Жестокие рассказы (Вилье-Де-Лиль-Адан) — ДО

ЖЕСТОКІЕ РАЗСКАЗЫ

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО

БРОНИСЛАВЫ РУНТЪ.

Съ редакціей и съ предисловіемъ

ВАЛЕРІЯ БРЮСОВА.

Второе изданіе.

Книгоиздательство «ПОЛЬЗА»

В. Антикъ и .

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Офиціальная исторія французской литературы умалчиваетъ о самомъ существованіи Вилье де-Лиль-Адана. Историки, посвящающіе цѣлые трактаты какимъ-нибудь Фелье, Шербюлье, Фроментенамъ, Бурже, считаютъ возможнымъ даже не упоминать имени Вилье де-Лиль-Адана.

Но Муза, правду соблюдая.

Глядитъ, — а на вѣсахъ у ней,

— да, на вѣсахъ у ней сочувствіе и преклоненіе такихъ поэтовъ, какъ Поль Верлэнъ, Жоржъ Роденбахъ, Стефанъ Маллармэ, Реми де-Гурмонъ (посвятившихъ Вилье де-Лиль-Адану восторженныя статьи), значитъ, много больше, чѣмъ холодная забывчивость гг. Эмиля Фагэ и Жоржа Пеллисье. Хочется вѣрить, что безпристрастный приговоръ истинной исторіи сильно перемѣнитъ соотношенія, какія установлены сейчасъ, между французскими прозаиками Флоберовскаго и послѣ-Флоберовскаго періода (60-ые, 70-ые и 80-ые годы XIX вѣка). Самыя имена Фелье и Шербюлье могутъ быть вычеркнуты изъ исторіи; Золя долженъ будетъ удовольствоваться значеніемъ второстепеннаго писателя; поблекнетъ слава Гонкуровъ; только Гюи де-Мопассанъ и Альфонсъ Додэ, можетъ-быть, сохранять занятое ими положеніе; но Вилье де-Лиль-Аданъ и Барбей д’Оревильи (во многомъ его старшій братъ) должны будутъ выдвинуться на одно изъ первыхъ мѣстъ. Большинство изъ тѣхъ французскихъ книгъ, которыми зачитывались наши отцы, исчезнетъ безъ слѣда, умретъ тихой смертью въ темныхъ углахъ библіотекъ; но разсказамъ и романамъ Вилье де-Лиль-Адана, которыми они пренебрегали, суждено стать въ числѣ произведеній классическихъ для цѣлаго ряда поколѣній.

Вилье де-Лиль-Аданъ (Jean-Marie Mathias Philippe Auguste comte de Villiers de L’Isle-Adam) родился 7 ноября 1838 годэ, въ Бретани, въ мѣстечкѣ Saint-Briene, гдѣ и провелъ первыя двадцать лѣтъ жизни. Онъ принадлежалъ къ обѣднѣвшему, но старинному роду, въ числѣ представителей котораго было немало лицъ историческихъ, среди нихъ — гроссмейстеръ Мальтійскаго ордена. Семья Вилье де-ЛильАдановъ гордилась своими предками; въ ней сохранились традиціи стараго дворянства, и будущій поэтъ былъ воспитанъ въ духѣ роялизма и клерикализма.

Мечтательность, склонность къ увлеченіямъ была семейной чертой Вилье де-Лиль-Адановъ. Отецъ поэта, напримѣръ, всю жизнь мечталъ найти клады, будто бы зарытые въ Бретани, и на поиски тратилъ свои послѣдніе гроши. Будущій поэтъ съ ранняго дѣтства тоже проявилъ себя мечтателемъ и фантастомъ, да и всю свою жизнь прожилъ, какъ бы во снѣ, смѣшивая мечты съ дѣйствительностью. Характерно для него, что въ единъ изъ самыхъ бѣдственныхъ періодовъ жизни онъ совершенно серьезно написалъ письмо королевѣ Викторіи, требуя себѣ, по праву наслѣдованія, островъ Мальту…

Поэзіей Вилье де-Лиль-Аданъ сталъ увлекаться рано. Еще мальчикомъ онъ зачитывался Ламартиномъ, Гюго, Мюсе; нѣсколько позже сильное вліяніе на него оказали Альфредъ де-Виниьи и Бодлэрь.

Въ 1858 году Вилье де-Лиль-Аданъ явился въ Парижъ и въ томъ же году издалъ свой первый сборникъ стиховъ «Premiиres Poйsies», не имѣвшій никакого успѣха. Началась его литературная жизнь, длившаяся тридцать лѣтъ и вся состоящая изъ длиннаго ряда неудачъ. Несмотря на то, что уже въ первыхъ произведеніяхъ Вилье де-Лиль-Адана есть яркія черты самобытности и таланта, онъ рѣшительно не понравился публикѣ и критикѣ. Причудливость его воображенія и его тонкая иронія были не по вкусу тогдашнимъ читателямъ. Его гордое отношеніе къ критикѣ и критикамъ, его пренебреженіе къ литературнымъ кругамъ и кружкамъ создали ему много недоброжелателей. Одно время Вилье де-Лиль-Аданъ примкнулъ къ парпассцамъ и участвовалъ въ ихъ альманахахъ «Parnasse Contemporain», но близко не сошелся и съ этой группой писателей.

За первый періодъ своей литературной дѣятельности (до войны 1870—71 г.) Вилье де-Лиль-Аданъ напечаталъ цѣлый рядъ стихотвореній, разсказовъ, повѣстей и драмъ, хотя еще большее число ихъ осталось у него въ рукописи или было послано друзьямъ въ письмахъ. Но свои разсказы онъ принужденъ былъ печатать въ эфемерныхъ журналахъ, не пользовавшихся никакимъ распространеніемъ, а свои романы — отдавать издателямъ, книги которыхъ не имѣли сбыта. Послѣ «Premières Poésies» и «Fantaisies Nocturnes», сборниковъ стиховъ, слѣдовали: «Isis», неоконченный романъ, рукопись второй части котораго была авторомъ потеряна, драмы «Elen», «Morgane» и «La Révolte». Всѣ эти произведенія прошли почти незамѣченными, и только «La Révolte», драма, поставленная въ театрѣ Водевиль, имѣла успѣхъ скандала…

Матеріальное положеніе Вилье де-Лиль-Адана за это время было самое бѣдственное. Его литературная работа не давала ему почти никакого заработка. Онъ велъ жизнь богемы, во многомъ, однако, не отказываясь отъ пріемовъ аристократа. Особенно тяжело приходилось ему въ годы послѣ войны. Разсказываютъ, что онъ зарабатывалъ себѣ хлѣбъ въ тѣ дни, служа учителемъ бокса.

Только въ 80-хъ годахъ появились умы, способные понять и оцѣнить Вилье де-Лиль-Адана. То были годы, когда обратили вниманіе на Верлэна и Маллармэ; когда «маленькіе журналы» провозгласили новые принципы въ искусствѣ; когда Гюисмансъ написалъ свое «Наоборотъ». Тогда и у Вилье де-Лиль-Адана нашлись читатели и поклонники, и онъ могъ почувствовать себя не совсѣмъ одинокимъ въ современности. Во второмъ изданіи своихъ «Отверженныхъ поэтовъ», появившемся въ 1888 г., уже незадолго до смерти Вилье де-Лиль-Адана, Верлэнъ открыто провозгласилъ его однимъ изъ величайшихъ писателей нашего времени.

За этотъ второй періодъ дѣятельности (1870—1889 гг.) написаны лучшія произведенія Вилье де-Лиль-Адана. Въ 1880 г. появилась драма «Le Nouveau Monde», въ которой даже Ф. Сарсэ отмѣтилъ «черты чисто корнеліевскія»; въ 1883 г. вышли «Contes сгнеІ5» — созданіе безукоризненное по силѣ замысла и по блеску языка. Далѣе (1885—1889) слѣдовалъ рядъ другихъ книгъ, частью новыхъ изданій, частью переработокъ прежнихъ сочиненій; среди нихъ особенно замѣчательны: драма «Axel», романы «L’Eve future» и «L’Amour suprкme», сборники разсказовъ «Histoires insolites», «Nouveaux contes cruels», «Le Secret de l'échafaud».

18 августа’1889 г. Вилье де-Лиль-Аданъ скончался въ отдѣльной комнатѣ больницы братьевъ Saint-Jean-de-Dieu.

Вотъ нѣсколько бѣглыхъ набросковъ Реми де-Гурмона о жизни и характерѣ Вилье деЛиль-Адана, живо рисующихъ все своеобразіе его личности:

«Методъ работы Вилье былъ таковъ. Въ короткихъ фразахъ онъ записывалъ пришедшую ему идею, потомъ переписывалъ написанное, пока форма не вырисовывалась вполнѣ. Но часто, начавъ списывать съ черновой, онъ на двадцатой строкѣ давалъ своему воображенію увлечь себя къ совершенно новымъ планамъ, по крайней мѣрѣ въ подробностяхъ, сравнительно съ первыми двумя или тремя редакціями, тоже очень между собой несхожими. Только много разъ разсказавъ свою „сказку“ и проанализировавъ ее письменно въ цѣломъ рядѣ варіантовъ, составлялъ онъ самъ ясную идею о ней. Образы и символы, какъ мятежное войско, шли на приступъ его разсудка, и въ ярости боя осаждающіе, къ которымъ вѣчно прибывали подкрѣпленія, избивали другъ друга».

«Несмотря на тревожную, до крайности, жизнь, которую онъ велъ, Вилье работалъ бодро, но воображеніе слишкомъ увлекало его. Вмѣсто того, чтобы писать драму, онъ самъ любовался ходомъ дѣйствія, а, опомнившись, уже не могъ возстановить всѣхъ сценъ, промелькнувшихъ въ его мечтахъ. Вотъ почему онъ любилъ мыслить вслухъ. Грезы, разсказанныя по мѣрѣ того, какъ онѣ возникали, получали внѣшнюю жизнь болѣе длительную и болѣе ощутительную. Что до состава аудиторіи, — онъ не очень объ немъ заботился, только бы были слушатели».

«Я видѣлъ Вилье въ Національной Библіотекѣ, при которой тогда состоялъ на службѣ. Вилье приходилъ туда рѣдко, такъ какъ больше читалъ въ своемъ воображеніи, чѣмъ въ книгахъ. Въ то время, о которомъ я говорю, ему были нужны точныя данныя о жизни Миль тона для его разсказа „Дочери Мильтона“, который, однако, былъ набросанъ имъ гораздо позже и который я опубликовалъ уже послѣ смерти автора. Вилье съ нервнымъ нетерпѣніемъ ожидалъ заказанныхъ книгъ, но никто не соболѣзновалъ его волненію, такъ какъ звукъ его имени ничего не говорилъ библіотекарямъ. Когда я могъ бы прійти къ нему на помощь, было уже поздно: книги были разысканы. Кинувъ на нихъ взглядъ, Вилье велѣлъ сохранить ихъ для себя на завтрашній день. Но онъ пришелъ за ними лишь черезъ три мѣсяца. Это очень характерно для его манеры работать».

«Въ какой бы часъ дня и ночи ни застать Вилье, хотя бы и послѣ двухъ-трехъ краткихъ часовъ сна, „пуншъ тотчасъ пылалъ“ (выраженіе Гюисманса), и какимъ пламенемъ! Сочиненія Вилье даютъ только блѣдный отсвѣтъ. Сколько разъ разсказывалъ онъ созданій, которыхъ никогда не написалъ, которымъ никогда не суждено было воплотиться!.. Въ головѣ Вилье всегда было безконечное число замысловъ. Онъ читалъ наизусть цѣлыя книги, изъ которыхъ не было написано ни одной строчки, и каждый разъ читалъ ихъ по-разному… Но развѣ только методическій кретинъ на сотомъ году жизни могъ бы похвалиться, что онъ осуществилъ всѣ свои замыслы: дѣйствительно, плодовитый писатель никогда не осуществляетъ и тысячной доли! Онъ хотѣлъ бы возвести пирамиду, а едва успѣваетъ положить нѣсколько камней одинъ на другой».

Валерій Брюсовъ.

ВѢРА.

Графинѣ д’Осмуа.

Форма тѣла существеннѣе содержанія. Современная Физіологія.

Любовь сильнѣе Смерти, сказалъ Соломонъ: да, ея таинственная власть безгранична.

То было на склонѣ осенняго дня, въ наши годы, въ Парижѣ. Къ темному Сенъ-Жерменскому предмѣстью катились экипажи, съ уже зажженными фонарями, запоздавшіе, послѣ часа прогулки въ Булонскомъ лѣсу. Одинъ изъ нихъ остановился передъ порталомъ обширнаго аристократическаго дома, окруженнаго вѣковымъ садомъ; надъ аркой возвышался каменный щитъ съ гербомъ древней фамиліи графовъ д’Атоль, а именно: по лазоревому полю, съ серебряной звѣздой посерединѣ, девизъ «Pallida Victrix», подъ княжеской короной, опушенной горностаемъ. Тяжелыя двери распахнулись. Человѣкъ лѣтъ тридцати — тридцати пяти, въ траурѣ, со смертельно-блѣднымъ лицомъ вышелъ изъ экипажа. На крыльцѣ мрачные слуги держали факелы. Не видя ихъ, онъ поднялся по ступенямъ и вошелъ. Это былъ графъ д’Атоль.

Шатаясь, онъ поднялся по бѣлымъ лѣстницамъ, которыя вели въ ту комнату, гдѣ еще утромъ онъ уложилъ въ бархатный гробъ и покрылъ фіалками, въ волнахъ батиста, свою возлюбленную, свою блѣднѣющую супругу Вѣру, свое отчаяніе.

Наверху тихая дверь скользнула по ковру; онъ приподнялъ занавѣсъ.

Всѣ предметы были на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ наканунѣ ихъ оставила графиня. Внезапная Смерть поразила громомъ. Прошлую ночь его возлюбленная обезсилѣла въ восторгахъ, столь глубокихъ, изнемогла въ объятіяхъ, столь сладостныхъ, что ея сердце, разбитое наслажденіемъ, не вынесло: ея губы неожиданно омрачились смертнымъ пурпуромъ. Она едва успѣла дать своему супругу прощальный поцѣлуй, улыбаясь, не произнося ни одного слова; потомъ ея длинныя рѣсницы, подобно траурнымъ вуалямъ, опустились на прекрасную ночь ея глазъ.

Миновалъ день, которому нѣтъ названія. Около полудня, графъ д’Атоль, послѣ ужасной церемоніи, въ фамильномъ склепѣ, отослалъ съ кладбища мрачную процессію. Потомъ, запершись одинъ съ похороненной между четырьмя мраморными стѣнами, онъ притворилъ за собою желѣзную дверь мавзолея. На треножникѣ, передъ гробомъ, курился ладанъ; свѣтящійся вѣнецъ лампадъ, въ изголовьѣ юной усопшей, сіялъ надъ ней,

Графъ, задумчивый, полный однимъ чувствомъ безнадежной нѣжности, оставался тамъ, стоя, весь день. Около шести часовъ вечера, въ сумеркахъ, онъ покинулъ священное мѣсто. Запирая склепъ, онъ вырвалъ изъ замка серебряный ключъ и, поднимаясь на послѣднюю ступеньку порога, онъ осторожно бросилъ его во внутренность гробницы. Онъ бросилъ его на внутреннія плиты черезъ отверстіе въ формѣ трилистника, которое было надъ порталомъ. — Зачѣмъ?… Вѣроятно, тайно рѣшившись не возвращаться сюда никогда.

А теперь онъ снова увидѣлъ овдовѣвшую комнату.

Окно, подъ широкими драпировками изъ кашемира цвѣта mauve, затканнаго золотомъ, было открыто: послѣдній вечерній лучъ озарялъ, въ рамкѣ изъ стариннаго дерева, большой портретъ усопшей. Графъ посмотрѣлъ вокругъ себя: платье, брошенное наканунѣ въ кресло, на каминѣ, драгоцѣнности, жемчужное колье, полузакрытый вѣеръ, тяжелые флаконы духовъ, вдыхать которые Она болѣе не будетъ. На кровати изъ чернаго дерева съ витыми колоннами, оставшейся неубранной, около подушки, на которой среди кружевъ еще былъ замѣтенъ слѣдъ дивной, обожаемой головы, онъ увидѣлъ платокъ, окрашенный каплями крови, въ которой передъ смертью трепетали крылья ея юной души. Открытое піанино, затаившее въ себѣ навсегда неоконченную мелодію; индійскіе цвѣты, сорванные ею въ оранжереѣ и умиравшіе въ старыхъ саксонскихъ вазахъ; а въ ногахъ ея кровати, на черномъ мѣхѣ, маленькіе туфли изъ восточнаго бархата, на которыхъ сверкалъ вышитый жемчугами ликующій девизъ Вѣры: Qui verra Vera l’ameira; обнаженныя ноги возлюбленной играли въ нихъ вчера утромъ, и лебяжій пухъ цѣловалъ ихъ на каждомъ шагу! А тамъ, тамъ, въ тѣни, — часы, пружину которыхъ онъ сломалъ, чтобы они больше не били другихъ часовъ!

Итакъ она ушла… Куда же?… Жить теперь? Къ чему?.. Это было невозможно, нелѣпо.

И графъ терялся въ незнакомыхъ раздумьяхъ.

Онъ думалъ о всей прошлой жизни. — Шесть мѣсяцевъ прошло послѣ этого брака. Вѣдь это за границей, на балу въ одномъ посольствѣ, онъ увидѣлъ Вѣру въ первый разъ?… Да, это мгновенье воскресало передъ его взоромъ, со всей опредѣленностью. Онъ снова видѣлъ передъ собой этотъ балъ и ее, сіяющую. Въ тотъ вечеръ ихъ взгляды встрѣтились. Они признали другъ друга, поняли, въ самой глубинѣ души, что они — близки, что они должны любить другъ друга — вѣчно.

Лживые намеки, подстерегающія улыбки, клевета, всѣ затрудненія, какія воздвигаетъ свѣтъ, чтобы замедлить неизбѣжное счастье тѣхъ, кто принадлежитъ другъ другу, разсѣялись передъ спокойной увѣренностью одного въ другомъ, которая овладѣла ими въ единый мигъ.

Вѣра, утомленная приторными условностями своей среды, при возникновеніи первыхъ затрудненій, прямо пришла къ нему, упростивъ этимъ царственнымъ поступкомъ всѣ тѣ пошлые пріемы, въ которыхъ обычно растеривается драгоцѣнное время жизни.

И всѣ пустые толки, какіе вела на ихъ счетъ равнодушная толпа, при первыхъ словахъ показались имъ стаей ночныхъ птицъ, возвращающихся въ мракъ! Какой улыбкой они обмѣнялись! Какимъ несказаннымъ объятіемъ!

Однако жъ, ихъ души были, по-истинѣ, изъ самыхъ странныхъ! — То было два существа, одаренныхъ чудесной чувствительностью, но исключительно земной. Ощущенія длились въ нихъ съ тревожной.напряженностью. Переживая ихъ, они въ этихъ ощущеніяхъ забывали сами себя. Наоборотъ, нѣкоторыя идеи, идея души, напримѣръ, Безконечности, даже идея Божества, были какъ бы скрыты отъ ихъ пониманія. Вѣра большинства людей въ сверхъестественное была для нихъ лишь предметомъ смутнаго удивленія: непроницаемая тайна, надъ которой они не задумывались, т"къ какъ у нихъ не было возможности ни отвергнуть ее, ни принять. Вотъ почему, отлично сознавая, что міръ чуждъ имъ, они удалились тотчасъ послѣ своего брака въ этотъ старинный и мрачный домъ, гдѣ глушью сада смягчался наружный шумъ.

Тамъ оба влюбленныхъ потонули въ томъ океанѣ томительныхъ и извращенныхъ радостей, въ которыхъ духъ смѣшивается съ тайною плоти. Они исчерпали до дна всю силу желаній, всѣ содроганія и всѣ изступленныя ласки. Каждый изъ нихъ сдѣлался трепетомъ жизни другого. Въ нихъ душа такъ полно проникала тѣло, что формы ихъ тѣла казались имъ какъ бы одухотворенными, а поцѣлуи, какъ огненныя звенья цѣпи, сковали ихъ въ сліяніи неразрывномъ. Долгое обольщеніе! И вдругъ очарованіе исчезло; ужасный случай разъединилъ ихъ, ихъ руки разомкнулись. Что за тѣнь отняла у него дорогую умершую? Умершую! Нѣтъ. Развѣ душа віолончели умираетъ въ стонѣ лопнувшей струны?

Проходили часы.

Онъ смотрѣлъ изъ окна на ночь, которая торжествовала въ небесахъ — и Ночь олицетворялась передъ нимъ: она казалась ему королевой, меланхолично бродящей въ изгнаніи, и, какъ брилліантовый аграфъ ея траурной туники, одинокая Венера блестѣла надъ деревьями, затерявшись среди лазурной глубины.

«Это Вѣра», подумалъ онъ.

При этомъ имени, произнесенномъ тихо, онъ вздрогнулъ, какъ человѣкъ, который просыпается, потомъ, выпрямившись, онъ посмотрѣлъ вокругъ себя.

Предметы въ комнатѣ были теперь освѣщены раньше едва ощутимымъ свѣтомъ лампады, которая бросала синій отблескъ на темноту и тоже казалась звѣздой, благодаря ночи, взошедшей на небосклонѣ. Эта лампада, пахнувшая ладаномъ, была передъ божницей, семейной святыней Вѣры. Складень изъ стариннаго драгоцѣннаго дерева висѣлъ тамъ, на своей русской тесемочкѣ, между стекломъ и образомъ. Изнутри мерцающій отблескъ золота падалъ на колье и на другія драгоцѣнности, разложенныя на каминѣ.

Вѣнчикъ Мадонны, въ небесныхъ одѣяніяхъ, блестѣлъ, осѣненный византійскимъ крестомъ, тонкія и красныя линіи котораго, постепенно теряясь, оттѣняли алымъ цвѣтомъ блескъ озаренныхъ жемчужинъ. Съ самаго дѣтства Вѣра привыкла, глядя большими глазами на чистый материнскій ликъ семейной иконы, жалѣть его, но, по своей природѣ, не могла посвятить Мадоннѣ ничего, кромѣ суевѣрной любви; и порой она ее предлагала ей наивно, задумчиво проходя передъ лампадой.

Графъ, при этомъ видѣ тронутый до глубины души мучительными воспоминаніями, выпрямился, быстро задулъ священный огонь и, ощупью, въ темнотѣ, протянувъ руку къ шнурку, позвонилъ.

Появился слуга; то былъ старикъ, одѣтый въ черное; онъ держалъ лампу, которую поставилъ передъ портретомъ графини. Когда онъ обернулся, то съ дрожью суевѣрнаго ужаса увидѣлъ, что его господинъ стоитъ, улыбаясь, какъ-будто въ его жизни не произошло ничего.

— Раймондъ, — спокойно сказалъ графъ, — сегодня вечеромъ мы очень утомлены, графиня и я; ты подашь ужинъ къ десяти часамъ. Кстати, мы рѣшили еще больше уединиться здѣсь, съ завтрашняго дня. Ни одинъ изъ моихъ слугъ, кромѣ тебя, не долженъ провести этой ночи въ домѣ. Ты выдашь имъ жалованье за три года, и пусть о ни уходятъ. Потомъ ты запрешь входъ на засовъ; зажжешь свѣтъ внизу, въ столовой; намъ будетъ достаточно твоихъ услугъ. Отнынѣ мы не будемъ никого принимать.

Старикъ дрожалъ и внимательно смотрѣлъ на графа.

Графъ закурилъ сигару и спустился въ садъ.

Слуга подумалъ сначала, что слишкомъ тяжкое, слишкомъ отчаянное горе разстроило разсудокъ его господина. Онъ зналъ графа съ самаго дѣтства, онъ сразу понялъ, что толчокъ слишкомъ быстраго пробужденія могъ стать роковымъ для этого лунатика. По его первымъ долгомъ было — оберегать подобную тайну.

Онъ склонилъ голову. Преданное соучастіе въ этой благочестивой грезѣ? Повиноваться?.. Продолжать прислуживать имъ обоимъ, не принимая въ расчетъ Смерти? Что за странная мысль!… Продержится ли она одну ночь?…Завтра, завтра, увы!…Ахъ, какъ знать?…Быть можетъ!…Во всякомъ случаѣ, святой замыселъ! — Какое право имѣетъ онъ разсуждать?…

Онъ вышелъ изъ комнаты, съ точностью выполнилъ приказанія, и съ того же вечера началось необычайное существованіе графа.

Нужно было создать ужасный миражъ.

Неловкость первыхъ дней быстро сгладилась. Раймонду, сначала въ какомъ-то оцѣпенѣніи, потомъ со снисходительностью и съ нѣжностью, такъ хорошо удалось быть естественнымъ, что не прошло и трехъ недѣль, какъ онъ сталъ чувствовать себя почти обманутымъ собственнымъ усердіемъ. Задняя мысль блѣднѣла. Порою, испытывая нѣчто въ родѣ головокруженія, онъ долженъ былъ говорить себѣ, что графиня подлинно умерла. Онъ увлекался этой мрачной игрой и каждый мигъ забывалъ о дѣйствительности. Вскорѣ" ему уже нужно было нѣчто большее, чѣмъ простое размышленіе, чтобы убѣдить себя и опомниться. Онъ хорошо видѣлъ, что, въ концѣ концовъ, онъ всецѣло предастся тому страшному магнетизму, которымъ графъ пропитывалъ всю атмосферу вокругъ нихъ. Ему становилось страшно, но страхъ его былъ нерѣшительный, тихій.

Въ самомъ дѣлѣ, д’Атоль жилъ въ полномъ невѣдѣніи о смерти своей возлюбленноні Образъ молодой женщины такъ былъ слитъ съ его собственнымъ, что она какъ бы постоянно была близъ него. То на садовой скамьѣ въ солнечные дни онъ читалъ вслухъ тѣ стихотворенія, которыя она любила; то вечеромъ у камина, — двѣ чашки чая на столикѣ, — онъ разговаривалъ съ улыбающейся Иллюзіей, сидѣвшей, въ его глазахъ, на другомъ креслѣ.

Улетѣли дни, ночи, недѣли. Ни тотъ, ни другой не зналъ, что они творили. Уже совершались странныя явленія, въ которыхъ трудно было отличить ту точку, гдѣ вымышленное тожественно съ реальнымъ. Чье-то присутствіе рѣяло въ воздухѣ; какой-то образъ силился проявиться, выткаться на пространствѣ, ставшемъ неопредѣлимымъ.

Д’Атоль жилъ двойной жизнью, какъ фанатикъ.

Нѣжное и блѣдное лицо, мелькнувшее, какъ молнія, между двумя мгновеньями; тихій аккордъ, вдругъ взятый на піанино; поцѣлуй, закрывшій ему уста въ ту минуту, когда онъ начиналъ говорить; сродство женственныхъ мыслей, возникавшихъ въ его умѣ въ отвѣтъ на то, что онъ говорилъ; его собственный двойникъ, который различалъ онъ, какъ бы въ зыбкомъ туманѣ; головокружительно-нѣжные духи своей возлюбленной около себя, и ночью, между бодрствованіемъ и сномъ, едва разслышанныя тихія слова, — все служило ему предвѣщаніемъ. Это было отрицаніе Смерти, возвысившееся до невѣдомой власти!

Однажды д’Атоль почувствовалъ и увидѣлъ ее такъ близко около себя, что сжалъ ее въ своихъ объятіяхъ; но это движеніе разсѣяло ее.

— Дитя! — прошепталъ онъ улыбаясь.

И онъ уснулъ, какъ любовникъ, на котораго дуется его возлюбленная, смѣющаяся и полусонная.

Въ день ея именинъ, онъ шутя присоединилъ безсмертникъ къ букету, который бросилъ на подушку Вѣры.

— Это потому, что она считаетъ себя умершей, — сказалъ онъ.

Благодаря глубокой и всесильной волѣ д’Атоля, который силой любви выковывала" жизнь и присутствіе своей жены въ уединенномъ домѣ, такое существованіе приняло, въ концѣ концовъ, мрачное и убѣждающее очарованіе. Даже Раймондъ не испытывалъ болѣе никакой боязни, освоившись постепенно съ этими впечатлѣніями.

Черное бархатное платье, замѣченное на поворотѣ аллеи; смѣющійся голосъ, позвавшій его въ гостиной; звонокъ, раздававшійся утромъ, при его пробужденіи, какъ раньше, — все это сдѣлалось для него привычнымъ, какъ-будто бы умершая играла въ невидимки, словно ребенокъ. Она чувствовала, что ее такъ любятъ! Это было вполнѣ естественно.

Прошелъ годъ.

Вечеромъ, въ годовщину, графъ, сидя у огня, въ комнатѣ Вѣры, только-что прочелъ ей флорентійское фабліо: Каллимахъ. Онъ закрылъ книгу; потомъ, наливая себѣ чаю:

— Душка, — сказалъ онъ, — помнишь ли ты Долину Розъ, берега Лана, замокъ Четырехъ Башенъ? Не правда ли, этотъ разсказъ напомнилъ тебѣ ихъ?

Онъ всталъ и въ синеватомъ зеркалѣ увидѣлъ себя блѣднѣе обыкновеннаго. Онъ вынулъ изъ кубка жемчужный браслетъ и внимательно посмотрѣлъ на жемчуга. Развѣ Вѣра не сняла ихъ только-что съ руки, передъ тѣмъ какъ раздѣваться? Жемчужины были еще тепловаты, и ихъ блескъ казался какъ бы смягченнымъ теплотой ея тѣла. А опалъ сибирскаго ожерелья, который такъ любилъ прекрасную грудь Вѣры, что болѣзненно блѣднѣлъ въ своей золотой рѣшеткѣ, если молодая женщина забывала его на нѣкоторое время! Когда-то графиня любила за это свой вѣрный камень!.. Въ этотъ вечеръ опалъ сверкалъ такъ, какъ-будто его только-что сняли и какъ-будто онъ былъ еще проникнутъ чудеснымъ магнетизмомъ прекрасной усопшей. Кладя на мѣсто ожерелье и драгоцѣнный камень, графъ дотронулся нечаянно до батистоваго платка, на которомъ влажныя капли крови краснѣли, какъ гвоздики на снѣгу!… А тамъ, на піанино, кто же повернулъ послѣднюю страницу прежней мелодіи? Какъ! священная лампада снова зажглась передъ божницей! Да, ея золотистое пламя таинственно освѣщало ликъ Мадонны съ закрытыми глазами. А эти свѣже-сорванные восточные цвѣты, которые распускаются тамъ въ старыхъ саксонскихъ вазахъ, — чья рука расположила ихъ тамъ? Какъ-то многозначительнѣе и напряженнѣе, чѣмъ обыкновенно, комната казалась радостной и наполненной жизнью. Но ничто не могло поразить графа! Это все казалось ему вполнѣ естественнымъ, и онъ даже не обратилъ вниманія на то, что снова шли часы, остановленные годъ тому назадъ.

И, однако, можно было сказать, что въ тотъ вечеръ Вѣра изъ глубины тѣней страстно порывалась вернуться въ эту комнату, напоенную ею! Такъ много оставалось въ ней ея самой! Все, что составляло ея существованіе, влекло ее туда. Тамъ струилось ея обаяніе; долгія усилія, сдѣланныя страстной волей ея супруга, должны были ослабить тонкія узы Невидимости вокругъ нея!..

Она была принуждена къ этому. Все, что она любила, было тутъ.

Въ ней должно было возникнуть желаніе — прійти и снова улыбаться себѣ въ этомъ таинственномъ зеркалѣ, въ которомъ она столько разъ любовалась своимъ лилейнымъ лицомъ. Тихая усопшая вздрогнула, должно быть, тамъ, подъ своими фіалками, подъ погасшими лампадами, божественная усопшая затрепетала, должно быть, въ своемъ склепѣ, гдѣ покоилась она совсѣмъ одна, глядя на серебряный ключъ, брошенный на плиты. Ей также захотѣлось прійти къ нему. Но ея воля терялась въ идеѣ ладана и одиночества. Смерть есть послѣднее рѣшеніе для тѣхъ, кто надѣется на небо; но Смерть, и Небо, и Жизнь, — все это заключалось для нея въ объятіяхъ любви! И вотъ одинокій поцѣлуй ея супруга привлекалъ ея губы, во мракѣ. И отзвучавшія мелодіи, опьяненныя слова прошлаго, ткани, покрывавшія ея тѣло и хранившія прежнія благоуханія, эти волшебные каменья, хотѣвшіе ея, въ своей мрачной симпатіи, — а главное, глубокое и абсолютное ощущеніе ея присутствія, увѣренность, раздѣляемая даже неживыми предметами, — все призывало ее туда, влекло ее такъ давно и такъ нечувствительно, что не хватало лишь одной Ея, излѣчившейся, наконецъ, отъ сонной Смерти!

Ахъ, Идеи — это живыя существа!.. Графъ выдолбилъ въ воздухѣ форму своей любви, и было необходимымъ, чтобы эта пустота наполнилась единственнымъ существомъ, которое было однородно съ нимъ, иначе Міръ рухнулъ бы. Возникло въ тотъ мигъ ощущеніе, рѣшающее, простое, абсолютное, что Она должна была оказаться здѣсь, въ комнатѣ. Въ этомъ графъ была такъ же спокойно увѣренъ, какъ въ своемъ собственномъ существованіи, и предметы вокругъ него были насыщены этимъ убѣжденіемъ. Она была видна въ нихъ! И такъ какъ не хватало только самой Вѣры, осязаемой, внѣшней, это было необходимо, чтобы она находилась здѣсь и чтобы великое Сновидѣніе Жизни и Смерти пріоткрыло на мгновеніе свои безконечныя.двери! Путь воскрешенія былъ ей посланъ вѣрою! Свѣжій взрывъ музыкальнаго смѣха освѣтилъ своей радостью брачное ложе; графъ обернулся. И тамъ передъ его глазами, созданная волей и воспоминаніями, облокотившись, прозрачная, на кружевную подушку, поддерживая рукой свои тяжелые норные волосы, съ устами, восхитительно пріоткрытыми въ улыбку, таящую весь рай сладострастіи, прекрасная до того, что можно было умереть, словомъ, — сама графиня Вѣра смотрѣла на него, еще не совсѣмъ пробудившись.

— Рожэ!.. — проговорила она отдаленнымъ голосомъ.

Онъ подошелъ къ ней. Ихъ губы соединились въ блаженствѣ, божественномъ, все забывающемъ, безсмертномъ.

И тогда они замѣтили, что, въ сущности, они лишь одно существо.

Часы, своимъ чуждымъ полетомъ, едва касались этого экстаза, въ которомъ впервые сливались земля и небо.

Вдругъ графъ д’Атоль вздрогнулъ, какъ бы пораженный какимъ-то роковымъ воспоминаніемъ.

— А, теперь я помню!.. — сказалъ онъ. — Что со мной? Да вѣдь ты умерла!

Въ тотъ же мигъ, при этомъ словѣ, таинственная лампада предъ божницей погасла. Блѣдный утренній свѣтъ, — свѣтъ будничнаго, сѣроватаго и дождливаго утра, — проникъ въ комнату сквозь щели занавѣсей. Свѣчи поблѣднѣли и потухли, язвительно задымивъ своими красными фитилями; огонь исчезъ подъ слоемъ тепловатой золы; цвѣты увяли и засохли въ нѣсколько мгновеній; маятникъ часовъ остановился снова. Несомнѣнность всѣхъ предметовъ неожиданно отлетѣла. Мертвый опалъ не сверкалъ болѣе; капли крови на батистѣ около него тоже померкли; и, исчезая изъ безнадежныхъ рукъ, тщетно искавшихъ новыхъ объятій, страстное бѣлое видѣніе вернулось въ пространство и потерялось въ немъ. Слабый прощальный вздохъ, явственный и отдаленный, долетѣлъ до души Рожэ. Графъ поднялся; онъ только-что замѣтилъ, что былъ одинъ. Его мечта разсѣялась разомъ; онъ порвалъ нить своей лучезарной ткани однимъ единственнымъ словомъ. Вокругъ теперь была та атмосфера, какъ въ домѣ, гдѣ покойникъ.

Подобно такъ называемымъ батавскимъ слезкамъ, изъ стекла, элементы которыхъ сцѣплены между собою неправильно и которыя все же столь тверды, что ихъ нельзя разбить молоткомъ, если ударять по ихъ болѣе толстой части, но которыя разсыпаются во внезапную и неосязаемую пыль, если сломать ихъ оконечность, болѣе тонкую, чѣмъ булавочная головка, — разсѣялось все.

— О, — прошепталъ онъ, — значитъ, все кончено! — Погибла!.. И я совсѣмъ одинъ! — По какой же дорогѣ теперь можно дойти до тебя? Укажи мнѣ тотъ путь, который приведетъ меня къ тебѣ!..

Вдругъ, какъ бы въ отвѣтъ, съ брачнаго ложа на черную шкуру упалъ съ металлическимъ стукомъ блестящій предметъ, лучъ ужаснаго земного свѣта озарилъ его!… Покинутый нагнулся, схватилъ его, и прекрасная улыбка освѣтила его лицо, когда онъ узналъ эту вещь: то былъ ключъ отъ гробницы.

МАШИНА СЛАВЫ. (Безъ гарантіи правительства).

Стефану Маллармэ.

Sic itur ad astra!..

Что за шопотъ со всѣхъ сторонъ!.. Что за оживленіе, смѣшанное съ нѣкоторымъ смущеніемъ на всѣхъ лицахъ!

— Въ чемъ же дѣло?

— Дѣло въ томъ… ахъ! дѣло въ извѣстіи, не имѣющемъ себѣ подобнаго въ новыхъ лѣтописяхъ Человѣчества.

Дѣло идетъ о необычайномъ изобрѣтеніи барона Боттома, инженера Баѳибіуса Боттома.

Грядущія поколѣнія будутъ креститься при этомъ имени (ужъ извѣстномъ по ту сторону океана), какъ при имени доктора Грава и нѣкоторыхъ другихъ изобрѣтателей, истинныхъ апостоловъ Полезнаго. Судите сами, преувеличиваемъ ли мы дань восхищенія, удивленія и благодарности, должную ему! Продуктомъ его машины является Слава! Она производитъ славу, какъ розовый кустъ производитъ розы! Аппаратъ знаменитаго физика вырабатываетъ Славу.

Его машина поставляетъ ее. Она зарождаетъ ее органическимъ и неизбѣжнымъ образомъ. Она покрываетъ васъ ею — даже въ томъ случаѣ, если вы не хотите ея: вы бѣжите отъ нея, — она васъ преслѣдуетъ.

Однимъ словомъ, Машина Боттома спеціально предназначена для удовлетворенія лицъ того или другого пола, называемыхъ Драматургами, которые, будучи лишены при рожденіи (по непонятной, роковой случайности) той способности, отнынѣ не имѣющей значенія, которую послѣдніе литераторы упорно пятнаютъ еще именемъ Генія, — тѣмъ не менѣе страстно желаютъ доставить себѣ, смотря по своимъ особенностямъ, мирты Шекспира, аканты Скриба, пальмы Гёте и лавры Мольера. Что за человѣкъ этотъ Боттомъ! Будемъ судить объ этомъ по анализу, по холодному анализу его пріемовъ, — съ двухъ точекъ зрѣнія: съ абстрактной и конкретной.

А priori встаютъ три вопроса:

1) Что такое Слава?

2) Между машиной (средствомъ физическимъ) и Славой (цѣлью духовной) можетъ ли быть опредѣлена общая точка, составляющая ихъ единство?

3) Что образуетъ этотъ «средній терминъ»?

Поставивъ эти вопросы, мы перейдемъ къ описанію механизма, который съ совершенной полнотой рѣшаетъ ихъ.

Начнемъ.

1) Что такое Слава?

Если вы обратитесь съ подобнымъ вопросомъ къ одному изъ тѣхъ забавниковъ, которые парадируютъ на газетныхъ подмосткахъ и хорошо умѣютъ поднимать на-смѣхъ самыя священныя традиціи, то, безъ сомнѣнія, онъ отвѣтитъ вамъ что-нибудь въ этомъ родѣ:

— Машина Славы, говорите вы?.. Въ самомъ дѣлѣ, вѣдь есть же паровая машина? — а что такое слава, какъ не легкій паръ? — какъ… не родъ дыма?.. какъ…

Естественно, что вы повернетесь спиной къ этому несчастному скомороху, слова котораго — лишь звукъ, производимый языкомъ о нёбо.

Обратитесь вы къ поэту, и вотъ, приблизительно, рѣчь, которая выльется изъ его доблестной гортани:

«Слава — это блистаніе чьего-нибудь имени въ памяти людей. Чтобы дать себѣ отчетъ о свойствѣ литературной славы, надо взять примѣръ.

Итакъ, мы предположимъ, что въ нѣкоемъ залѣ собралось двѣсти слушателей. Если вы произнесете случайно передъ ними имя: „Скрибъ“ (возьмемъ это), электризующее впечатлѣніе, которое произведетъ на нихъ это имя, можетъ быть заранѣе выражено въ слѣдующемъ рядѣ восклицаній (ибо всѣ въ настоящее время знаютъ своего Скриба):

— Сложный умъ! Обольстительный геній! Плодовитый драматургъ. Ахъ, да, авторъ Чести и Денегъ!… Онъ заставлялъ смѣяться нашихъ отцовъ!

— Скрибъ? — Фю-фю!.. Чортъ возьми!!! Ого!

— Но!.. Онъ умѣетъ повернуть куплетъ! Глубокъ подъ смѣющеюся внѣшностью! Вотъ ужъ кому было все равно, что о немъ говорили! Сильное перо! Великій человѣкъ; онъ заслужилъ свой вѣсъ золотомъ.

— И набившій руку во всѣхъ сценическихъ эффектахъ! и т. д.

Хорошо.

Затѣмъ, если вы произнесете имя одного изъ его собратьевъ, напримѣръ… Мильтона, то есть причина надѣяться, что, во-первыхъ, изъ двухъ сотъ человѣкъ сто девяносто восемь никогда не читали и даже не перелистывали этого писателя, и что, во-вторыхъ, одинъ только Великій Архитекторъ Міра можетъ знать, какимъ образомъ читали его два остальныхъ, такъ какъ, по нашему наблюденію, на всемъ земномъ шарѣ не бываетъ болѣе сотни людей на каждый вѣкъ (и то едва лні), способныхъ что-нибудь читать, хотя бы ярлыки на горчичныхъ банкахъ.

Тѣмъ не менѣе, при имени Мильтона подымется въ пониманіи слушателей въ ту же минуту неизбѣжная задняя мысль о произведеніяхъ гораздо меньше интересныхъ, съ позитивной точки зрѣнія, нежели произведенія Скриба. — Но эта смутная осторожность будетъ тѣмъ не менѣе такова, что, даже оказывая больше практическаго уваженія Скрибу, мысль о всякой параллели между Мильтономъ и этимъ послѣднимъ все же покажется (инстинктивно и несмотря ни на что) мыслью о параллели между скипетромъ и парою туфель, какъ бы ни былъ бѣденъ Мильтонъ и какія бы деньги ни заработалъ Скрибъ, какова бы ни была неизвѣстность, въ которой долго оставался Мильтонъ, и какъ бы ни былъ уже всемірно извѣстенъ Скрибъ. Однимъ словомъ, слушатели испытаютъ здѣсь отъ стиховъ Мильтона, имъ даже неизвѣстныхъ, такое впечатлѣніе, воплощенное въ самомъ имени автора, — какъ если бы они читали Мильтона. Въ самомъ дѣлѣ, литература въ собственномъ смыслѣ существуетъ не болѣе, чѣмъ отвлеченное пространство, и то, что мы помнимъ о великомъ поэтѣ, это скорѣе впечатлѣніе величія, которое онъ намъ оставилъ въ своихъ произведеніяхъ и черезъ нихъ, а не сами эти произведенія, и это впечатлѣніе, подъ покровомъ человѣческой рѣчи, живетъ въ самыхъ грубыхъ и вульгарныхъ отголоскахъ. И вотъ, когда такой феноменъ точно констатированъ по отношенію къ какому-либо произведенію, то результатъ этого констатированія и называется Славой!»

Вотъ вкратцѣ то, что отвѣтитъ нашъ поэтъ; мы заранѣе можемъ подтвердить это, даже третьему сословію, — такъ какъ опрашивали людей, занявшихся Поэзіей.

Ну, а что касается насъ лично, мы, не колеблясь, отвѣтимъ въ заключеніе, что эта фразеологія, сквозь которую проглядываетъ чудовищное хвастовство, столь же пуста, какъ та слава, которую она превозноситъ! — Впечатлѣніе? — Что это такое? — Развѣ мы дураки?.. Нужно намъ самимъ разсмотрѣть съ откровенной простотой, что такое Слава! — Мы хотимъ произвести добросовѣстный опытъ надъ Славой. А той славы, о которой намъ только-что говорили, не, только не пожелаетъ пріобрѣсти, но и не согласится терпѣть никто изъ почтенныхъ и истинно серьезныхъ людей! Если бы даже ему за это предложили платить жалованіе! — Такъ мы надѣемся, по крайней мѣрѣ, если рѣчь идетъ о современномъ обществѣ.

Мы живемъ въ вѣкѣ прогресса, въ которомъ, — употребляя, совершенно точно, выраженіе поэта (великаго Буало), — кошка есть КОШКА.