаго, съ которымъ во многомъ я даже не согласенъ. Онъ говоритъ иногда слишкомъ рѣзко правду, а я этого терпѣть не могу. Ну что за охота называть въ глаза горбатаго горбатымъ, криваго кривымъ? Вѣдь и того и другаго исправить одна только могила, — такъ зачѣмъ-же ихъ и дразнить? Впрочемъ, я долгомъ считаю прибавить, что г-нъ Бѣльскій человѣкъ не злой; онъ только немного крутенекъ, подъ-часъ бываетъ слишкомъ откровененъ, да любитъ иногда придержаться извѣстнаго правила, что: