Семья вольнодумцев (Клюшников) — ДО

I. Заря новаго дня,

Петербургъ въ первые 59 лѣтъ своей жизни, какъ дитя-богатырь, росъ не по днямъ, а по часамъ. Трясины исчезли, болота подсохли, рытвины заровнялись; по бывшей пашнѣ проходили слободы и улицы, остатокъ лѣса стоялъ еще въ двухъ трехъ мѣстахъ за Фонтанкой. Адмиралтейскій же островъ сталъ принимать уже видъ цѣльнаго города, съ небольшими только пустырями. Каменный дворецъ основателя, въ которомъ провелъ онъ послѣдніе дни свои, оказался неподходящимъ даже его племянницѣ; для нея геніальный Растрелли, явясь на русскую службу, проектировалъ то монументальное зданіе, которое, называясь Зимнимъ дворцомъ, составляетъ теперь красу и гордость Невской столицы. Императрица Анна, начавшая жить на широкую ногу, дѣлала свои куртаги уже въ настоящемъ Зимнемъ дворцѣ, по крайнѣй мѣрѣ въ той части, которая выходитъ на уголъ отъ Невы къ Адмиралтейству. Елисавета Петровна, на половинѣ своего царствованія, рѣшилась застроить весь главный четвероугольникъ зданія Зимняго дворца, какъ оно есть; созванные съ цѣлаго государства работники напомнили въ послѣдній разъ московскіе порядки, проявивъ ту неистощимость средствъ, которыхъ въ Россіи какъ бы не подозрѣвается, но которыя, словно по манію волшебнаго жезла, являются къ услугамъ монарха, когда онъ кликнетъ къ своей Руси. На время, пока пущены были въ ходъ эти громадныя средства, управиться съ которыми все-таки нельзя было иначе какъ года въ четыре, для житья дочери Петра Великаго выросъ въ одно лѣто деревянный дворецъ.

Если бы потребовали точно обозначить его фигуру словами, то это было бы въ высшей степени затруднительно. Представьте себѣ такъ-называемый покой изъ славянской азбуки, къ которому съ боковъ прилѣпились съ лица по два неправильныхъ придатка — одинъ шире, другой уже; — и если вы загнете эти приростки угломъ съ внѣшнихъ сторонъ, то планъ послѣдняго жилища Елисаветы Петровны выйдетъ вполнѣ. Что касается фасадовъ, то съ ними описателю представится не менѣе затрудненій чѣмъ съ планомъ. Средина дворца съ Прешпективой отличалось особенной изысканностью. Тутъ соединились для произведенія праздничнаго эффекта — и скульптура, и позолота, и яркія краски. Въ цѣломъ это представляло одну изъ тѣхъ дорого стоющихъ игрушекъ, въ изобрѣтеніи которыхъ съ полнымъ блескомъ проявлялась неистощимость фантазіи геніальнаго графа Разстрелли. Боковыя крылья были уже попроще — и жилье въ нихъ назначалось для прислуги. На второй годъ по постройкѣ, надобность потребовала прибавить въ срединѣ къ сторонѣ Дворцоваго Луга обширную танцевальную залу. Мы должны прибавить, что отъ Зимняго дворца настоящаго до временнаго деревяннаго, нами описываемаго, проходилъ обширный лугъ, называемый Дворцовымъ и огражденный рѣшетками, съ проѣздомъ подлѣ самаго Адмиралтейства, отъ главныхъ воротъ, по линіи Большой Прешпективой и потомъ подлѣ домовъ Нѣмецкой слободы, начинавшейся отъ Прешпективой по берегу Мойки-рѣки до Луговой (нынѣшней Миліонной) улицы.

Раннее утро 28 іюня 1762 года обѣщало Петербургу самый пріятный день; блѣдно-голубое небо было безоблачно, въ воздухѣ тишь, на улицахъ полное спокойствіе. Солнце пекло уже порядочно, было девятаго половина, какъ вдругъ съ колокольни Рождественской церкви (близь нынѣшняго Казанскаго собора) звонко прогудѣлъ ударъ колокола, за нимъ другой еще звонче и напряженнѣе, третій, четвертый, чаще и чаще, словно съ лихорадочною поспѣшностью, колокола большіе и малые звонили, перекрещивая и сливая свои мѣдные голоса… Слышались и до этого гдѣ-то звоны, и должно быть въ двухъ церквахъ, но трудно было догадаться гдѣ именно, — а по трезвону во всѣ колокола Рождественской, обыватели стали понемногу высыпать со всѣхъ сторонъ, и скоро отдѣльныя кучки сплотились въ одну громадную.

Люди, тѣснясь, заняли не только внутренность церкви съ папертью, но и всю необширную ограду. Между тѣмъ съ конца Прешпективой отъ Фонтанной рѣчки надвигалась другая сила народа, полускрытая въ облакахъ пыли.

Когда эта лава докатилась до Гостинаго двора, все роста и прибывая, пыль разсѣялась настолько, что можно было замѣтить порядокъ чинно и стройно выступавшихъ двухъ гвардейскихъ полковъ, Измайловскаго и Семеновскаго, окружавшихъ дорожную карету. Въ нестройномъ говорѣ, покрываемомъ барабаннымъ боемъ, трудно было что-нибудь услышать или разобрать; но шумъ почти мгновенно смѣнился мертвою тишью, когда карета остановилась передъ оградою, и изъ дверецъ экипажа, опираясь на плеча фельдмаршала Разумовскаго и одного рослаго офицера, — впослѣдствіи столь знаменитаго князя Орлова, — вышла молодая женщина въ придворномъ траурѣ. Весьма, немногіе узнали въ ней Государыню Екатерину Алексѣевну, пока она спѣшно исходила по ступенямъ паперти.

Здѣсь уже ожидало ее духовенство, имѣя во главѣ преосвященнѣйшаго Димитрія, архіепископа Новгородскаго, въ облаченіи, съ крестомъ въ рукѣ. Подойдя подъ благословеніе и приложившись ко кресту, Государыня вступила въ храмъ.

Тотчасъ начался молебенъ, всѣ затихли — и среди общей тишины рѣзко отразились въ ушахъ присутствующихъ слова возглашенія: «помолимся о благочестивѣйшей, самодержавнѣйшей, великой Государынѣ Императрицѣ и Самодержицѣ нашей Екатеринѣ Алексѣевнѣ и о наслѣдникѣ ея, благовѣрномъ государѣ цесаревичѣ и великомъ князѣ Павлѣ Петровичѣ…», но голосъ діакона внезапно заглушили извнѣ, за стѣнами церкви, громовые раскаты нѣсколькихъ тысячь голосовъ: «ура! да здравствуетъ императрица Екатерина!»

— Православные христіане, еынове государства россійскаго! началъ едва внятно архіепископъ, постепенно возвышая голосъ, — Ея Величество, благовѣрная Государыня наша, снизойдя на моленія вѣрныхъ своихъ подданныхъ, успокоенія ради церкви и отечества, грядетъ воспріяти скиптръ россійскаго царствованія. Помолимся, братія, да ниспошлетъ ей Всевышній силу и крѣпость на сей подвигъ!

Ораторъ указалъ глазами въ ту сторону, гдѣ, окруженная немногими прибывшими съ ней, горячо молилась Государыня. При видѣ этого, взрывъ «ура» и радостные клики уже со стороны бывшихъ въ церкви грянули подъ своды храма и не дали продолжать архипастырю, — такъ что самое молебствіе возобновилось лишь по успокоеніи порывовъ народнаго чувства. Съ окончаніемъ молитвословія, Монархиня вышла изъ собора, и, сѣвъ въ карету, продолжала шествіе къ только-что отстроенному Зимнему Дворцу, самые фасады котораго не всѣ еще были отштукатурены. Молва о томъ, что было въ церкви, облетала окрестныя улицы — и народъ, всякаго званія, пола и возраста, стремительно бѣжалъ къ царскому жилищу, не давая себѣ отчета: зачѣмъ. У всѣхъ было одно инстинктивное желаніе — видѣть новую Самодержицу.

Жара становилась нестерпимою; зелень палисадниковъ, листва липовыхъ аллей, передъ домами по бокамъ Прешпективой, сверкала на солнцѣ; деревянные мостки, замѣнявшіе тротуаръ, накалились; — но толпа безъ устали слѣдовала за каретой, въ которой виднѣлась Государыня, медленно раскланивавшаяся на обѣ стороны, изрѣдка съ очаровательной улыбкой кивая знакомымъ лицамъ.

Вотъ она показалась въ фонарикѣ дворца, держа на рукахъ осьмилѣтняго сына и ласково кланяясь народу. При появленіи ея, толпа забушевала какъ море, и волны народныя, сплотись еще тѣснѣе, подступили къ самымъ стѣнамъ царскаго жилища, покрывъ почти весь травяной коверъ Дворцоваго Луга. Сердца бились усиленно; никто не спускалъ глазъ съ средняго этажа дворца, гдѣ всѣ окна были настежь отворены; смѣльчаки даже по лѣсамъ, поставленнымъ для штукатурки фасада, взбирались до самыхъ оконъ и лѣзли въ нихъ. Но Государыня болѣе не показывалась.

Между тѣмъ, всторонѣ, на Луговой улицѣ (нынѣшней Миліонной) и подлѣ Дворцовой гавани, противъ Адмиралтейства, полковые священники, разставивъ аналои, приводили народъ къ присягѣ.

Въ толпѣ у дворца кто-то крикнулъ, что Государынѣ поданъ экипажъ и она уѣзжаетъ. Народъ сплошною стѣной хлынулъ за Государыней по Невскому и окружилъ со всѣхъ сторонъ временный деревянный дворецъ у Полицейскаго моста, куда стали уже собираться сановники, съ трудомъ продираясь въ тѣснотѣ.

Иванъ Ивановичъ Шуваловъ былъ настолько счастливъ, что еще въ соборѣ успѣлъ перемолвить нѣсколько словъ съ Государыней.

Посматривая по сторонамъ, идя близь кареты къ деревянному дворцу, онъ вдругъ замѣтилъ въ толпѣ у самаго дворца Михайлу Илларіоновича Воронцова, оттѣсняемаго народомъ, раздавшимся предъ каретой Государыни.

Шуваловъ съ Воронцовымъ успѣли во-время уйдти въ подъѣздъ. Конечно, ходы и выходы были имъ всѣ знакомы. По внутреннимъ корридорамъ оба пріятеля, задерживаемые на пути разными лицами, подоспѣли въ столовую, гдѣ Корфь удостоенъ былъ милостиваго слова Государыни, въ эту минуту затронувшей самую чувствительную струпу добряка генералъ-полицмейстера.

— Вы, какъ видно, не хотѣли меня видѣть, а а васъ желала… и вотъ зачѣмъ…

Съ этими словами Государыня сняла съ себя и надѣла на просіявшаго Корфа орденскую ленту.

Народныя толпы между тѣмъ переполнили все пространство вокругъ временнаго дворца, изъ оконъ котораго виднѣлись, словно громадный муравейникъ, тысячи головъ, гомозившихся на одномъ мѣстѣ.

Когда государыня подходила къ окну, привѣтственные клики неумолкаемымъ рокотомъ гремѣли ей на встрѣчу, шапки летѣли вверхъ, женщины махали платками, — толпа сплачивалась еще тѣснѣе, такъ что пробраться въ ней не стало почти никакой возможности.

Торжествующій Корфь, выйдя на улицу, не чуялъ ногъ подъ собою, гордо выступая и свысока глядя на на всѣхъ, какъ вдругъ на него прямехонько наткнулся Николай Александровичъ Головинъ, своимъ разсѣяннымъ взглядомъ ни на кого собственно не смотрѣвшій, едвали что видѣвшій и занятый какими-то пріятными воспоминаніями, которыя, разгладивъ раннія морщины, сообщали мертвенно блѣдному лицу этого самаго ранняго русскаго мистика торжественное выраженіе, не лишенное надменности…

— Ишь-ты сычи да совы тудажь распорхались, да солнышко-то знать не свой братъ — очи заслѣпило! сострилъ съ неприличнымъ хохотомъ молодой купецъ, въ синей тонной сибиркѣ, въ которомъ ни одинъ изъ обывателей Невской столицы того времени не затруднился бы признать извѣстнаго между купеческимъ людомъ весельчака, Ивана Меркулыча Щукина. Подлѣ мостковъ, замѣнявшихъ тротуаръ, стоялъ щегольской бархатной фаэтонъ — и на немъ возсѣдала Нимфодора Харитоновна Щукина, разодѣтая въ пухъ и въ прахъ, словно она завѣдомо собралась показать себя и заявить всѣмъ кому вѣдать надлежитъ, пользуясь настоящимъ торжественнымъ случаемъ, что она, Нимфодора, знакома со всѣми гвардейскими офицерами, что у нея, по милости мужа, денегъ куры не клюютъ, и что золотистая сытенькая вятка, запряженная въ ея фаэтонъ, снабжена сбруей чистаго серебра. Сожитель-весельчакъ такихъ продѣлокъ супруги добродушно не замѣчалъ, ласково отвѣшивая поклоны офицерамъ, какъ людямъ знакомымъ. Почти всѣхъ называлъ онъ по именамъ, прибавляя шуточки и прибаутки и собирая вокругъ себя порядочную толпу…

Меркулычъ, польщенный этимъ вниманіемъ, чувствовалъ себя что называется въ ударѣ, и готовъ былъ цѣлый день потѣшать честной народъ неистощимымъ остроуміемъ: но въ то время, какъ онъ самъ таялъ, наслаждаясь своей находчивостью и мѣткостью своихъ словечекъ, чья-то тяжелая рука, сзади опустясь на его плечо, точно однимъ вѣсомъ своимъ повернула его налѣво кругомъ, и голосъ, хриплый, грубый, хотя и старающійся, смягчить эту грубость, проюворилъ: «Ты что это здѣсь дѣлаешь?» Меркулычъ, уступая повороту, взглянулъ въ лицо говорившаго, да такъ и замеръ на полусловѣ, съ разинутымъ ртомъ, въ крайнемъ изумленіи, смѣшанномъ со страхомъ, словно предсталъ ему выходецъ съ того свѣта. Предъ нимъ стоялъ рослый, богатырски сложенный, но блѣдный и худой мужчина, силачъ, какъ видно еще не старый, а уже во вьющихся волосахъ и кудрявой бородѣ не оставалось ни одного темнаго волоса: они были совсѣмъ бѣлы и на солнцѣ казались даже серебристыми. Крупныя черты мужественнаго лица его поражали странною смѣсью живости съ какимъ-то неподвижнымъ упорствомъ. Нависшая гущина бровей скрывала въ глубокой тѣни большіе темные глаза; огонь ихъ казался потухшимъ, хотя по временамъ они метали едва уловимый холодный стальной блескъ. Въ одеждѣ силача также замѣтно было что-то странное. Бархатная поддевка нараспашь рѣзко выдѣляла ветхую холстинную рубаху съ ременнымъ пояскомъ и крашенинные шаровары, запущенные въ высокіе лакированные сапоги. Въ свободной рукѣ держалъ онъ легкую шапочку, татарскаго покроя, отороченную бархатомъ, съ прокладкою узкаго шелка по всѣмъ швамъ осьми полочекъ и съ пуговицей пряденаго золота въ точкѣ схожденія швовъ.

Косой воротъ его неказистой рубахи тоже заканчивался, запонкой чистаго серебра.

— Да это взаправду ты, Василей Никитичъ, аль тѣнь твоя? выговорилъ наконецъ Шунинъ въ видимомъ смущеніи, совсѣмъ не своимъ голосомъ.

— Я самый и есть, коли ты подлинно Иванъ Меркулычъ, а не какая-нибудь прелесть бѣсовская, какъ вы тамъ называете! неловко стараясь улыбнуться, отвѣтилъ пришедшій.

— Жена, а жена! кликнулъ Меркулычъ, пожавъ ему руку: — полно тебѣ зѣвать-то по сторонамъ! Право слово: галки въ ротъ влетятъ! входя въ прежнюю роль беззаботнаго говоруна, продолжалъ Меркулычъ: — Вотъ онъ нашъ явленный-то! Смотри, говоритъ, живъ живехонекъ! Рано, говоритъ, слышь, мы его въ поминаніе записали! Гдѣ пропадалъ — говори!

При этихъ словахъ онъ облапилъ силача и чмокнулъ отъ чистаго сердца. Нимфодора Харитоновна, съ высоты своего величія, дружелюбно раскачивалась, что съ ея стороны было знакомъ величайшаго благоволенія. Незнакомецъ, холодно отвѣчая на привѣтствія мужа и жены, былъ нѣмъ какъ рыба — и только на усиленные разспросы Меркулыча бормоталъ: «здѣсь не время… не мѣсто… успѣешь… узнаешь все…»

— А ты, братъ, измѣнился, совсѣмъ измѣнился! постарѣлъ, хрычомъ такимъ смотришь — только молодецкимъ станомъ сдаешься на прежняго Василья Коржанина! Видно, братъ, уходили бурку крутыя горки. Вѣдь ты къ намъ? — Такъ ступай, мы сейчасъ съ бабой будемъ. Кажется, все уже видѣли… Харитоновна, пустимся-ка домой…

— Побудемъ еще, Иванъ Меркулычъ, отвѣтила супруга, — вонъ, гляди-ко: что это?.. Эка, глянь-ка! какого коня ведутъ…

Толпа, разступаясь, давала мѣсто двумъ придворнымъ конюхамъ, которые вели подъ устцы кровную бѣлую лошадь, покрытую богатымъ чепракомъ. Вскорѣ затѣмъ отъ дворца тронулся блестящій отрядъ кавалеровъ и дамъ верхами, въ сопровожденіи солдатъ; сотни штыковъ заблестѣли на солнцѣ; — и все это двинулось по Большой Морской…

Иванъ Меркулычъ сѣлъ на свой фаэтонъ, взялъ возжи и, пользуясь свободнымъ проѣздомъ послѣ отхлынувшей толпы, пустилъ свою вятку обратно по Прешпективой къ Зеленому мосту и далѣе къ мѣсту своего обиталища. Сытый конёкъ бѣжалъ усердно; только мелькала между липками бѣлая турецкая шаль, покрывавшая голову Нимфодоры Харитоновны. Они уже были чуть видны, когда Василій Никитичъ Коржавинъ, ступивъ на Зеленый мостъ, услыхалъ дружескій голосъ, называвшій его по имени. Голосъ и приглашеніе сѣсть послѣдовали съ изукрашенной линеи, на которой сидѣлъ, окруженный пятью или шестью нѣмцами музыкантами въ новыхъ шляпахъ съ перьями и лентами, Никита Акинѳіевичъ Демидовъ, тотъ самый чьи шутки, нестолько остроумныя, сколько ѣдкія и даже дерзкія, переходили изъ изъ въ уста почти повсемѣстно въ царствованіе великой Монархини, теперь начинавшееся.

Демидовъ нарядился совсѣмъ по праздничному, въ бархатъ, кружева и золото, и представлялся радующимся нараспашку. Махая обѣими руками Коржавину, издали еще завидѣвъ его, онъ указывалъ ему мѣсто подлѣ себя на линеѣ, — и по знаку его, музыканты, потѣснившись въ обѣ стороны, дали возможность присѣсть Василію Никитичу, еще болѣе озадаченному праздничною картиною Демидова съ музыкантами. Когда приглашенный помѣстился какъ можно удобнѣе подлѣ хозяина, чья-то рука передала два серебряные бокала на такомъ-же подносѣ и бутылку съ золотистою сладкою шипучкою шампанеи, какъ тогда называли. Коржавинъ невольно принялъ налитой ему бокалъ и поцѣлуй развеселившагося хозяина, который, чокаясь, скороговоркой повторялъ: «Святой день! святой день! Заря нашего счастія!»

— Счастья?… протяжно и грустно, вполголоса, словно забывшись отозвался Коржавинъ.

— И ты не вѣришь? Ахъ ты Ѳома непутный! Да я тебя! Только смѣй у меня не вѣрить! Да знаешь ли, что ты богохульствуешь! Вотъ-те Христосъ!

И Демидовъ крестился обѣими руками.

— Ты мнѣ повѣрь, а я очевидецъ; моими мужицкими лапами взялъ ея ручку, самъ какъ есть, — и не осердилась — узнала и по имени назвала. «Я говоритъ тебя, Никита Акинѳіевичъ, пожалую. Какой, говоритъ, чинъ хочешь? Такъ вотъ, говоритъ, что: будешь ты у меня штатскій совѣтникъ — довольно ли съ тебя за твою за прежнюю добродѣтель?» Вотъ у насъ какъ! А ты, дурашка, такой хмурый еще! Говорятъ тебѣ — это ангелъ во плоти…

— Оно такъ, конечно, — и ангелъ — почему не быть ангеломъ! Да только одно, братецъ, пугаетъ: и ангеловъ земныхъ демоны смущаютъ. Вѣдь блаженныя памяти… ангельская душа....

— Ты мнѣ этого не говори — я знаю! кричалъ во все горло расходившійся Демидовъ, — ты меня слушай — и не бойсь, ничего не бойсь! Коли я говорю, значитъ знаю, а ты не перечь — радуйся и веселись!

— Да оно такъ, конечно. А какъ въ нашей шкурѣ просидишь гдѣ-нибудь въ недобромъ мѣстѣ годика три-четыре — такъ радость, знаешь, и не скоро на умъ пойдетъ при новой перемѣнѣ…

— Да что ты мнѣ разсказываешь, я вѣдь про тебя всю подноготную зналъ, перебилъ Демидовъ.

— А зналъ — такъ чего-жь не подсобилъ? Небойсь и пальцемъ не пошевельнулъ чтобъ выручить! съ холоднымъ укоромъ проговорилъ Коржавинъ.

— Да нельзя было — ничего не подѣлать бы, развелъ руками Демидовъ: — за то ужь теперь наше дѣло только Господа Бога молить, чтобы благополучіе россійскому государствію даровалъ… Музыканты! играй живѣе, братцы! Хочу веселиться и радоваться въ теперешніе часы… наша значитъ взяла!.. Святой день! Святой день! А ты, хмурый, пей! — знаешь, вино веселитъ сердце, человѣческое! А вино доброе!

И снова бокалы очутились въ рукахъ Демидова съ Коржавинымъ — и они выпили ихъ подъ веселые звуки духовой музыки, лившейся въ воздухѣ чистой струей при дружномъ усердіи тоже нѣсколько подгулявшихъ музыкантовъ. Струя шампанеи мало по малу разглаживала и пасмурное чело недовѣрчиваго Коржавина, — какъ вдругъ на всѣхъ перекресткахъ словно изъ земли выросли военные патрули и принудили веселившихся прекратить катанье.

Когда линея остановилась въ Хамовой улицѣ за Симіономъ передъ домомъ Демидова, проворные слуги, вынимая изъ экипажа гостя съ хозяиномъ и бережно поддерживая ихъ при подъемѣ на лѣстницу, не могли замѣтить существенной разницы въ выраженіи лица хозяина и гостя. Подъ гостепріимной сѣнью Демидова, въ отведенномъ для него покоѣ, Коржавина осѣнило полное забвеніе того что съ нимъ было. Напрасно ждали его къ горячимъ штямъ Меркулычъ съ Нимфодорой. Мало того, громкая барабанная дробь подъ самыми окнами проходившихъ полковъ и даже прослѣдованіе артиллеріи, въ то время несравненно болѣе дававшей гулу чѣмъ теперь — не производили никакого впечатлѣнія на уснувшаго. Даже не разъ посылаемые ретивые слуги Никиты Акинѳіевича не въ состояніи были растолкать страннаго гостя въ такомъ чудномъ нарядѣ и между тѣмъ такъ запросто-расположившагося у надменнаго богача, предъ которымъ пресмыкались и очень родовитые люди.

II. Узникъ.

Паралельно съ Невской Прешпективой, только позади ея, линія, отдѣлявшая Лабиринтъ отъ городской земли, была гранью образовавшейся уже Итальянской улицы, въ первое время еще очень пустынной, на которой кое-гдѣ выглядывали маленькіе домики. Рукавъ Глухаго протока, еще незакрытый гатью, въ теченіи двухъ третей года перерѣзывалъ эту такъ-называемую Итальянскую улицу, обыватели конца которой сообщались съ Невскою Прешпективою только по тропинкамъ позади дворцовыхъ садовъ. Впрочемъ съ приближеніемъ къ Каравайной улицѣ, новенькія строенія можно было назвать даже красивыми. Ихъ конечно было немного. Между этимъ оазисомъ въ пустынѣ и самой уединенной частью Итальянской, на углу оканчивавшейся здѣсь Садовой улицы, высилось одно мрачное зданіе съ рѣдкими окнами наружу и съ крѣпкими желѣзными воротами съ двухъ сторонъ, съ Италіанской и съ Садовой. Ставни рѣдкихъ оконницъ въ первомъ этажѣ были наглухо закрыты; во второмъ же — изъ окошечекъ за желѣзными рѣшотками, въ зимнюю пору проглядывало кое-гдѣ блѣдное мерцаніе огоньковъ, но и то не всегда и на короткое время. Мостки подлѣ этого загадочнаго зданія были совершенно новы и чисты, какъ будто бы пѣшеходы боялись своими ногами осквернить ихъ. Можетъ быть и проходящихъ бывало немного. Можно было однако замѣтить, что сами обыватели Итальянской улицы, пробираясь въ грязную нору и утопая въ вязкомъ илѣ немощеннаго полотна, обходили новые мостки, держась поодаль отъ этой вѣчно-запертой твердыни. Сосѣди вообще не любили распространяться или пускаться въ объясненія того, что это было за зданіе, — хотя всѣ конечно знали, что это было присутственное мѣсто, въ которомъ заправлялъ дѣлами секретарь и при немъ находилось около десятка подъячихъ. Большая часть ихъ тутъ и жили, но инымъ приходилось и прихаживать. Часто водили сюда арестантовъ съ приличнымъ конвоемъ, большею частью только по одиначкѣ.

Въ одинъ изъ весеннихъ дней 1766 года, часу въ 8 утра, къ воротамъ съ Садовой подкатила тѣлежка, на которой сидѣли четверо.

Судя по плащамъ извѣстнаго покроя и плоскимъ шляпамъ, видно было, что трое изъ пріѣхавшихъ гренадеры. Остановивъ лошадь, одинъ изъ нихъ, съ сумкой черезъ плечо, сталъ стучаться въ ворота, — между тѣмъ какъ двое другихъ помогали сойдти съ тѣлѣги закованному, въ ручные и ножные кандалы рослому мужчинѣ богатырскаго сложенія.

Закованный былъ въ какомъ-то нарядѣ, словно не русскомъ — не то въ рясѣ, не то въ узкомъ полукафтаньѣ, обрисовывающемъ станъ. Изъ-подъ чорной овечьей шапочки выбивались длинные кудрявые волосы; онъ былъ съ бородой, оказывавшейся гораздо темнѣе волосъ. Очутившись на землѣ, онъ сдѣлалъ невольное движеніе, какъ бы разправляя свои закоченѣлые члены; но и это естественное движеніе заставило спутниковъ взять его подъ руки и поскорѣе ввести въ ворота. Это былъ Василій Никитичъ Коржавинъ.

Черезъ дворъ, въ самую даль, по узенькой лѣсенкѣ Коржавинъ и его провожатые поднялись на какую-то площадку, гдѣ довольно низко отъ полу начинались пяты тяжелаго свода. Сержантъ отворилъ маленькую дверь, въ которую высокій Коржавинъ, сгорбившись съ трудомъ прошелъ, — а пока онъ выпрямлялся, замокъ щелкнулъ вслѣдъ за глухимъ стукомъ захлопнувшейся двери.

Внезапный мракъ, охвативъ его со всѣхъ сторонъ, стѣснилъ ему сердце смутнымъ сознаніемъ, что все живущее осталось теперь тамъ, позади этихъ стѣнъ, быть можетъ навсегда.

По мѣрѣ того, какъ онъ различалъ въ этомъ полумракѣ углы своего непріютнаго помѣщенія, — въ душѣ водворялся покой, если можно назвать покоемъ такое состояніе, при которомъ уничтожается всякое ощущеніе самосознанія.

Съ теченіемъ времени онъ сжился съ своимъ грустнымъ положеніемъ.

И первые мѣсяцы онъ конечно не считалъ времени, но впослѣдствіи сталъ считать и изловчился даже проводить на закопченной стѣнѣ черенкомъ отъ какой-то кружки видную ему черту въ привычныхъ полупотемкахъ.

Такъ насчиталъ онъ годъ, и другой, и третій, все еще не теряя надежды на освобожденіе.

По разсчету узника, протекло уже пять лѣтъ его лѣтосчисленія, была глубокая зима, когда приведенный для допроса въ канцелярію, Коржавинъ видѣлъ въ первый и послѣдній разъ особу въ лентахъ, обратившуюся къ нему съ внушеніемъ не дозволять себѣ впередъ такихъ поступковъ. «Нынѣ великій государь императоръ Петръ Ѳеодоровичъ, по монаршему своему милосердію, выпустить тебя велѣлъ на волю и жить тебѣ гдѣ пожелаешь. И на это вотъ тебѣ абшидъ».

Съ пятилѣтнимъ узникомъ при этой вѣсти сдѣлалось дурно. Онъ на минуту потерялъ чувства; но стражи вспрыснули водицей, и дружески поддерживая помогли выйдти изъ воротъ.

Квартирмейстеръ же, отсчитавъ пятьдесятъ рублевиковъ, положилъ ихъ въ кошелекъ, отобранный на первомъ привалѣ гренадерами, везшими изъ Москвы Коржавина. Сидя на улицѣ на столбикѣ, бывшій узникъ жмурился отъ непривычнаго ему солнечнаго свѣта и вяло раздумывалъ о томъ, куда преклонить голову. Родина, родня, знакомые — все казалось ему чѣмъ-то далекимъ, невѣроятнымъ, какъ сонъ, какъ сказка. Богъ вѣсть, уцѣлѣло ли что изъ прошлой жизни да и гдѣ, въ какихъ мѣстахъ его искать… Не вѣрнѣе ли будетъ вернуться въ тюрьму? Въ тюрьму опять? Коржавинъ, невольно вздрогнувъ отъ этой мысли, сжалъ кулаки — сжалъ и почувствовалъ въ рукѣ скомканную бумагу, развернулъ ее… Читать онъ еще умѣлъ хорошо, письмо было четкое — онъ могъ безъ труда прочесть свое имя и разрѣшеніе получить за указные прогоны отъ ямской канцеляріи лошадей и подорожную. Тутъ, словно повязка спала съ глазъ его, въ головѣ просвѣтлѣло, Коржавина обуяла внезапная безсознательная радость — и онъ пустился даже бѣжать куда стоялъ лицомъ, прямо въ лѣвую сторону. На поворотѣ открылся обширный, деревянный гостиный дворъ и вправо блеснула адмиралтейская игла. Василій Никитичъ совсѣмъ понялъ гдѣ онъ и какъ и что — и съ увѣренностью пошелъ шагать по большой Прешпективой въ лѣвую сторону къ Ямской.

Знакомый постоялый дворъ призналъ онъ безъ труда — и тамъ съ жадностью поѣлъ давно невиданныхъ штей, говядины, каши, — не откладывая уже добыть подорожную и до вечера еще выѣхалъ въ Москву. Въ Невской столицѣ вновь явился онъ въ день торжествованія мира съ Пруссіей, но уже по своимъ коммерческимъ дѣламъ, которыя во время его заключенія, какъ легко можно себѣ представить, крѣпко запутались.

Хлопоты въ теченіи недѣли не дали ему дохнуть — нетолько подумать о посѣщеніи старыхъ знакомыхъ, считавшихъ его уже мертвымъ. Погруженному по горло въ занятія, Коржавину впрочемъ и въ голову еще не приходили условія общежитія, какова напримѣръ необходимость поддержки знакомствъ. Утромъ 28 іюня онъ рано отправился въ военную коллегію, но никого тамъ не нашелъ — и возвращаясь попалъ въ самый кипетъ народнаго движенія. Случай привелъ его къ группѣ, гдѣ стояли Щукины, а потомъ кинулъ его къ Демидову. Къ вечеру, выспавшись, Коржавинъ имѣлъ бесѣду съ хозяиномъ, и тотъ, исполняя обѣщаніе, разсказалъ ему о безплодныхъ попыткахъ облегчить его судьбу, дѣланныхъ при покойной императрицѣ даже такими вліятельными людьми, какъ Михаилъ Иларіоновичъ Воронцовъ и Иванъ Александровичъ Головинъ.

— Иванъ-то Александрычу ты, братецъ мой, можетъ обязанъ и освобожденіемъ, говорилъ Демидовъ, — слыхали мы, кажись доподлинно, что Александра-то Цваныча Шувалова онъ не разъ о тебѣ прашивалъ, да тотъ все отнѣкивался; — ну а при Петрѣ то Ѳедоровичѣ, извѣстно, можетъ и струсилъ; — да и то сказать, чтожь ему тебя — не на солонину же посолить, когда тайную то уничтожили, чтобъ и духу не было.

Коржавинъ, ничего не говоря, перекрестился.

Настало молчаніе. Думы, занявшія каждаго изъ собесѣдниковъ безъ сомнѣнія были различныя, какъ можно было заключить по выраженію лицъ. Рѣзкія черты Демидова какъ-то смягчились и округлились подъ впечатлѣніемъ блистательной будущности, тогда какъ его товарищемъ овладѣвало тоскливое чувство, оѣъ котораго онъ не въ силахъ былъ освободиться.

Хозяинъ это замѣтилъ, и желая развлечь его, или лучше сказать, затронуть его живую струну, родственное чувство къ брату и сестрѣ, — спросилъ: «а Марфу-то Никитичину давно видѣлъ?»

— Да какъ тебѣ сказать? — на волѣ не до того еще было — и не знаю гдѣ она. Жена говоритъ, будто переселилась къ вамъ поближе, въ вашу сѣверную сторону; слышь, игуменьей стала у старовѣровъ, скитомъ заправляетъ…

— Что же я-то не слыхалъ ничего!? отвѣтилъ Демидовъ, — и гдѣ бы это было въ нашей-то сторонѣ? Близко не можетъ быть — ярославскихъ недавно видѣлъ — ничего не знаютъ; въ новгородской сторонѣ быть не можетъ; со Пскова вѣсти есть да тамъ ея нѣтъ, — пересчитывалъ онъ въ раздумьѣ.

— Ужь извѣстно не тамъ, вставъ и прохаживаясь неровными шагами отвѣтилъ Коржавинъ, — коли не перепуталъ, такъ на-Вытегрѣ гдѣ-то, въ лѣсахъ…

— Ужь вѣдомо не въ городѣ! Что старицамъ — какое спасенье души въ суетѣ мірской!..

— Ну да вѣдь не то въ разсчетѣ… Жилось бы — гдѣ лучше, тамъ и слава Богу. Сестра моя, самъ знаешь, — штука! Не опростоволосится. Должно быть, золотое дно нашла, коли рѣшилась въ такую даль.

— Да развѣ она такая? съ улыбкой протянулъ Демидовъ.

— Ужь тамъ какъ знаешь смѣкай, а задаромъ не пустится какъ зря. Вѣдь не худо было и на Вѣткѣ, а коли пустилась въ лѣса, такъ было бы за что!..

— Да просто надоѣло съ людьми жить — захотѣла въ чувствіе прійдти…

— Держи карманъ, такая дѣвка! Пожалуй при людяхъ она тебѣ турусы подпуститъ, коли увидитъ простяковъ; пожалуй и канунъ прочтетъ нараспѣвъ, какъ кому требуется, коли бородачи или старухи какія съ тугой мошной, — нужно же разлакомить чѣмъ ни на есть… Ну, а коли поддадутся — это ужь ихъ дѣло.

— Гмъ! какъ бы соображая отозвался Демидовъ, — чтожь, скопидомкой сдѣлалась, али тамъ суета женская обладаетъ и роскошества любитъ? продолжалъ онъ тономъ допросчика.

— Всяко бываетъ, да она вѣдь не перестарокъ какой — всего тридцать съ хвостикомъ и изъ себя, самъ знаешь, не образина. Такъ бархату, атласу иль парчицѣ мѣсто найдетъ — приладитъ куда слѣдуетъ; вѣдь только званіе что старица — а извѣстно въ кельѣ-то своей сердце не камень. Живой человѣкъ, можетъ и блажь взбредетъ… Да и какъ не взбрести, братецъ ты мой, ѣстъ пьетъ хорошее, а какъ понаѣдутъ мѣховщики изъ Сибири, такъ и разливанное море!..

— Ой ли? осклабившись и прищелкнувъ пальцами невытерпѣлъ Демидовъ: — э, братъ, да вѣдь и мы молоды бывали — смѣняемъ… А я бы ее желалъ повидать…

— Зачѣмъ же дѣло стало! Меркулычъ, я думаю, знаетъ. Пошлютъ къ ней. Посули лишь: на общину молъ даю столько-то — сама къ тебѣ явится…

— Эхъ, ты, забулдыжная голова! о сестрѣ какъ отзывается!..

— Да мнѣ что! Правда дороже всего…

Въ это время вошедшій молодецъ почтительно доложилъ, что Иванъ Меркулычъ съ сожительницей прислали освѣдомиться, не здѣсь ли Василій Никитичъ Коржавинъ — и коли здѣсь, такъ къ себѣ прошаютъ. Тутъ и человѣкъ ихній съ лошадью.

— Ну, а ты чтожь сказалъ? спросилъ Демидовъ голосомъ, въ которомъ слышалось обычное высокомѣріе.;

— Я вашей милости докладываю, а мы сами ничего не могимъ.

— Такъ чегожь ты? Развѣ не знаешь — самого человѣка подавай.

Молодецъ вышелъ, и вслѣдъ за нимъ у дверей показался, въ новой поддевкѣ, сытый кучеръ съ окладистой бородой, и сталъ молча отвѣшивать поклоны въ поясъ богачу, какъ извѣстно любившему почетъ.

— Зачѣмъ, бишь, тебя Меркулычъ-то прислалъ? ласково спросилъ его Демидовъ.

— За Коржавинымъ Василіемъ Никитичемъ, отвѣтилъ тотъ, еще ниже кланяясь.

— А почемъ хозяинъ твой знаеть, что у меня онъ?

— Да наши парни видали, какъ ваша милость изволила кататься съ имъ.

— Такъ я поѣду, отозвался Коржавинъ.

— Какъ хочешь… Да гдѣжь тебя искать-то будетъ?

— Гдѣ!? Коли не у Щукиныхъ, такъ къ тебѣ ворочусь.

— Смотри же, молодецъ, поди-ка сюда! запустивъ руку въ карманъ широкихъ шароваровъ и гремя серебромъ, заботливо наказывалъ Демидовъ: — вотъ тебѣ крестовикъ на гулянку, а коли доставишь его опять ко мнѣ цѣла и невредима — еще столько же получишь…

— Не извольте сумнѣваться, еще разъ откланиваясь и пятясь къ дверямъ говорилъ награжденный кучеръ; а за нимъ, обнявшись по братски и чмокнувшись съ хозяиномъ на прощанье, послѣдовалъ и нашъ знакомецъ.

Демидовъ смотрѣлъ въ открытое окно, какъ усадили Коржавина въ извѣстный намъ фаэтонъ Щукиныхъ, и усердный кучеръ погналъ свою сытую лошадку въ лѣвую сторону.

Переѣздъ былъ недологъ. Ѣхать впрочемъ приходилось тихо, потому что народъ на улицахъ кишма кишилъ, а на Аничковомь мосту стоялъ патруль. Слѣдуя по Прешпективой отъ оранжерей Аничковскихъ, лошадка своротила влѣво на нынѣшнюю Садовую, гдѣ, за строеніемъ Разумовскаго, возвышалось новое зданіе, домъ канцлера Воронцова, несовсѣмъ впрочемъ оконченный. Между палатами пышнаго вельможи и Чернышевскимъ, переулкомъ стоялъ пустырь, поросшій мхомъ и кустарникомъ. Завернувъ въ переулокъ, лицомъ къ пустырю, красовались небольшіе новенькіе еще хоромы въ одно жилье съ зелеными ставнями. Ворота, покрашенныя красной краской, носили на себѣ еще свѣжіе слѣды яркаго малеванья въ современномъ вкусѣ, отличавшемся какъ извѣстно пестрымъ узоромъ раскрашиванья, чистыми колерами, что было верхомъ роскоши. Каждая калевка обведена была особою краской, а все въ цѣломъ представляло довольно нарядный видъ. Открытыя окна завѣшены были кисейными занавѣсками; за ними въ полусвѣтѣ бѣлой іюньской ночи можно было замѣтить огни на столѣ въ главной горницѣ, изъ которой неслись звуки оживленнаго разговора.

Прибытія Коржавина кажется не замѣтили — и онъ, никѣмъ не опрошенный, какъ бы въ расплохъ очутился посреди компаніи. Первая увидала его хозяйка, а на возгласъ ея: «Вотъ и Василій Никитичъ!» кто-то сидѣвшій къ нему задомъ — быстро обернулся и бросился ему на шею.

Нѣсколько мгновеній прошли въ этихъ нѣмыхъ изліяніяхъ чувства. Василій Никитичъ первый пришелъ въ себя — и какъ бы утомившись или просто подъ вѣяніемъ какого-то холодка, опустилъ лежавшаго у него въ объятіяхъ на стулъ, проговоривъ: "Фу, чуть не задушилъ, прости Господи! насилу узналъ тебя!..

Это былъ младшій братъ, который дѣйствительно настолько перемѣнился за двѣнадцать лѣтъ, протекшихъ отъ ихъ послѣдняго свиданія, что положительно сталъ на себя не похожъ. Ему было съ небольшимъ тридцать лѣтъ, но не только высокій лобъ его былъ совершенно обнаженъ, а и на всей головѣ оставалось лишь нѣсколько жиденькихъ прядокъ за ушами вродѣ косичекъ. Исхудавшее морщинистое лицо его подернулось старческой мертвенностью. Глаза, совсѣмъ впалые, глядѣли нѣсколько принужденно, точно ихъ безпокоилъ огонь отъ свѣчей. Одѣтъ былъ Ерофей Никитичъ чрезвычайно бѣдно, хотя опрятно. Истертый французскій кафтанъ, давно потерявъ свой первоначальный цвѣтъ, теперь представлялъ даже знатоку въ матеріяхъ загадку — изъ чего онъ сшитъ. На исхудалой шеѣ мотались остатки кружевного шейнаго платка, сквозь прорванные узоры котораго виднѣлось изношенное бѣлье, которое впрочемъ нельзя было упрекнуть въ нечистотѣ. Ростомъ Ерофей былъ невысокъ, сложенъ вообще недурно, но такъ исхудалъ, что кафтанъ съ плечь спускался въ безчисленныхъ складкахъ, какъ бы вздернутый на вѣшалку.

Эготь остовъ человѣческій, предъ появленіемъ брата такъ растрогавшимъ его, повѣствовалъ пронзительнымъ надорваннымъ голосомъ что-то повидимому сильно его интересовавшее. Судя по усиленной быстротѣ размашистыхъ движеній которыми разсказчикъ сопровождалъ свою рѣчь, онъ уже вошелъ въ паѳосъ, а объятія и выказанная братомъ холодность до того его ошеломили, что онъ уже болѣе не произносилъ ни слова, видимо недовольный и собою и едвали не всей компаніей. Онъ былъ страшно самолюбивъ. Начавъ учиться уже взрослымъ и пріобрѣтя по времени довольно обширныя знанія, онъ вообще былъ раздраженъ неудачами при устройствѣ блестящей карьеры, которая видимо ускользала отъ него. Неуспѣвъ прицѣпиться къ колесу фортуны заграницею, онъ мечталъ, что любезные соотечественники, при первомъ появленіи его, должны пасть ко прахъ предъ такой знаменитостью; но, благодаря добротѣ Бехтѣева, пріѣхавъ съ этимъ дипломатомъ въ Петербургъ, еще разъ жестоко разочаровался. Ему, какъ оказывалось, не представилось даже возможности получить мѣсто секретаря въ какой либо коллегіи, когда случалось выписывали на такія должности ничѣмъ не заявившихъ себя иностранцевъ.