Первобытное состояние (Кротков) — ДО

ПЕРВОБЫТНОЕ СОСТОЯНІЕ.

(Изъ записокъ провинціальнаго адвоката).

I. Рекрутскій наборъ начался.

Въ это время, въ теченіи цѣлаго мѣсяца, наши уѣздные города принимаютъ какой-то особенный, печально-оживленный видъ. И много на улицахъ крестьянскаго люду видно, суеты-то пожалуй еще больше, чѣмъ въ иной базаръ, а присмотритесь попристальнѣй къ этому люду, приглядитесь къ этой суетѣ, и вы увидите на лицахъ встрѣчныхъ и поперечныхъ не то озабоченность, не то уныніе: вамъ попадаются то заплаканныя лица деревенскихъ женщинъ, то понурыя лица крестьянъ. Здѣсь вы слышите плачъ и рыданіе, тамъ вопли и причитанія, иногда заглушаемыя отчаянной игрой на гармоніи.

Грустныя лица. Грустныя сцены.

— Ми-и-лень-кій ты-ы нашъ, го-о-луб-чикъ!.. Ко-орми-лецъ ты-ы нашъ, на ка-а-во ты насъ покида-а-а-аешь! слышатся въ одной стоящей среди улицы крестьянской толпѣ причитанія въ нѣсколько голосовъ особымъ, заунывнымъ, надрывающимъ душу напѣвомъ. Щеголевато одѣтый «голубчикъ», молодой парень лѣтъ двадцати пяти, стоитъ посреди этой воющей толпы, весь разубранный красными кумачными платками, и отчетливо отхватываетъ на гармоніи «русскую». Къ нему на плечо припала женщина съ лицомъ, совсѣмъ опухшимъ отъ слезъ, быть можетъ, его жена, и голосила громче всѣхъ. А «голубчикъ-кормилецъ» стоитъ себѣ съ закрытыми глазами, и то и дѣло движеніями правой руки сдавливаетъ и растягиваетъ мѣхи дорогой, съ виду еще новой, но уже сильно охрипшей тульской гармоніи. Зачѣмъ онъ закрылъ глаза — не знаю: быть можетъ, чтобы не видѣть плачущей и голосившей женщины. Потому только, что онъ съ особеннымъ азартомъ «отмачивалъ» на гармоніи свою музыку, можно было догадаться, что ему не по себѣ.

— Ро-оди-мень-кій ты-ы нашъ, ро-однень-кій ты-ы на-ашъ!.. Оставля-а-аешь ты-ы на-асъ го-о-о-орьки-ихъ си-иротъ! доносится изъ другой, болѣе густой толпы. Въ этой толпѣ ревѣли дѣти.

А тутъ же о-бокъ, рядомъ съ этою группою воющихъ и причитающихъ бабъ, «толчется» на снѣгу новобранецъ, какъ это можно замѣтить по его коротко остриженному затылку. На него, какъ на «принятого», всѣ обращаютъ вниманіе, смотрятъ, указываютъ. Онъ это сознаетъ и старается показать свою удаль. Заломивши шапку за ухо, уперши «руки въ боки», онъ задаетъ посреди улицы выпляску, подпрыгиваетъ и подскакиваетъ, отбивая «такту» задками сапоговъ.

— Эхъ ты жисть моя нелегкая!.. осипшимъ съ перепоя голосомъ оретъ онъ, вдругъ останавливаясь, какъ вкопаный.

Такія сцены горькаго горя и горькаго веселья попадались во время набора на каждомъ шагу и всегда производили на меня невыразимо тяжелое впечатлѣніе.

Наши Z-скіе купцы, изъятые въ то время по закону отъ «натуральной» рекрутской повинности, съ удовольствіемъ, бывало, смотрѣли на всѣ эти сцены, служившія имъ развлеченіемъ среди скучнаго однообразія провинціальной жизни.

— Ишь какъ «ихъ» разбираетъ! замѣтилъ стоявшій около меня краснорядецъ. Онъ только-что бросилъ гонять кубарь. Это мирное занятіе было постояннымъ развлеченіемъ въ теченіе цѣлой зимы всего торгующаго люда города Z отъ мала до велика.

— И чего ревутъ бѣлугой! замѣтилъ въ свою очередь другой, съ кнутикомъ въ рукѣ, которымъ онъ только-что передъ этимъ настегивалъ кубарь. — Не навѣкъ вѣдь прощаются!

— Гляди: все больше притворство.

— А ты думаешь какъ? Извѣстно — притворство! Поди-кось пореви-ка на морозѣ-то по заправдашнему! Тебѣ всю рожу раздеретъ!

— У этихъ бабъ порядокъ такой, что безъ слёзъ нельзя!

Въ то время о всеобщей воинской повинности ходили только слухи. Воображали ли эти коммерсанты, что съ небольшимъ черезъ годъ, они сами будутъ, какъ шальные, рыскать по уѣзду, разыскивая для своихъ птенцовъ рекрутскія квитанціи, чтобы унять горючія слезы своихъ «бабъ»?

Въ время набора ко мнѣ, бывало, каждый день приходили крестьяне съ дѣлами «по некрутству», «на счетъ некрутскаго вочереду», да я пересталъ за нихъ браться съ тѣхъ поръ, какъ по опыту узналъ, что выигрышъ всѣхъ этихъ рекрутскихъ дѣлъ зависѣлъ исключительно отъ состоятельности просителей, а не отъ законности ихъ правъ. Адвокатура по рекрутскимъ дѣламъ составляла прерогативу письмоводителей мировыхъ посредниковъ, уѣзднаго мирового съѣзда и рекрутскаго присутствія, потому что чрезъ руки этихъ господъ проходили всѣ рекрутскія дѣла. Къ адвокату шелъ только тотъ, кто проигралъ у этихъ господъ.

Съ семи часовъ утра, еще при огнѣ, у меня уже открытъ пріемъ просителей. Крестьяне всегда являются къ адвокату чуть ли не до свѣту, «чтобы пораньше управиться съ дѣлами».

Народу пришло на этотъ разъ человѣкъ съ десять. Между посѣтителями замѣчаю нѣсколькихъ бабъ съ сильно заплаканными глазами.

— Что вамъ, голубушка, угодно? обращаюсь я къ одной изъ нихъ, старушкѣ лѣтъ шестидесяти.

— Незаконно сдали! выговорила сна и залилась горючими слезами.

— Кого-жъ это у васъ незаконно сдали? Разскажите-ка! стараюсь я быть съ нею какъ можно поласковѣе.

— Сынка у меня отдали безъ череду!.. Видишь ты: въ нашемъ обчествѣ есть старшія семьи 26 и 29 лѣта, съ уходящими, значитъ, годами, да старшій-то старшинѣ зятемъ доводится. Ну, вотъ старшина-то и залёгъ за него… за свово-то! А мово, видишь ты, и младшаго лѣтами поставилъ на кругъ!

Старуха разревѣлась не на шутку. Насилу успокоилъ.

— Ну, поставили мово сынка на кругъ, а старшее семейство остается дома! начала она снова свой разсказъ, все еще всхлипывая. — А у меня мужъ не въ полномъ разумѣ. Сбирала я обчество… Предъясняла я: незаконно мово сынка вы ставите! Съ нашей стороны обществу угощеніе, а съ тыё стороны — вдвое! Съ нашей стороны полведра, со старшиновой стороны — цѣлое ведро! Ну, цѣлый день и воловодились, цѣлый день били-били — ничего не выбили! Перепились всѣ въ лёжку! На другой день собрались опять. Съ нашей стороны угощеніе, съ тыё стороны вдвое! опять цѣлый день воловодились, ни на чемъ не рѣшили, перепились полнымъ сходомъ въ лёжку. На третій день собрались опять. Старшина и застращалъ ихъ: «оштрафую, гыртъ, всѣхъ, если вы не дадите мнѣ некрута». Обчество ему въ отвѣтъ и держитъ рѣчь, что «какъ ты хочь, а ёнъ, зятёкъ-то твой, на ставку идти должонъ!» Обчество, грѣхъ напрасно сказать, по-божески разсудило. Отъ насъ угощеніе, съ тыё стороны опять вдвое — ну, силъ нашихъ противъ нихъ и не хватило! Ну, били, били, да пьяные всѣ по старшинову приказу и сдѣлали, ослушаться его не посмѣли и сдали мово сынка-то, а старшее, вишь ты, семейство осталось. Писарь волостной тутъ сейчасъ живой рукой приговоръ скомандовалъ. Пьяные и подписывались. Ихнее семейство-то, вишь ты, отходчее, а наше младшее. Вотъ обчество-то потомъ ужь, когда хмѣль-то прошелъ, и зажалили меня: «выдадимъ, говорятъ, тебѣ приговоръ, что незаконно твово сынка сдали». Старики-то, все обчество, согласны выдать приговоръ, а староста, вишь ты, печатки не прикладаетъ, потому ему старшиновъ-то зять крестникомъ доводится. Выходили мы и на волость. На волости дали намъ приговоръ, что незаконно сдаденъ сынокъ-то нашъ. Ну, хорошо. Качнулись мы къ мировому къ посреднику; ёнъ и говоритъ: «выходи, говоритъ, старуха, на мировой съѣздъ!» Ну, были мы и на мировомъ съѣздѣ, на посредницкомъ, а словъ нашихъ тамъ и нѣту-ти, потому посредникъ съ писаремъ своимъ сдѣлали наше прошеніе по своему, какъ имъ хотѣлось, въ старшинову пользу, потому что посредницкій писарь взялъ съ тыё стороны хорошіе задатки, а нашихъ рѣчей ужь и не принимаютъ. А посредникъ-то съ писаремъ все одно, вмѣстёкъ они. Онъ самъ, писарь-то, признавался, когда наѣзжалъ къ намъ въ волостную. Со старшиною поздоровался и ушелъ въ его коморку, а выходитъ оттель и говоритъ: «Какъ, говоритъ, я сказалъ, такъ и будетъ; что я, что посредникъ — все одно, потому мы съ нимъ вмѣстѣ дѣла рѣшаемъ!» Ну, такъ оно и вышло: стёрли мое прошеніе. Выходила я на мировой съѣздъ, а нашихъ словъ тамъ и нѣту, что мы на бумагу списали, да на бумагѣ подавали. Стала я рѣчью говорить: «Почему, говорю, нашихъ рѣчей, нашихъ словъ нѣту, которыя, говорю, мы писали законно, что и какъ было, и по какому основательству мово сынка сдали, когда мой старикъ не способенъ, не совсѣмъ съ умомъ, и что ихнее семейство старшее, отходчее, а наше семейство младчее»? Все это я рѣчью проговорила. Ну, посредники-то слушаютъ, слушаютъ меня, а прошенья моего нѣтъ, какъ нѣтъ, а на рѣчахъ словъ моихъ не принимаютъ! Спиши, говорятъ, ихъ сначала на бумагу, да и додавай. А я ужь подала, да только прошенье-то мое стёрто, а прошенье старшинова зятя вычитывали, что старшиновъ зять-то подавалъ, что быдто волость незаконно его въ некрута назначило, а мово сынка ослобонили. И что вѣдь прописано въ тыёмъ прошеніи-то, въ старшиновомъ-то? И прописано тамъ, что большому-то старшинову зятю-то 27 лѣтъ, а второму 24 года! Года-то и невѣрны, на два годика каждому поубавили. А нашихъ вѣрныхъ словъ и нѣту, которыя мы на бумагѣ показывали. Ну, значитъ, мировой съѣздъ не сталъ насъ на рѣчахъ судить, и нѣту словамъ нашимъ вѣры. Велѣли лишь взять скопію, а нынче сынка-то мово совсѣмъ на ставку ведутъ.

И она снова заплакала, заголосила такъ, что я принужденъ былъ даже «возвысить» голосъ. Попритихла.

— Пошла я на мировой свѣздъ за скопіей-то, а секретарь не выдаетъ. На что, говоритъ, тебѣ скопія, коли твово сынка все равно теперь въ солдаты возьмутъ? Въ губернію подать, скоро ли оттуда твое прошеніе оборотится, а сынокъ твой служи, да служи!.. Секлетарь-то кумъ старшинѣ и большой ему пріятель. Наѣзжалъ изъ губерніи полковникъ, что за некрутами вотъ назначенъ смотрѣть — ну, подходила я къ нему, стала было рѣчью свою обиду предъяснять, а ёнъ велѣлъ подать ему прошеніе! — «Сынка, говоритъ, твово, коли незаконно сдаденъ, приходится вернуть, ну, такъ ты подавай въ губерню и возьми ты съ обсужденья твоего скопіи», а мнѣ скопіи-то и не выдаютъ! Такъ я полковника и упустила. Ходила, ходила я къ секлетарю-то, къ куму-то старшинову за скопіей, а онъ смѣется! — «Не выдамъ, говоритъ, я теперь тебѣ скопіи, потому тебѣ еще тридцать дёнъ сроку! Тогда выдамъ я тебѣ скопіи, когда твово сынка далёко угонятъ»!..

Старуха разревѣлась опять.

— Тогда добрые люди посовѣтывали мнѣ сказать ему съ угрозами, что дескать стану я жаловаться прокурору, если ёнъ не выдастъ! Ну, вчера и выдалъ! Ужь очень осерчавши былъ! Поздно выдалъ-то. Присутствіе-то ужь прикрыли и подавать я вчера упоздала, а нынче, вишь, на ставку. Охъ ты головонька моя горькая!

Опять слезы, горючія слезы.

— Отъ меня-то, матушка, вамъ что же именно угодно? спрашиваю.

— Наставь на умъ стараго человѣка! Не можешь ли ты постараться, сынка мово схлопотать, чтобы его вернули?

— Извольте, я напишу вамъ жалобу въ Губернское по крестьянскимъ дѣламъ присутствіе, если найду, что рѣшеніе здѣшняго съѣзда неправильно. Ничего съ васъ не возьму!

Старуха посмотрѣла на меня съ недовѣріемъ.

— Какъ это, батюшка? Я и въ толкъ не возьму. Ты-жъ положи, что съ насъ за хлопоты-то!

— Вы разсказывали мнѣ, что вы небогаты, а съ бѣдныхъ я ничего не беру.

— Кабы были богаты, такъ насъ и не «тушили» бы, а то бѣдныхъ-то, вишь, и тушатъ!

— Вотъ я и не хочу васъ «тушить»!

— Нѣтъ, ты мнѣ дѣло говори! Ты напиши мнѣ получше, я тебѣ копеечекъ тридцать дамъ, а помозголовнѣй напишешь, я еще прибавлю.

— Вы скажите прежде всего, чѣмъ можете доказать, что ваше семейство младшее? Есть у васъ ревизская сказка?

— Чѣмъ доказать? Оно, вишь ты, младчее и есть, вѣрное слово я тебѣ говорю, что младчее! А это старшиновъ-то зять отъ священника выправилъ себѣ такой листочикъ, что ему на два года лѣтъ стало меньше. Незаконно ему священникъ этотъ листочекъ выдалъ, не въ правилахъ былъ. Мнѣ самъ нашъ дьячекъ сказывалъ, что священникъ красную бумажку за это съ него взялъ. Ну, вишь ты, и я къ священнику сунулась, а ёнъ и говоритъ: «давай десять рублей, я тебѣ настоящую бумагу дамъ», а то старшинову зятю не настоящая родильная бумага-то выдана, а, вишь ты, съ исповѣдальныхъ дѣлъ скопія снята и выдана, а тамъ фальша-то и есть, тамъ ему на два года лѣтъ меньше показано. Прибавлю тебѣ двугривенный, напиши ты мнѣ все это по порядку.

— Вы еще не брали отъ священника этой настоящей бумаги?

— А гдѣ-жъ мнѣ денегъ-то было взять! съ сердцемъ отвѣтила старуха. Подико-ся! Десять цалковыхъ проситъ, а у меня всего-то можетъ быть и имущества на пятнадцать не найдешь. Да нѣтъ, не найдешь! Одну корову буренькую обчеству на угощеньи, на водкѣ, по просту сказать, пропоила! Другая коровка, пеструшкой звали, туда-сюда на разные расходы пошла. Лошадка жиду въ залогъ еще съ осени подложена! Остается у меня таперча одинъ годовалый теленокъ всего и капиталу. Все думала, что сынокъ-то останется, ну, и заживетъ мамкины расходы, а его, вишь ты, на ставку сегодня берутъ. Надо будетъ ему и на дорожку деньжонокъ дать, какъ его угонятъ, разрыдалась опять старуха. — Нельзя ли ужь такъ, безъ поповой бумаги прошеньице-то написать? Семь гривенъ я тебѣ, такъ и быть, ужь дамъ, не пожалѣю!

— Нѣтъ нельзя! Къ жалобѣ надобно приложить доказательство, что ваше дѣло правое, а для этого необходимо получить изъ духовной консисторіи метрики. Выдайте мнѣ довѣренность; я вамъ достану эти бумаги и подамъ жалобу на здѣшній мировой съѣздъ! предложилъ я старухѣ.

— А много-ль ты съ меня положишь? спросила она. — Многого ты не запрашивай, а говори настоящую цѣну.

— Ничего я съ васъ не возьму.

— Смѣешься надо мной, старухой. А ты во что мнѣ сдѣлай и я тебя совторительно ублаготворю! Сегодня сынка-то вѣдь на ставку поведутъ, такъ нельзя ли тебѣ постараться прошеньице написать, чтобы погодили брать, пока изъ губерніи бумаги придутъ. Четыре двугривенныхъ съ меня ты ужь, Богъ съ тобой, получи!

— Прошеніе безъ приложенія доказательствъ правильности вашего ходатайства останется безъ послѣдствій, а сынка вашего все равно на ставку возьмутъ! Рѣшенія мирового съѣзда немедленно приводятся въ исполненіе. Если губернское присутствіе уважитъ вашу жалобу и отмѣнитъ рѣшеніе съѣзда, то вашего сынка вернутъ. Мнѣ васъ очень жаль, и я, повторяю вамъ, ничего съ васъ не возьму…

— Ну, что пустое болтать: ничего не возьму, да задаромъ! Нѣшто въ наборъ кто что задаромъ мужичку дѣлаетъ! Вижу, что отъ тебя добра мнѣ будетъ мало, пойти другого кого поискать… А то «задаромъ!»

До чего, подумаешь, пріученъ этотъ народъ къ тому, чтобы съ него «брали»: не вѣритъ, чтобъ можно было для него что-либо доброе сдѣлать задаромъ.

— Нетолько не смѣюсь я надъ вами, а напротивъ того очень сочувствую вашему горю и отъ всего сердца готовъ помочь вамъ, стараюсь я объяснить старухѣ. — Я вамъ сказалъ уже, что я съ бѣдныхъ не беру!

— Пойти къ другому!

Повернулась и ушла. Попробовалъ я было вернуть ее, сказавши въ догонку, что готовъ составить ей за предложенную цѣну прошеніе сейчасъ же, не согласилась и ушла.

— Нашъ братъ мужикъ тогда только и понимаетъ, что дѣло по ёмъ будетъ, коли карманомъ своимъ отдуется! замѣтилъ въ слухъ одинъ изъ крестьянъ, стоявшихъ тутъ же въ толпѣ просителей.

— А у васъ какое дѣло? спросилъ я у этого мужичка.

— А все одна пѣсня! Прошлаго года братъ мой былъ незаконно сдаденъ. Я обжаловался въ губернію, цѣлый годъ бумаги ходили. Ну, теперь его вернуть хотятъ, другого настоящаго некрута замѣсто его назначили, а обчество-то наше и не хотятъ его вернуть, и сдѣлали приговоръ, чтобы онъ оставался на своемъ мѣстѣ, ну, а мнѣ это очень даже обидно, потому что мнѣ это дороже двухъ сотъ рублей стоитъ, и не знаю я, откуда мнѣ вернуть свои утиры.

— Я васъ плохо понимаю. Объяснитесь поподробнѣе.

— Да, слышите вы, обчество-то наше и старшина вознегодовали на него, зачѣмъ онъ ворочается, и 200 рублей съ нихъ убытковъ своихъ требуетъ по бумагѣ, которая изъ полку прислана. Вотъ и поставили его опять на очередь, подъ зачетъ, значитъ, обчества-то. Ему-бы, слышите вы, совсѣмъ вернуться надо, а его опять туды же въ службу пхаютъ! А некрутское присутствіе приняло отъ обчества приговоръ, чтобы, слышите вы, зачислить его некрутомъ на нынѣшній годъ! Такъ вотъ я и прошу таперча обжаловать это дѣло, и нужно мнѣ знать, съ кого и гдѣ мнѣ свои убытки да утиры сыскать! Я ужъ къ секлетарю съѣздовскому толкался: «хорошо, говоритъ, я положу резолюцыю, подавай жалобу, приноси четвертную бумажку!..» Это, ничего еще не видя, къ прежнимъ двумъ стамъ-то прибавка. Ну, вотъ одинъ тутъ человѣкъ написалъ мнѣ жалобу, я и принесъ ее вашей милости показать, такъ ли, все ли по порядку!.. Къ тому же боюсь я секлетарю деньги дать: онъ всѣмъ старшинамъ кумъ, и нашему то же, и большой руки ему пріятель. Тутъ вотъ и бумага, что изъ полку прислана. Извольте-ка посмотрѣть.

Присланная изъ полка бумага представляла собою «отношеніе» командира X—скаго пѣхотнаго полка въ наше Z—ское уѣздное рекрутское присутствіе и содержала въ себѣ слѣдующее:

«Подлежащій обращенію въ первобытное состояніе на основаніи отзыва означеннаго рекрутскаго присутствія за № 699, какъ неправильно сданый въ рекруты, рядовой Иванъ Ивановъ объявилъ, что онъ хотя и не въ очередь, т. е., прежде времени назначенъ въ рекруты, но, желая освободить себя отъ рекрутства замѣною вмѣсто себя наемщика, предъявилъ вмѣсто себя наемщика Петра Миронова, который въ Бурминскомъ волостномъ правленіи протокольнымъ опредѣленіемъ признанъ годнымъ къ военной службѣ, а потому имъ, Иваномъ Ивановымъ, были удержаны на охотника Миронова 212 руб., но волостной старшина, при сдачѣ означеннаго Миронова, вопреки даннаго имъ старшиною приговора, заявилъ о судимости означеннаго Миронова, чрезъ что его, Миронова, не приняли въ рекруты, и въ солдаты пошелъ самъ Иванъ Ивановъ, понеся такимъ образомъ по винѣ старшины убытку 212 руб.».

Пока я читалъ эту бумагу вслухъ, въ толпѣ шелъ свой разговоръ.

— Ишь ты вѣдь! Енъ служитъ, а его же и ставятъ.

— Да, вотъ ты и поди!

— Старшина шибко на меня насѣлъ да налегъ, ну, обчество ему уваженіе! слышны были объясненія очереднаго просителя.

«Вслѣдствіе сего, говорилось далѣе въ бумагѣ: — опасаясь вторично подвергнуться подъ неправильныя дѣйствія волостного старшины и быть сданнымъ вторично въ рекруты, рядовой Иванъ Ивановъ изъявилъ желаніе, чтобы, если не избавятъ его навсегда отъ военной службы, то чтобы не потерять годъ прослуженной службы — остаться на службѣ или поступить въ качествѣ замѣстителя. Нанесенныя же его семейству убытки 212 руб. сер. взыскать съ виновнаго.

„Сообщая заявленіе рядоваго Ивана Иванова, имѣю честь просить увѣдомить меня, надлежитъ ли освободить его навсегда отъ службы, уволивъ его по отзыву за № 699 въ первобытное состояніе, такъ какъ на этихъ только условіяхъ онъ желаетъ воспользоваться увольненіемъ, если же на случай востребованія онъ будетъ вторично сданъ въ свою очередь въ рекруты, то въ такомъ случаѣ желаетъ остаться теперь же на службѣ, а о взысканіи съ виновныхъ 212 руб. сдѣлать распоряженіе, о чемъ и увѣдомить меня для объявленія по принадлежности“.

Суть дѣла заключалась слѣдовательно въ томъ, что Иванъ Ивановъ нанялъ охотника, котораго, впрочемъ, по особымъ причинамъ, поставить ему не пришлось, отъ чего онъ потерпѣлъ убытку 212 рублей, истраченныхъ на наемъ и угощеніе охотника и на расходы „по начальству“. Будучи самъ сданъ въ рекруты и притомъ сданъ неправильно, онъ подлежалъ возвращенію въ первобытное состояніе.

Послѣдняя фраза поставила меня въ нѣкоторый тупикъ. Что слѣдовало подъ симъ названіемъ подразумѣвать? Очевидно подъ первобытнымъ состояніемъ разумѣлось то состояніе, изъ котораго Ивановъ поступилъ на службу, то-есть состояніе крестьянства. И вотъ возвратиться въ это-то состояніе, стать попрежнему „мужикомъ“ и желалъ Ивановъ, съ тѣмъ только условіемъ, чтобы уже никогда больше изъ этого состоянія не выходить. Если же сельское общество, къ которому онъ принадлежалъ, благоволитъ снова исключить его изъ первобытнаго состоянія, сдѣлать рекрутомъ, то по весьма естественному разсчету, не желая терять года прослуженной службы, онъ рѣшался остаться въ этомъ новомъ состояніи, а за понесенные имъ отъ „сего“ убытки просилъ о взысканіи съ виновныхъ 212 рублей серебромъ.

Я просмотрѣлъ также и просьбу просителя въ съѣздъ мировыхъ посредниковъ, и очень жалѣю, что не оставилъ у себя съ нея копіи.

Просьба эта содержала въ себѣ жалобу на неправильныя, по мнѣнію жалобщика, дѣйствія въ этомъ дѣлѣ волостного старшины, скрывшаго будто-бы судимость наемщика Петра Миронова отъ нанимателей, и подробное исчисленіе убытковъ на сумму 212 руб. Въ числѣ этихъ убытковъ стояли слѣдующіе расходы: „дадено старшинѣ 25 руб., дадено наемщику 100 руб., дадено посредницкому письмоводителю Василію Петровичу Подлецкому 26 руб., пропоено обществу на водкѣ и разномъ прочемъ угощеніи 12 руб., со старшиною пропито 16 руб. 60 коп.“.

— Такъ ли оно написано, наше прошеньице-то?

Право разсмотрѣть эту жалобу безспорно принадлежало съѣзду мировыхъ посредниковъ, куда эта жалоба и была адресована. Обязанность доказать преступность дѣйствій волостного старшины и цифру понесенныхъ отъ того убытковъ лежала на подателѣ. Я указалъ просителю на полнѣйшее отсутствіе этихъ доказательствъ съ его стороны.

— Наши убытки очень даже явственные! возразилъ онъ мнѣ на мое замѣчаніе. — Оно конечно, мы, когда платили, росписокъ ни съ кого не брали, а всякій въ волости знаетъ, что точно мы шибко потратились и всего нашего крестьянскаго средства рѣшились. Три коровы да лошадь продали, да домъ одному мужичку подложили подъ залогъ, въ волостномъ правленіи у своего же старшины условіе дѣлали. Вотъ они всѣ и 212 рублей. А куда они дѣвались?

— Вамъ не присудятъ этихъ убытковъ…

— Какъ Богу угодно! перебилъ онъ меня. — Вся волость про мои убытки знаетъ. Всего крестьянства лишился!

Онъ ушелъ. Я крѣпко сомнѣваюсь, чтобы онъ когда нибудь получилъ хотя грошъ изъ затраченныхъ имъ денегъ. И не въ томъ дѣло. Документъ, приведенный мною выше, разъяснялъ мнѣ многое. Во-первыхъ изъ него явствовало, что крестьянское состояніе признается „первобытнымъ“. Впослѣдствіи, при большемъ знакомствѣ съ рекрутскими дѣлами, я очень часто встрѣчалъ „первобытное состояніе“ въ бумагахъ по этимъ дѣламъ, такъ какъ это было общеупотребительное „оффиціальное выраженіе“ для опредѣленія того состоянія, въ которое долженъ былъ возвратиться по какимъ бы-то ни было причинамъ неправильно поступившій на военную службу.

— Прими отъ меня рѣчи-то! прервала мои размышленія крестьянка.

— Потрудитесь говорить!

— Не возьмешься ли ты, батюшка, объ насъ постараться? Незаконно сынокъ у меня сдаденъ! Не похлопочешь ли ты мнѣ его назадъ изворотить! Одинъ ёнъ у меня, сынокъ-то, и того взяли! Незаконно взяли!

Старуха заплакала.

— Разскажите, какъ его взяли?

— Постой, матушъ, я предъясню! перебила старуху молодая крестьянка, выходя изъ толпы. У самой тоже на глазахъ слезы.

— Ну, предъясняй хошь ты! она — жонка евоная, что сдали-то сынка-то моего. Невѣстка, значитъ, моя, отрекомендовала мнѣ ее старуха.

— Старшина-то у насъ изъ шельмовъ шельма! Очередныхъ всѣхъ распустилъ по паспортамъ, они и разбѣглись. Денегъ онъ съ нихъ набралъ съ писаремъ-то, и не выговорить! Пришло дѣло къ ставкѣ, некого ставить, а ставить нужно пять человѣкъ! Пять человѣкъ убѣгли, очередные-то, что старшипа-то отпустилъ, ну, и стали ловить, кого попало! Мой-то ѣхалъ съ товаромъ: отъ купца изъ здѣшняго города, въ уѣздъ на кладь взялъ. Его схватили, сани бросили, товаръ бросили, на ставку сволокли, да и сдали! Какъ ни барахтался, а уперли, да и забрили лобъ. Четыре часа на колѣнкахъ я съ нимъ у старшины стояла, просила: только отпусти пожалуйста, потому мы не на очереди, мы къ ставкѣ не принадлежимъ. Куды тебѣ! Послужи, говоритъ, сколько нибудь, послѣ перемѣнимъ! Когда это послѣ-то? Это когда тѣ-то придутъ домой? Какже! Скоро ихъ дождешься!

Обѣ женщины въ слезы. Глядя на нихъ, послышался плачъ и въ толпѣ просителей.

— Мужъ-то мой старъ и хворъ! Сынокъ одинъ кормилецъ всей семьи! Дѣтки-то малыя на кого останутся? Кормить-то ихъ кто-жъ будетъ? Голубчикъ ты нашъ! Горькія мы сироты! голосили просительницы.

— Вернется! Его перемѣнятъ!

Вмѣсто того, чтобы утѣшиться, онѣ еще больше расхныкались. Между тѣмъ изъ толпы выступила еще крестьянка.

— У меня вотъ въ прошломъ годѣ сдали сынка, и забрили ему лобъ безъ череду! Тройники мы, да у насъ въ семьѣ есть послуга, такъ считаемся мы двойниками! Ну, а двойникамъ у насъ череду нѣтъ! Билась, билась я до конца, до послѣдняго дня: ничего не подѣлаешь, хоть ты что хошь! Подержали его мѣсяца три и выслали опять назадъ домой! Залишній что ли онъ оказался, или не почереду, не знаю ужь, почему его вернули, а таперича опять ставятъ, не знаю за что, не хуже вотъ ихъ! указала говорившая на двухъ предыдущихъ просительницъ. — Въ нашемъ обчествѣ есть четверники да пятерники, а они вонъ какъ обдѣлали!

— Что же, батюшка ты нашъ, такъ и не поможешь? пристали ко мнѣ старуха и ея невѣстка, успѣвшія тѣмъ временемъ вдоволь наплакаться.

— Въ настоящее время вамъ трудно и даже вовсе невозможно помочь! Когда розыщутъ тѣхъ, кто стоялъ на очереди, тогда вашъ сынъ, а вашъ мужъ вернется.

— Вотъ намъ и военный пріемщикъ говорилъ, что будутъ тѣхъ искать, кто убѣгъ-то, а когда ихъ найдутъ, то, говоритъ, тебѣ твоего сынка и отдадимъ.

— Ну, вотъ видите ли! Вамъ остается только ждать, пока вашего сынка вернутъ.

— Ужь дай-то Господи поскорѣй! Ну, прости ты насъ, Христа ради!

Ушли.

— А мнѣ-то ты, батюшка, что скажешь? Нельзя ли къ мировому судьѣ мое дѣло перевести! напомнила о себѣ третья крестьянка.

Чтобы знать, правильно или неправильно былъ поставленъ на очередь ея сынъ, нужно было видѣть приговоръ волостного схода, по которому сынъ поставленъ на ставку. Я предложилъ ей достать копію этого приговора и принести ко мнѣ.

— Таскалась я къ старшинѣ, да не выдаетъ онъ мнѣ скопіи-то! Говоритъ, очень я поередницкаго писаря боюсь! Поди принеси мнѣ отъ него росписку, что можно мнѣ выдать „скопію“, а то не выдамъ!.. что ты тутъ будешь дѣлать?

И эта не выдержала и заплакала.

— Все, что я могу для васъ сдѣлать — это написать посреднику прошеніе о томъ, чтобы онъ предписалъ старостѣ выдать копію съ приговора.

— Не въ пользу! Сотретъ все дѣло, сотретъ посредницкій писарь.

— Если такъ, то помочь я вамъ уже никакъ не могу, потому что не знаю, на какомъ основаніи вашего сына ставятъ на очередь.

— Я-жь тебѣ предъясняю, что все нападки одни!

— Это очень можетъ быть, но для того, чтобы доказать, что тутъ однѣ нападки, я долженъ разсмотрѣть, правильно ли составленъ общественый приговоръ, безъ копіи съ котораго не могу написать вамъ жалобу на мировой съѣздъ.

Крестьянка залилась горькими слезами. Крѣпкіе нужно имѣть нервы, чтобы въ теченіи нѣсколькихъ часовъ подъ рядъ терпѣливо выслушивать всѣ эти іереміады.

— Не плачьте, матушка! Сынъ вашъ вернется!

— Нѣтъ, ужь не вернется! Посредницкій писарь сказывалъ, что на этотъ разъ ужь не вырвется, потому подъ очередь подогнался!

— Прослужитъ свое время и вернется къ вамъ въ первобытное состояніе!

— Вернется-то вернется, да вернется-то не нашъ!

— Какъ это такъ „не вашъ“? спросилъ я.

— А такъ: не нашъ и не нашъ! По глупому, по моему бабьему разуму, теперича мы при нашей при землѣ деревенской! Какая она ни на есть плохенькая у насъ землица-то, а все она — наша матушка кормилица! Она при насъ, а мы при ней, отъ нея, отъ кормилицы, не отпираемся! А какъ придетъ ёнъ со службы-то, за землю-то и не возмется, онъ на соху-то и не посмотритъ! Другое какое себѣ мастерство подыщетъ, или въ услуженіе куда пойдетъ, а по отцовскому дѣлу не пойдетъ! Отпускные-то нѣшто за землю берутся?

Это было для меня неожиданностью. Я заинтересовался.

— Не все ли для васъ равно, что онъ будетъ кормиться самъ и кормить васъ, обработывая землю или занимаясь какимъ нибудь мастерствомъ, ремесломъ?

— Я тебѣ, батюшка, по своему, по бабьему разуму всего предъяснить не могу, а старые люди сказывали, что человѣку отъ земли отпираться грѣшно, потому безъ земли человѣку жить никакъ нельзя, а онъ какъ вернется-то, на землю-то ужь и глядѣть не станетъ!

Ей было жалко, что сынъ ея выйдетъ изъ „первобытнаго состоянія“.

— Это оно точно что такъ! какъ-то не смѣло заявилъ свое мнѣніе одинъ изъ крестьянъ-посѣтителей.

— Почему же именно „точно такъ?“ обратился я къ этому послѣднему.

— А оно, выходитъ, такъ точно и есть, что, выходитъ, намъ земли жалко! насъ не война страшитъ, а жалко, что работникомъ въ дому однимъ меньше станетъ, а расходу станетъ больше, потому нужно будетъ и тому, кто въ службу пошелъ спосылать. Ну, да это все еще ничего, а вотъ какъ со службы-то онъ вернется, такъ изъ него ты ничего ужь не подѣлаешь: по нашему выходитъ, порченый онъ человѣкъ.

— Какъ это такъ порченый? напротивъ того, вымуштрованный, выправленный, ученый!

— Такъ оно и выходитъ, что выправленный, да порченый! Къ домашнему, выходить, къ семейному дѣлу не привышный! Да ты, батюшка, деревенскаго нашего обстоятельства не знаешь! Женщина-то вотъ эта правду сказала, что отпущенные-то уже къ землѣ старанья не имѣютъ, а все больше они по кабакамъ, въ кабашникахъ сидятъ, или другое какое дѣло найдутъ, а землю вовсе не тянутъ!

— Вы по какому дѣлу? спросилъ я говоруна.

— А вотъ на счетъ этихъ самыхъ дѣловъ.

— Разсказывайте!

— Надо, выходитъ, написать намъ прошеньице, что не причемъ намъ со старухой оставаться. Два у насъ сына-то, а не причемъ оставаться! Одинъ, выходитъ, у насъ убогенькій, самъ себя кормить не можетъ. Ну, вотъ и бѣдно намъ, что другого то берутъ, а онъ одинъ, выходитъ, въ дому работникъ. Мнѣ вотъ 58 лѣтъ, изъ работниковъ я еще не вышелъ, а старъ сталъ, работать не могу, ослабъ совсѣмъ! Общество то, выходитъ, не милосердуется, говоритъ — тройники вы, такъ пусть за вами послуга будетъ, давай здороваго сына на поставку! А какіе мы тройники, когда одинъ кормилецъ и есть, и того суютъ въ сдачу? Больной-то сынъ, выходитъ, калѣкой лежитъ, его и въ работники никто не возьметъ. Кто же дома-то останется? — старый, да убогонькій. Съ податьми-то наплачешься. Коровушку послѣднюю со двора обчествомъ сведутъ!

Куда дѣвался и резонирующій тонъ! „Выходитъ“, что и этотъ, едва дѣло коснулось до первобытнаго состоянія, чуть не въ слёзы.

— Старшина у насъ всему причиной. Вонъ эти женщины-то, что напередъ-то у васъ были, правду сказали, что онъ изъ шельмовъ шельма. Мы съ нимъ одной волости. Старшина-то съ писаремъ поналегли на богачей. Надавали сынкамъ ихъ паспортовъ и пустили на всѣ четыре стороны гулять по бѣлу-свѣту! Имъ бы на ставку нужно идти, а они всѣ распущены. Ну, а законъ не ждетъ, и волость должна свое число выставить! Вотъ и побрали тѣхъ, кто подъ руку попался.

— Какъ это такъ „поналегли“?

— А очень просто: съ кого полсотенки, съ кого и побольше. Намъ это доподлинно извѣстно. На ставку-то ставить некого, а некрутовъ добыть надо! Вотъ они и заставляютъ обчество то перемѣнять очередныхъ, новые приговоры замѣстъ прежнихъ составить. Совсѣмъ, выходитъ, не по закону, а ничего нельзя подѣлать, потому старшина-то съ посредницкимъ писаремъ очень снюхамши, а волостной писарь посредницкому писарю племянникъ. Теперь кого назначатъ, тотъ и ступай! Просто по дорогѣ останавливаютъ, ловятъ! Смѣху подобно, какъ это вонъ парня съ товаромъ-то пристановили! Среди нашей деревни это было какъ разъ около мово двора! — „Стой, кричитъ старшина: — иди на ставку сейчасъ безъ разговору“! Не дали ему и лошади до дому довести: и по-сейчасъ она у нашего деревенскаго старосты сохраняется, пока на нее какое распоряженіе выйдетъ!

Но и этотъ ушелъ отъ меня ни съ чѣмъ, потому-что помочь ему было невозможно.

— Допросите меня напередъ другихъ! Мнѣ долго быть здѣсь нельзя, потому-что я изъ больницы крадучи ушелъ, а время-то вонъ ужь какое: свѣтать стало!

— Вы служите въ больницѣ?

— Нѣтъ, положенъ будто вмѣсто больного! Незаконно меня сдали, такъ вотъ и выстарался я, чтобы, пока будутъ ходить мои бумаги, меня въ больницу положили! Я при прошеніи подавалъ: одно прошеніе на мировой съѣздъ — его стерли; два въ пріемку, тоже стерли, и не могу я себѣ средства никакого найтить! Подавалъ я воинскому начальнику, что изъ губерніи наѣзжалъ, прошеніе и жена моя подавала, да все резонту нѣтъ! Полковникъ то, дай Богъ ему доброе здоровье! и видитъ, что „твое, говоритъ, дѣло правое, ты незаконно сдаденъ“, ну, и записалъ меня въ больницу, пока мои дѣла на пересудку выйдутъ, а всѣ мои дѣла стираетъ посредницкій писарь Подлецкій! Съ подставныхъ беретъ взятки, хоть ты что хошь дѣлай! Совалась ужь и жена съ прошеніями, все не выходитъ, а мнѣ сроку лежать ужь не много осталось, всего одна недѣля, потому полковникъ на двѣ недѣли меня положилъ: старайся, говоритъ, чтобы за это время твои бумаги вышли». Я вотъ и бросился сегодня чуть свѣтъ къ вашей милости, не можете ли вы за меня постараться: завтра вотъ наѣдутъ въ городъ посредники, на съѣздъ соберутся, такъ нужно мнѣ, чтобы мое дѣло попало на чередъ. Полковникъ самъ обѣщалъ мое прошеніе переслать на мировой съѣздъ!

— Вамъ и безпокоиться нечего! Ваше дѣло навѣрное будетъ разсматриваться завтра. Это послѣдній съѣздъ по рекрутскимъ дѣламъ.

— Значитъ, можно быть въ надеждѣ? радостно воскликнулъ мнимый больной. — Ну, прощайте! Таперь меня навѣрное назадъ оборотятъ! Прощайте!