Отец и сын (Де-Пуле) — ДО

ОТЕЦЪ И СЫНЪ

ОПЫТЪ КУЛЬТУРНО-БІОГРАФИЧЕСКОЙ ХРОНИКИ

Предлагаемая хроника составилась случайно. Большинству читателей герои ея, Второвы, едва ли извѣстны; но многимъ книжнымъ, литературнымъ людямъ, мы полагаемъ, еще памятно имя Второва-сына какъ издателя старинныхъ актовъ и автора нѣсколькихъ сочиненія, какъ лица вокругъ котораго въ одномъ изъ нашихъ губернскихъ городовъ образовался въ пятидесятыхъ годахъ литературный кружокъ, какъ дѣятеля въ послѣдней реформѣ по городскому управленію. Авторъ настоящей хроники, самъ нѣкогда принадлежавшій къ названному кружку, лично знавшій Второва и хорошо знакомый съ его дѣятельностью въ провинціи, давно задумалъ составить его біографію. Знакомство съ семейными бумагами Н. И. Второва (дневниками, записками, письмами и т. п.) невольно, независимо отъ автора, вызывало къ литературной жизни другое лицо, уже рѣшительно никому неизвѣстное, точнѣе, давно забытое, Второва-отца. Такимъ образомъ вмѣсто одной задуманной біографіи составились двѣ въ тѣсной связи между собою и изъ коихъ первую, касающуюся Второва-отца, предлагаемъ нынѣ на судъ читателей. Второвъ-отецъ былъ въ свое время, въ концѣ прошлаго и въ первой четверти нынѣшняго вѣка, тоже извѣстность, замѣчательность, хотя и провинціальная. Онъ былъ знакомъ почти со всѣми писателями своего времени; онъ собралъ замѣчательную библіотеку, изъ которой образовалась потомъ Казанская городская библіотека; онъ зналъ почти все Поволжье, гдѣ жилъ и дѣйствовалъ не безплодно. Если де масонъ, то ученикъ масоновъ, онъ былъ для своего времени весьма типичною личностію, по развитію и образованію стоялъ въ числѣ передовыхъ людей, хотя и занималъ самое скромное положеніе, не на вершинахъ общественности" а на одномъ изъ фланговъ общественнаго строя.

При составленіи настоящей хроники мы встрѣтили самое живое содѣйствіе и предупредительную помощь со стороны профоссора Казанскаго университета Н. Н. Булича, восполнившаго наше незнакомство съ Поволжьемъ и съ казанскою стариной. Мы обязаны также многими указаніями К. О Александрову-Дольнику, А. Д. Шумахеру и графу В. А. Соллогубу. Цѣль наша будетъ вполнѣ достигнута, если предлагаемый читателю опытъ, при всѣхъ его недостаткахъ, окажется нелишнимъ въ русской литературѣ.

I. (1773—1793).

Родъ Второвыхъ. — Дѣтство и юность И. А. Второва. — Н. И. Веревкинъ и учители высшаго народнаго училища въ Симбирскѣ. — Дневники и тогдашнее ихъ значеніе. — Мать Второва и старшая сестра его преслѣдуютъ. — Самообразованіе и служба. — Характеристика Н. М. Веревкина. — Чтеніе книгъ и живыя бесѣды Второва съ симбирскими и казанскими педагогами. — Масонскіе идеалы и вражда къ нимъ современнаго общества. — Семейство Куроѣдовыхъ. — Путешествіе Второва въ Макарьевъ (на ярмарку) и въ Казань. — Д. И. Крашенинниковъ. — Переѣздъ въ Самару.

Второвы ведутъ свой родъ изъ Оренбурга, гдѣ дѣдъ Второва отца, Андрей Прокофьевичъ, служилъ въ царствованіе императрицъ Анны Ивановны и Елисаветы Петровны при оренбургскомъ губернаторѣ Неплюевѣ, правителемъ его канцеляріи, и въ 1756 году былъ произведенъ въ чинъ коллежскаго секретаря. У него было три старшіе брата въ Москвѣ, изъ которыхъ одинъ былъ капитаномъ морской службы, другой содержателемъ типографіи, третій — протоіереемъ. Несомнѣнно что и Андрей Второвъ былъ выходцемъ изъ Москвы, гдѣ его родъ принадлежалъ или къ приказному, или къ духовному сословію, но не къ дворянскому. Дворянство пріобрѣтено уже Иваномъ Алексѣевичемъ Второвымъ за тридцатипятилѣтнюю службу, съ полученіемъ ордена Св. Владиміра 4й степени, въ 1827 году. Объ Андреѣ Прокофьевичѣ Второвѣ долго сохранялось въ Оренбургѣ воспоминаніе какъ объ умномъ и честномъ человѣкѣ. Послѣднее качество въ ту пору составляло въ служиломъ сословіи величайшую рѣдкость, а присутствіе его въ Андреѣ доказывается тѣмъ что онъ не оставилъ своимъ дѣтямъ (четыремъ сыновьямъ и дочери) ровно никакого состоянія. Изъ нихъ второй, Алексѣй, служилъ въ Оренбургѣ, въ почтовомъ правленіи регистраторомъ, и былъ женатъ на самарской дворянкѣ Акулинѣ Ивановнѣ, изъ рода Пяткиныхъ. У нихъ былъ свой домъ въ Оренбургѣ и трое дѣтей: сынъ Иванъ и двѣ дочери, Катерина и Александра. Но кромѣ дома и дворовой дѣвки, женинаго приданаго, Алексѣй Андреевичъ Второвъ, умершій въ 1779 году, въ чинѣ коллежскаго секретаря, также какъ "отецъ его, ничего не оставилъ своимъ наслѣдникамъ. Итакъ, герои нашей хроники принадлежатъ къ младшей линіи Второвыхъ, доселѣ существующей, между тѣмъ какъ была старшая, давно прекратившаяся. Ее составляло потомство Бориса Андреевича, старшаго брата Алексѣя: его сынъ Петръ Борисовичъ и внукъ Андрей Петровичъ; о нихъ будетъ сказано въ своемъ мѣстѣ.

По смерти мужа, Акулина Ивановна Второва переѣхала изъ Петербурга на родину, въ Самарскую «округу», гдѣ у нея было много родни между тамошнимъ дворянствомъ и не мало «милостивцевъ». Но родня эта (Пяткины, Лопатины, Аламліевы, Бушуевы, Бронскіе, Мильковичи и лр.) или сама пребывала въ крайней бѣдности (какъ Пяткины), или не особенно торопилась выраженіемъ своего сочувствія къ положенію бѣдной родственницы, какъ напримѣръ братъ и сестра Бушуевы, изъ которыхъ первый (Алексѣй Михайловичъ) въ началѣ девяностыхъ годовъ прошлаго вѣка служилъ вице-губернаторомъ въ Новгородъ-Сѣверскѣ, а вторая (Настасья Михайловна) жила въ Казани и почему-то играла тамъ значительную родъ. Но, тѣмъ не менѣе, положеніе дворянки и сильный, мужественный характеръ спасли Акулину Ивановну если не отъ голодной смерти, то отъ крайней нищеты. Оставшись вдовой съ тремя дѣтьми и безъ всякихъ средствъ къ жизни, она не потерялась: она сумѣла возбудить къ себѣ сочувствіе въ обществѣ, заботливо относилась къ воспитанію своихъ дѣтей и, какъ увидимъ, держала всѣхъ ихъ въ грозѣ и страхѣ. Она едва ли знала грамотѣ, но дѣтей своихъ выучила читать и писать и, при всей крайней бѣдности, крѣпко держалась за свои дворянскія привилегіи, научая и дѣтей дорожить ими.

Иванъ Алексѣевичъ Второвъ родился Іго іюня 1772 года, въ деревнѣ Ласкаревкѣ, Бузу луцкаго уѣзда, и по смерти отца остался шести лѣтъ отъ роду, но уже былъ обученъ руской грамотѣ, то-есть умѣлъ читать и писать. О бѣдности Второвой можно судить по тому что она принуждена была опредѣлить шестилѣтняго своего сына въ татарскую школу учителемъ русской грамоты, съ жалованьемъ за этотъ трудъ по тридцати рублей въ годъ, такъ говоритъ самъ сынъ, но подробностей объ этомъ оригинальномъ учительствѣ мы не знаемъ. Но въ 1781 году въ судьбѣ Второвыхъ произошла важная перемѣна. Къ нимъ въ это, время пріѣхалъ изъ Самары майоръ Бронскій, двоюродный братъ Второвой, по совѣту котораго маленькаго Второва взяли изъ училища и отправили въ Самару вмѣстѣ съ этимъ родственникомъ; вслѣдъ за сыномъ переѣхала туда и мать. Майоръ хотѣлъ записать его въ гарнизонный баталіонъ, но почему-то раздумалъ и опредѣлилъ въ новооткрытый тогда въ Самарѣ уѣздный судъ, гдѣ Иванъ Алексѣевичъ, съ десятилѣтняго своего возраста, служилъ до 1792 года. Въ этомъ послѣднемъ году, имѣя девятнадцать лѣтъ отъ роду, онъ былъ переведенъ (въ январѣ) въ губернскій городъ Симбирскъ, въ намѣстническое правленіе и былъ назначенъ для письмоводства къ губернскому прокурору Адреяну Семеновичу Лаптеву. Только здѣсь, по его словамъ, онъ началъ сознавать себя человѣкомъ, подавляемый до тѣхъ поръ совершеннымъ ничтожествомъ канцелярскаго служителя-малолѣтка, но и здѣсь, въ жалкомъ положеніи канцеляриста, не замедлила обнаружиться даровитость его натуры. «Склонность моя къ наукамъ (то-есть къ образованію, къ чтенію книгъ), говоритъ онъ, съ десятилѣтняго возраста была непреодолима. Я читалъ съ жадностію всякія книги, какія маѣ тогда ни попадались, и даже самъ собою выучился рисовать». Вотъ что говоритъ въ своихъ запискахъ объ этой лорѣ его жизни сынъ его: "Отецъ мой представляетъ собою для меня рѣдкій, поучительный примѣръ. Въ бѣдности, въ кругу невѣждъ и развратныхъ людей, бывшихъ товарищами его по службѣ, порокъ не коснулся его чистаго, прекраснаго сердца. Онъ бѣгалъ своихъ товарищей и въ одиночествѣ искалъ услажденія въ любимыхъ занятіяхъ — въ чтеніи книгъ, сочиненіяхъ и рисованіи. Но благородные порывы и дома встрѣчали препятствія: мать его, женщина безо всякаго образованія, смотрѣла на занятія ребенка (балованьемъ котораго она пользовалась), какъ на шалости, отнимала у него книги, рвала и Жгла его тетради и рисунки, не давала ему по вечерамъ свѣчъ чтобъ онъ не занимался пустяками и не портилъ глазъ. О какомъ-нибудь протестѣ противъ материнскаго произвола канцеляристъ-мальчикъ, конечно, не посмѣлъ и думать. Но всякаго рода стѣсненія только возбуждали его энергію; едва достигнувъ четырнадцати лѣтъ, Второвъ началъ уже вести журналъ, записывая ежедневно все что съ нимъ случалось. Изъ этихъ записокъ черезъ два года составилась большая книга, которую разсматривая лотомъ черезъ нѣсколько времени онъ бросилъ въ огонь «стыдясь, какъ онъ замѣчаетъ, своихъ глупостей». Но съ 1792 года, по переходѣ въ Симбирскъ, журналъ былъ возобновленъ и продолжался до самой смерти автора. Въ Симбирскѣ, какъ въ городѣ губернскомъ, Второвъ нашелъ и общество пообразованнѣе и средствъ къ самообразованію больше чѣмъ въ Самарѣ. Онъ прежде всего познакомился со всѣми учителями высшаго народнаго училища (въ послѣдствіи — гимназіи), бралъ изъ училищной библіотеки книги и даже слушалъ уроки. Первымъ наставникомъ его и другомъ сдѣлался Николай Матвѣевичъ Веревкинъ, человѣкъ, по словамъ Второва, ученый и занимавшійся литературой. Съ помощію его Иванъ Алексѣевичъ познакомился съ грамматикой, поэзіей, исторіей, географіей, физикой, геометріей и съ французскимъ языкомъ. Они болѣе года прожили вмѣстѣ, ежедневно видѣлись, вмѣстѣ читали, писали, вмѣстѣ училисъ. Все^то произвела тогдашняя русская литература было прочитано ими съ жадностію, было ими усвоено; по крайней мѣрѣ на Второвѣ это чтеніе отразилось сарымъ рѣшительнымъ образомъ. Пора къ которой принадлежитъ его развитіе была цвѣтущимъ временемъ типографской и литературной дѣятельности Н. И. Новикова. Книгъ выходило очень много; книги продавались не только по губернскимъ городамъ, въ особыхъ лавкахъ, во и по уѣзднымъ, на рукахъ купцовъ, коммиссіонеровъ Типографской Компаніи, бакалейныхъ торговцевъ и краснорядцевъ. Къ этой же порѣ относится начало литературной дѣятельности Карамзина, пріобрѣтшаго тотчасъ же громадную популярность, тѣмъ большую на его родинѣ, гдѣ жилъ юноша Второвъ. Итакъ масонская литература и отчасти родственное ей, сентиментальное направленіе питали Второва и его друзей, кромѣ названнаго уже Веревкина, учителей высшаго народнаго училища: Тихонравова, Цвѣткова, Шутихина и стихотворца Иванова. Окружающая ихъ жизнь представила діаметральную противоположность съ тѣмъ что они вычитывали въ книгахъ, — и вотъ наши юноши стали себя перевоспитывать, передѣлывать, подгонять себя къ тому идеалу нравственнаго совершенствованія который заявлялся масонскими мыслителями. Сами они (по крайней мѣрѣ Второвъ) никогда не принадлежали къ масонскимъ ложамъ, подсмѣивались надъ ихъ ритуаломъ и мистицизмомъ; но идеальныя стремленія масонства положили на нихъ свою неизгладимую печать. Въ борьбѣ духа съ подавляющими и порабощающими его всякаго рода матеріальными инстинктами наши юноши не уступали аскетамъ. Подобно аскетамъ, они молились, налагали на себя посты, бичевали себя раскаяніемъ, правда, выражавшимся главнымъ образомъ потоками фразъ записываемыхъ въ дневники, вести которые сдѣлалось для нихъ нравственною потребностію какъ наилучшее средство къ самоусовершенствованію. Всю эту работу надъ самимъ собою продѣлывалъ и Второвъ, юноша горячаго нрава и пылкой натуры, обуздать которую въ 20 лѣтъ и при недостаточности воспитанія ему было очень трудно. Почти на первой страницѣ своего журнала вотъ что онъ пишетъ: "я желаю чтобы добродѣтель, сія любезная спутница къ благополучію, не оставляла меня; пороки бы не овладѣли мною, и я въ уединеніи забавлялся бы науками. Вся моя веселость въ книгахъ и больше ничего мнѣ не надобно ". Но что же мѣшаетъ достигнуть такой цѣли? Уединенію — бѣдность и семейство; добродѣтели и образованію — «пороки, сіи чудовища, которыя находятъ способы развращать молодыхъ людей» и къ числу которыхъ причислялись лишній часъ отдыха, сна, лишній кусокъ пищи, лишняя рюмка вина и т. п. Второву и его сверстникамъ, почти мальчикамъ, стоящимъ въ низменныхъ рядахъ тогдашняго губернскаго общества, вращавшимся лишь въ приказномъ, канцелярскомъ мірѣ, не легко было жить: они казались странными, надъ ними смѣялись; насмѣшки товарищей доходили до слуха лицъ повыше поставленныхъ, начальствующихъ. Эти послѣдніе, волею-неволею, стали обращать вниманіе на Второва и подобныхъ ему юношей, и не находя въ нихъ (что и естественно) канцелярскаго, служебнаго усердія, пыла (а можетъ-быть и знанія), начали коситься, а лотомъ и распекать, грозитъ удаленіемъ отъ службы, то-есть лишеніемъ куска хлѣба.

По вступленіи на службу И. А. Второва въ Симбирское намѣстническое правленіе, переѣхала къ нему изъ Самары мать съ сестрами, въ началѣ сентября 1792 года. Въ то время такой небольшой путь по Волгѣ, какъ разстояніе отъ Самары до Симбирска, былъ еще не безопасенъ отъ разбойниковъ, которые до чиста ограбили бѣдную вдову. Второвы помѣстились въ домѣ купца Кожина, въ одной комнатѣ. Матъ Второва была, какъ мы видѣли, женщина съ характеромъ, но горячая и капризная; понять сына, его стремленій, она не могла; сестра его, Катерина, гораздо старшая его лѣтами, не далеко ушла отъ матери во всѣхъ отношеніяхъ; во меньшая, Александра, была другаго нрава: она симпатизировала брату и вскорѣ сдѣлалась его любимицей. Семейство Второвыхъ содержалось на скудныя средства Ивана Алексѣевича; но у матери и старшей сестры не было столько деликатности чтобы понять чѣмъ они ему обязаны и какія лишенія онъ изъ-за нихъ терпитъ. Мать точно также и въ Симбирскѣ, какъ это дѣлала она въ Самарѣ, не давала ему заниматься, тушила и отнимала свѣчи, дѣлала сцены которыми разгоняла гостей его; не скупилась на распеканія за то что онъ мало занимается дѣломъ, службою, и считала что сынъ бьетъ баклуши проводя время съ книгами и въ обществѣ учителей. При горячности сына, такія отношенія производили не только бури, шумъ и брань, но не рѣдко и драки. Выписываемъ изъ дневника Второва эти мѣста, не лишенныя интереса для характеристики нравовъ прошлаго столѣтія.

8го декабря 1792 года. «Свѣтаетъ.... Я обуваюсь. Матушка начинаетъ разговоръ о дѣлѣ, обыкновенные разговоры!.. Терзаетъ меня упреками, мучитъ разсужденіями, которыя опровергать мнѣ всего мучительнѣе. Я уже ожесточенъ; рвусь, досадую, мѣшаю въ разговорахъ грубости противъ матери. Сбираюсь скоро чтобы бѣжать въ правленіе. Создатель мой! Ужели Жестокое сіе начало предвѣщаетъ мнѣ несчастіе на весь день? Я иду теперь, въ правленіе, что-то тамъ будетъ? Былъ въ правленіи, былъ и у прокурора. Писалъ, читалъ, ходилъ и пр. Трудился съ лучшимъ прилежаніемъ, однакожь измѣнялось оное; но не болѣе часа во всемъ днѣ были безполезны. Пообѣдалъ только, и больше не ужиналъ; однакожь и въ семъ пунктѣ не безъ погрѣшности: брюхо изрядно было набито, но не противу прежнихъ пресыщеній. День прошелъ. Въ половинѣ 9го часа ночи пришелъ я въ квартиру. Окончаніе здѣсь было такое же, какъ и начало. Я терзался мучительными упреками родительницы; однако оные были не по тому дѣду какъ поутру, да и я, будучи невиненъ, хотя скрывалъ скорбь мою во внутренности и уже бѣшенства не оказывалъ, а былъ потише.»

14га декабря. «Сенгилейская женщина была у насъ въ квартирѣ и черезъ нея узнала матушка о платкѣ, стряпчимъ тамошнимъ мнѣ даренномъ, котораго я не принялъ. Однако сіе было умолчено до вечера, и а, бывъ на базарѣ, пріѣхалъ въ правленіе, гдѣ по невоздержности, нажрался скоромныхъ лакомствъ и къ тому же соблазнилъ двухъ человѣкъ. Но что изъяснять много о своихъ дурачествахъ, — довольно сказать что я былъ въ сей день преступникомъ закона Божія и закона натуральнаго. Былъ наказанъ, и хотя чувствовалъ жестокость сего, наказанія, однако не поправился, но увеличимъ» свои злодѣянія при сей казни. Какая ужасная пыль была за платокъ! Упреки въ «женскомъ разумѣ» терзали меня и вырывали столь грубыя противъ родительницы слова что я былъ битъ; но и побои, кромѣ умноженія злобы моей, ничего не произвели. Приходитъ Андрей Ивановичъ Тихонравовъ, слышатъ нашъ разборъ; мнѣ его жалко; онъ чувствуетъ неудовольствіе. Выходимъ съ нимъ вмѣстѣ. Я привелъ къ нему, а черезъ часъ къ Николаю Матвѣичу (Веревкину). Съ избитою головою хотя, однако упражнялся въ грамматикѣ, какъ у насъ было положено по вторникамъ и пятницамъ (былъ вторникъ).

26го декабря. Проводивъ всѣхъ гостей вечеромъ, Иванъ Алексѣевичъ остался одинъ со стихотворцемъ Степаномъ Ивановичемъ Ивановымъ. Вотъ что произошло: «матушка о пустомъ совсѣмъ, какъ и часто бываетъ, ругала меня. Я, терзаясь симъ, не молчалъ, но оправдывался. Ей казалось грубо, пошла драка. При гостьѣ битъ я стуломъ и руками. Какой стыдъ и какую скорбь я чувствовалъ, не буду пояснять! Должно плакать, находясь въ такихъ обстоятельствахъ; когда участь моя перемѣнится!»

22го января 1793. «Пріѣхала матушка отъ Куроѣдова. (О немъ см. ниже). Пошли вопросы и сужденія, мнѣ мучительные. Я терзался, однако молчалъ: досада моя была сокрыта въ сердцѣ. Мать и сестра (Катерина) казались мнѣ хулительницами. О, злая жизнь моя! Какіе способы помогутъ мнѣ наслаждаться нѣкоторыми минутами спокойно? Книга О познаніи самого себя (Іоанна Массона) представляла мнѣ снести сіе безъ огорченія, а разсмотря характеръ и намѣренія моихъ мучителей, не досадовать на нихъ. Боже мой! Какъ же мнѣ снести: я не каменный! Характеръ ихъ мнѣ давно извѣстенъ, и я бы всегда прощалъ имъ ежели бы заглушали онѣ мои совѣты и вѣрили бы тому что я правильно представляю. Но какъ же можно не мучиться когда онѣ, одерживая верхъ надо мною, повторяютъ мнѣ всѣ мученія, кои я забываю: ругаютъ и рвутъ меня такими наставленіями кои для меня злѣе яда».

Цѣнность ограбленнаго имущества вдовы Второвой была опредѣлена во 150 рублей; отыскались и грабители, крестьяне окрестныхъ селъ. Начался искъ; но сначала земская полиція, а потомъ уѣздный судъ, обирая крестьянъ, тянулъ дѣло. И. А. Второвъ не только хлопоталъ въ судѣ по этому дѣлу, но и ѣздилъ по деревнямъ для разыскиванія пропавшихъ вещей; но матери и сестрѣ Катеринѣ, всего этого казалось мало: медленность дѣда онѣ приписывали неумѣньи молодаго человѣка, нежеланію имъ заняться какъ слѣдуетъ, — новый матеріалъ для брани и вышеописанныхъ сценъ. Наконецъ 27го января Второвъ узналъ что дѣло его въ уѣздномъ судѣ рѣшено и что вмѣсто 150 рублей онъ получитъ только 70 руб. Отчаянію его не было границъ. Мысль что скажутъ его домашнія, мать и сестра, цѣлый день не давала ему покоя. Размышляя объ этомъ, онъ было рѣшился на самое благое дѣло: отослать свое семейство въ Самару, а самому одному жить въ Симбирскѣ, отдавая матери и сестрамъ большую половину своего жалованья; но, къ сожалѣнію, этотъ планъ онъ почему-то не исполнилъ. Между тѣмъ онѣ приходитъ обѣдать и разказываетъ о рѣшеніи суда. Произошла буря, о которой въ журналѣ подъ этимъ числомъ записаны слѣдующія строки: "Пошли укоризны мнѣ. Я рвусь, жестоко рвусь. Въ горести и досадѣ на мучителей моихъ не могъ пообѣдать порядочно. Бѣгу изъ квартиры какъ изъ ада отъ фурій терзающихъ меня. Побѣжалъ онъ въ свое милое пристанище, въ высшее народное училище, къ А. И. Тихонравову. "Здѣсь-то я нѣсколько облегчилъ мои прискорбія. Андрей Ивановичъ показывалъ мнѣ камни и руды, изъ коихъ по кусочку нѣкоторыхъ далъ мнѣ; допустилъ меня къ своей библіотекѣ и далъ мнѣ волю рыться въ ней. Тутъ-то я увеселялъ себя! Забылъ мои горести и пробылъ въ разсматриваніи разныхъ книгъ до самаго вечера, взявъ двѣ книги: Премудрость и Добродѣтель да Галловы Размышленія. За ужиномъ очень терзали меня мои мучительницы, особенно сестра. Меньшая сестра, Александра Алексѣевна, уже принадлежала къ новому тогда поколѣнію женщинъ. Она читала книги, вѣроятно тайкомъ отъ матери, по поводу ихъ разговаривала съ братомъ и однажды даже рѣшилась отправиться съ братомъ въ театръ переодѣтая въ мужское платье, смотрѣть представленіе Мельника Аблесимова и отъ видѣннаго была въ восторгѣ. По поводу ея у брата вырвались однажды слѣдующія мысли: «Александра, моя сестра, читала мнѣ (2го іюня) Московскій журналъ. Я услаждался тѣмъ и наставлялъ ее нѣкоторыми совѣтами и познаніями о жизни человѣческой и нравственности. Въ ней великія способности, особливо склонность къ наукамъ равная со мною. О, еслибы не бѣдность и не состояніе такое наше, да и полъ ея, то можетъ-быть въ семъ человѣкѣ увидѣло бы отечество не посредственнаго гражданина! („Это мои глупыя замѣчанія“, тутъ же, и одновременно добавлено авторомъ въ скобкахъ).» Дѣло о разбойникахъ кончилось итого хуже чѣмъ оно было рѣшено: Второву выдали всего 40 рублей, да росписку на 25 р. на имя засѣдателя. Этотъ новый, чиновничій грабежъ привелъ его въ отчаяніе и негодованіе; но одновременно же другое, повидимому ничтожное, событіе привело его въ восторгъ: 21го февраля, въ томъ же домѣ, онъ занялъ особую комнату! Вотъ что у него по этому поводу записано: «Благодарю Тебя, мой Создатель, что ты исполнилъ одно мое желаніе! Я теперь наслаждаюсь уединеніемъ: есть у меня особая горница! О, мой Творецъ милосердный! дозволь мнѣ нынѣ исполнить мои обѣты. Я всегда ропталъ на то что окруженъ былъ моимъ семействомъ, которое, будучи со мною въ одномъ покоѣ, всегда препятствовало мнѣ наслаждаться спокойствіемъ и любезными мнѣ науками и чрезъ то дѣлало меня неспособнымъ ни къ какимъ упражненіямъ. Всегда былъ я слабъ и не воздерженъ ко всему, поставлялъ себя наравнѣ со скотомъ, чему (причиною) больше полагалъ безпокойство въ квартирѣ, и обѣщался: ежели Создатель наградитъ меня когда особымъ покоемъ, гдѣ бы никто не могъ нарушить моего спокойствія въ уединеніи, — сдѣлать планъ всѣмъ упражненіямъ моимъ, расположивъ часами и частями: сколько чего дѣлать, сколько слать и сколько ѣсть.» Но особая комната однакожь не спасла, или мало спасала отъ семейныхъ непріятностей, какъ это обнаружилось менѣе чѣмъ черезъ мѣсяцъ. Воспользовавшись отдѣльною комнатой, Иванъ Алексѣевичъ немедленно приступилъ къ осуществленію своего плана. Начальническая угроза прокурора, выразившаяся словами: «ты у меня не спи! Я тебя разбужу!» заставила его самымъ усерднымъ образомъ заниматься въ правленіи, въ которомъ, впрочемъ, онъ и безъ того проводилъ большую часть времени, приходя нерѣдко до свѣту, часто по вечерамъ, и всегда послѣ обѣда; но, какъ видно, чтеніе книгъ, писаніе писемъ, журнала, стиховъ, разговоры съ товарищами, больше занимали Второва чѣмъ дѣловыя бумаги. Принудивъ себя посвятить все время сидѣнья въ правленіи имъ однимъ, Второвъ сдѣлалъ еще новое усиліе надъ самимъ собою, по части «умерщвленія чувствій», то-есть чтобы «не переступать во всемъ границъ умѣренности и благоразумія: для этого онъ наложилъ на себя постъ — сталъ ѣсть по одному разу въ день. Все пошло какъ по маслу. Прокуроръ умилосердился и сама прокурорша, ласковая Анна Васильевна, похвалила искусство нашего автора въ чиненіи перьевъ, что доставило ему „неописанное удовольствіе“ и пріятный сонъ въ ночь съ 9го на 10е марта. На другой день, 10го, хотя онъ и однажды поѣлъ, но „столь много что мнѣ тягостно было даже сидѣть, и отъ сего нѣкоторая слабость была видна въ моей дѣятельности“. Но на другой день, 11го, несмотря на двукратную, хотя и умѣренную ѣду, все обстояло благополучно до самаго вечера. Утромъ Второвъ занимался въ правленіи, послѣ обѣда учился географіи и потомъ отправился въ народное училище, прямо въ классы къ А. И. Тихонравову, который былъ въ восторгѣ отъ его прихода и пустилъ его въ училищную библіотеку. По окончаніи классовъ, они пошли въ квартиру Тихонравова. гдѣ занимались чтеніемъ новыхъ газетъ. Отъ Тихонравова Второвъ пошелъ въ правленіе, гдѣ посидѣвъ немного, возвратился домой въ 10мъ часу вечера, располагая еще часа два позаняться. „Но моя родительница“, говоритъ онъ, „на которую всегда я ропталъ за всѣ мои мученія, прекратила теченіе порядка моихъ дѣлъ. Я пришелъ часу въ ІОмъ на квартиру, но она еще не слала. Велѣлъ огня подать, но сего не сдѣлали безъ шума и терзанія моего сердца жестокими укоризнами въ мотовствѣ и убыткѣ на свѣчи; сіи укоризны и ругательства продолжались съ часъ близко. Я не стерпѣлъ уже: сбросилъ огонь со стула и ушелъ въ правленіе. Тамъ-то я жестоко мучился, проклиналъ мое семейство и собственную мою глупость… Возвратился часовъ въ 12 на квартиру, засталъ всѣхъ въ глубокомъ снѣ, да и самъ заснулъ.“

Справедливость, однакожь, требуетъ сказать что не всегда мать была виновницей этихъ семейныхъ дрязгъ: случалось что и сынъ подавалъ къ этому поводы своею горячностью и нѣкоторыми поступками, напримѣръ приходомъ домой навеселѣ, хотя это и случалось рѣдко. Притомъ же бѣдность играла не послѣднюю роль въ этой войнѣ за сальные огарки. Бѣдность и чернорабочій трудъ, конечно, заставляли и сестру Катерину сражаться съ братомъ за бѣлье, платье, чистоту помѣщенія. Необразованныя женщины, не понимая нравственныхъ потребностей юноши, естественно могли опасаться что изъ него выйдетъ дурной, неработящій человѣкъ, плохой кормилецъ. Катерина, по словамъ брата, была дѣвушка набожная, но склонная къ суевѣрію, „коимъ измала она заражена и не уповательно чтобъ открыта была для нея завѣса къ разсмотрѣнію что все то пустыя химеры, ни мало не отличающія человѣка предъ Богомъ“. Между братомъ и сестрой произошла однажды такая сцена. Катерина посылала брата къ обѣднѣ и, когда онъ не хотѣлъ идти, начала колоть ему глаза книгами. Брать вышелъ изъ себя и плюнулъ ей въ лицо, но тотчасъ-же убѣжалъ въ правленіе, стыдясь и раскаиваясь въ своею поступкѣ. Выписываемъ еще слѣдующія строки, написанныя 10го сентября, уже въ Самарѣ: „10й часъ ночи. Сейчасъ растерзано мое сердце крикомъ и препятствіемъ въ упражненіи глупой матери. Мерзкая жадность къ малѣйшей частичкѣ интереса ее къ сему понуждаетъ. Свѣчи мучатъ ее: жаль что горитъ для меня одного и что я читаю за нею книгу. Боже мой! простительна ли мнѣ сія жестокая досада и сіи ругательныя изрѣченія! Я почитаю въ сіи минуты ее хуже скота; дѣйствительно такъ! всякій оправдаетъ меня ежели столько же будетъ знать ея мерзкій нравъ и безпредѣльную глупость въ подобныхъ сему происшествіяхъ.“ При дальнѣйшемъ самовоспитаніи, естественно смягчавшемъ его нравъ, Второвъ былъ уже не способенъ къ подобному цинизму въ выраженіяхъ.

Приведенныхъ выписокъ изъ журнала Второва слишкомъ достаточно для того чтобы составить понятіе объ отношеніяхъ его къ своему семейству, матери и сестрамъ. Эти выписки даютъ также нѣкоторое понятіе и о самомъ авторѣ, о его образѣ жизни, занятіяхъ, о его тогдашнемъ образѣ мыслей, или, выражаясь языкомъ того времени, „умоначертаніи“. Кромѣ книгъ, съ жадностью читаемыхъ, Второвъ имѣлъ предъ своими глазами живой идеалъ человѣческаго совершенства, который имѣлъ на него громадное вліяніе и которому онъ старался подражать даже въ мелочахъ: это былъ выше названный учитель народнаго училища Николай Матвѣевичъ Веревкинъ. Второвъ иначе не называетъ Веревкина, какъ своимъ менторомъ: такимъ онъ и былъ въ занятіяхъ нашего героя риторикой, логикой, стихотворствомъ, французскимъ языкомъ, въ чтеніи и въ литературныхъ работахъ. Замѣтно что въ училищѣ онъ игралъ первую роль, и что авторитетъ его былъ не малъ въ тогдашней симбирской интеллигенціи. Онъ извѣстенъ былъ даже въ Казани, по крайней мѣрѣ между тамошними педагогами, которые навѣщали его въ Симбирскѣ Веревкинъ былъ человѣкъ семейный и имѣлъ дочь; но ни о лѣтахъ ея, ни о ея матери въ журналѣ Второва не говорится. Веревкинъ былъ, кажется, духовнаго званія, какъ объ этомъ можно судить по тому что въ числѣ близкихъ его знакомыхъ былъ какой-то игуменъ, видное лицо въ тогдашней духовной администраціи Симбирска, такъ и по самому роду нѣкоторыхъ его занятій. Онъ любилъ читать духовныя книги, церковныхъ писателей, Псалтирь, Святцы, писалъ на нихъ свои комментаріи и восхищался высотой ихъ мыслей и способомъ выраженія. Писалъ онъ вообще очень много. Подобно Второву, онъ велъ дневникъ, въ которомъ между прочимъ было записано изобрѣтенное имъ средство „къ воздержанію себя отъ нѣкоторыхъ непристойностей“: средства это состояло въ дощечкахъ съ какими-то знаками, изъ которыхъ каждый долженъ былъ напоминать ему отъ какой „непристойности“ слѣдуетъ воздерживаться. Кромѣ этого личнаго журнала, у него былъ планъ другаго, болѣе объективнаго и обширнаго, — для описанія всѣхъ замѣчательныхъ происшествій видимыхъ и слышимыхъ. Ему же принадлежала мысль о журналѣ Провинціальномъ Зрителѣ, кажется сатирическаго направленія, который если и не предполагался къ изданію въ свѣтъ, то задумывался серіозно и кажется составлялся: по крайней мѣрѣ объ одной рубрикѣ его, подъ названіемъ „Невѣжество“, говоритъ Второвъ въ своемъ дневникѣ, замѣчая что Провинціальнаго Зрителя будетъ чѣмъ наполнить. Словомъ, Веревкинъ былъ истымъ словесникомъ и литераторомъ прошлаго столѣтія, въ противоположность натуралисту Тихонравову. Цвѣтковъ и Шутихинъ не обрисовываются въ дневникѣ Второва съ тою же опредѣленностью; о послѣднемъ онъ говоритъ какъ о человѣкѣ добромъ, семейномъ и всѣми любимомъ. Вотъ выдержки изъ дневника Второва о Веревкинѣ.

26го ноября 1792 года. „Въ вечеру сидѣлъ у Николая Матвѣевича, гдѣ видѣлъ многія его сочиненія разныхъ родовъ. Какъ особенно ощущалъ мое удовольствіе при чтеніи нѣкоторыхъ мѣстъ изъ его журнала, который нашелъ я одного плана съ моимъ. Откровенность его и ласки столько плѣнили меня что я отмѣнное отъ всѣхъ чувствую къ нему почтеніе. Полезные и пріятнѣйшіе разговоры его, доставляющіе мнѣ новыя наставленія, останутся всегда начертанными въ душѣ моей.“

29го ноября. „Николай Матвѣевичъ сидѣлъ у меня часу до десятаго ночи. Мы занималась разными разговорами, большею частію относящимися къ учености: для меня нее новыя открытія! Въ разговоры сіи вмѣшаны были и разныя веселыя сказанія, и наконецъ онъ многія мѣста разсматривалъ изъ моего журнала. Какъ не бытъ открыту для такого друга, въ которомъ нахожу и нѣчто выше человѣческаго. Любезный человѣкъ, продолжай изливать свои благосклонности къ искреннему тебя почитателю!“

14го января 1793 года. „Я наслаждался въ сей вечеръ съ моимъ менторомъ пріятнѣйшими разговорами и разсужденіями, изъ которыхъ лучшіе и полезные впечатлѣвалъ въ душѣ моей, восхищающейся счастіемъ знакомства и любви сего достойнаго почтенія человѣка.“

Но несмотря на роль наставника и на складъ своего образованія, Веревкинъ не былъ человѣкомъ угрюмымъ. Напротивъ того, онъ нерѣдко подшучивалъ надъ промахами своего ученика, надъ пылкостью его характера и однажды не совсѣмъ осторожно подтрунилъ надъ отношеніями его къ кухаркѣ Тихонравова, которая воспылавъ страстью къ юному Второву, звала его къ себѣ, но отъ которой какъ отъ чумы бѣжалъ нашъ герой, сообщившій по секрету объ этомъ происшествіи своему ментору. Но всѣ эти шутки не имѣли никакихъ послѣдствій и не уменьшили любви Второва къ Веревкину. Любовь эта доходила до ревности. Когда Веревкину было не по себѣ или онъ былъ чѣмъ-нибудь занятъ, отвлеченъ, вслѣдствіе чего не могъ встрѣтить Ивана Алексѣевича съ обычнымъ своимъ радушіемъ, — горести послѣдняго не было границъ! Такъ случилось въ пріѣздъ казанскихъ гостей педагоговъ. Первое появленіе въ средѣ ихъ Второва, человѣка имъ незнакомаго, естественно, ихъ стѣсняло, могло мѣшать ихъ бесѣдѣ; но когда лотомъ, въ другой разъ, узнавъ отъ Веревкина что за человѣкъ былъ Второвъ, они встрѣтили его съ распростертыми объятіями, поцѣлуями и увѣреніями въ дружбѣ, послѣдній былъ въ неподдѣльномъ восторгѣ. Вотъ что онъ пишетъ по этому поводу подъ 21мъ марта 1793 года: „О, какъ счастливъ! Или, лучше сказать, — несчастливъ, по уваженію моего разума! Обманываются во мнѣ сіи почтенныя особы: я не стою ихъ дружества! Довольно для меня ежели-бъ я принятъ былъ хотя ученикомъ ихъ“. Эти учителя были: Василій Родіоновичъ Бобровскій и Степанъ Васильевичъ Смирновъ. На вечерахъ у Веревкина, Тихонравова и другихъ учителей, кромѣ литературныхъ занятій, чтенія книгъ, разсужденій и т. п., велась живая бесѣда и о другихъ предметахъ, пили чай, пуншъ, играли въ карты, но умѣренно и безъ тѣхъ, доходившихъ до безобразія, излишествъ, сопровождавшихся ссорами и драками, которымъ предавалось тогда чиновное симбирское общество. Дѣтское Чтеніе, Московскій журналъ, С.-Петербургскій Вѣстникъ, Энциклопедія, Духъ Бюффона, сочиненіе Іоанна Массона, Премудрость и Добродѣтель, Галловы Размышленія, философія Гейнекція, Всемірная Исторія Шрекка, Историческій Словарь, Юнговы Ночи, сочиненія Сумарокова и Хераскова, Утренній Свѣтъ, Письма Русскаго Путешественника, Покоящійся Трудолюбецъ — вотъ сочиненія которыя были прочтены Второвымъ въ 1792 и 1793 годахъ, не говоря объ учебникахъ по географіи, логикѣ, грамматикѣ. Іоаннъ Массонъ, какъ мы замѣтили, болѣе другихъ авторовъ произвелъ на него вліяніе. При чтеніи, герой нашъ намѣренъ былъ держаться слѣдующаго плана: „Я располагаю съ сего времени (30го января 93 года) по утрамъ читать Іоанна Массона, Размышленіе Галла и Гейнекціеву философію; въ полдни — повѣсти веселыя, а ввечеру — Дѣтское Чтеніе и Исторію Всемірную. Каждой книги (надобно прочесть) не оставляя надолго, но чтобы каждый день всѣхъ по нѣскольку страницъ и съ замѣчаніями (читать)“. А вотъ и результаты такого чтенія, той ломки себя во имя излюбленнаго идеала, которой подвергали себя русскіе юноши конца прошлаго столѣтія.» Поутру (2го февраля), слыша заутрени, встаю и я и, помолясь немного дома, принимаюсь за Іоанна Массона… Со вниманіемъ и удовольствіемъ читалъ съ 61го по 80й листъ 3й части, особливо IX глава, о упражненіи и навыкѣ въ познаніи самого себя, вселила въ меня прискорбныя мысли для себя и моего журнала. Я читалъ тутъ какъ должно записывать ввечеру случившееся съ собою и разсматривать свои недостатки и пороки, размышлять, также и примѣчать за собою, при разныхъ случаяхъ, кои производятъ въ насъ какую перемѣну. О, ежели бы мой Создатель удержалъ во мнѣ все то что я теперь чувствую, а также бы побуждалъ во мнѣ всѣ склонности къ добродѣтелямъ! То не желалъ бы я больше счастія, ежели только сердце мое меня не обманетъ. Я привелъ теперь на память всѣ дѣла мои и всѣ поступки которые съ двѣ недѣли уже какъ меня окружаютъ (sic): сколько я глупъ былъ, злобенъ и невоздерженъ! Далеко еще мнѣ доходить до познанія самого себя! На прошедшей недѣлѣ, какъ равно и на сей, не было во мнѣ добраго побужденія къ дѣламъ и укрѣпленія себя отъ пороковъ. Я много самъ претерпѣлъ отъ моей глупости, поступая злобно, съ досадою и гнѣвомъ противъ попрековъ и словъ моей родительницы. Самъ я мучился, но слѣпъ былъ и безуменъ разсмотрѣть что отъ себя-то происходило: можно бы умѣрить мнѣ благоразумными, съ размышленіемъ, поступками жестокость укоризнъ и досадъ мнѣ причиненныхъ отъ родительницы и сестры. О, Боже мой! Сердце мое обливается кровію, вспомня о суетности и хлопотахъ въ какихъ мнѣ быть должно, въ разсужденіи состоянія моего и дѣлъ. Я размышляю, читавъ теперь что полезнѣе будетъ записывать худые поступки свои, съ размышленіемъ — что я при томъ чувствовалъ, — и какъ впередъ искоренять ихъ, нежели одну исторію, безъ всякихъ примѣчаній. Сіе открытіе да будетъ мнѣ впередъ правиломъ вести журналъ мой." И журналъ велся по этому правилу, по смыслу напечатанныхъ курсивомъ строкъ, во все время юности нашего автора, пока онъ окончательно не освободился отъ мистико-сентиментальнаго направленія. «Павелъ Михайловичъ г. Мясниковъ, читаемъ подъ 29мъ апрѣля, пересказывалъ сегодня матушкѣ о моемъ развращеніи и безбожіи, будто происходящемъ отъ чтенія книгъ! Я рвался симъ извѣстіемъ, помня что говорилъ съ невѣждой о физикѣ и метеорѣ дождя съ громомъ. Немного успокоиваюсь. Читаю въ Московскомъ журналѣ „День мой“; восхищаюсь! Штиль, мысли, матерія, — все меня плѣняетъ. Благословляю сочинителя; сокрушаюсь завистью: почто не могу и я такъ чувствовать? Сколь еще малъ и далекъ я до сего любезнаго великаго человѣка! Постыдная мысль, куда ты заблуждаешься, зная тупыя и мелкія твои способности!» Молодой человѣкъ котораго невѣжественно близкіе упрекали въ безбожіи, по праздникамъ не пропускалъ не только обѣдни, но и утрени, и рѣдкій день не поминалъ имени Божьяго въ своемъ дневникѣ; но съ духовными лицами не очень ладилъ. Въ одномъ мѣстѣ своихъ записокъ (22го октября) вотъ что говоритъ Второвъ: «въ самый обѣдъ потревоженъ былъ попами, которыхъ я ненавижу по ихъ ханжеству и высокомѣрію». Приводимъ кстати разказъ его довольно рельефно обрисовывающій тогдашніе нравы. Въ послѣднее время пребыванія своего въ Симбирскѣ Второвы квартировали въ домѣ какого-то священника, человѣка еще очень молодаго, но весьма нетрезваго и буйнаго. Онъ преслѣдовалъ мать и сестру Ивана Алексѣевича почти ежедневными ругательствами, и послѣдній, выведенный изъ терпѣнія, по совѣту учителей, пожаловался на него вышеупомянутому игумену, ихъ пріятелю. Этотъ послѣдній велѣлъ привести къ себѣ неугомоннаго попа и приказалъ посадить его на цѣпь. Несмотря на просьбы истца и на раскаяніе отвѣтчика, игуменъ не простилъ, и злополучный іерей такъ и остался на цѣлую ночь прикованнымъ къ стѣнѣ.