Н. А. Добролюбов в своей переписке

H. А. ДОБРОЛЮБОВЪ ВЪ СВОЕЙ ПЕРЕПИСКѢ.

Матеріалы для біографіи Н. А. Добролюбова, собранные въ 1861—1862 гг., томъ I, Москва, 1890 г.

I.

Ничто такъ не искажаетъ нашихъ представленій о различныхъ историческихъ личностяхъ, ихъ нравственныхъ, а иногда даже и матеріальныхъ портретовъ, какъ стремленіе во что бы то ни стало подогнать ихъ подъ тотъ или другой излюбленный ими самими и всѣми ихъ современниками типъ героя ихъ времени. Извѣстное дѣло, что въ каждую эпоху создается у насъ подобный типъ, и всѣ стараются въ этотъ типъ драпироваться, и всѣхъ стараются въ него драпировать. Такъ, напримѣръ, развѣ Пушкинъ не старался изображать изъ своей особы лорда Байрона во многихъ лирическихъ стихотвореніяхъ своей юности; развѣ зачитывавшаяся имъ современная ему молодежь не представляла его, въ свою очередь, въ его скитаніяхъ по южному берегу Крыма и по горамъ и ауламъ Кавказа чѣмъ-то въ родѣ Чайльдъ-Гарольда. Даже и на многихъ своихъ портретахъ Пушкинъ, въ свою очередь, является не въ натуральномъ своемъ видѣ, а какъ-бы взвинченнымъ и накрахмаленнымъ, въ такой эффектно-романтической позѣ, что каждый, взглянувшій на портретъ, сейчасъ-же, словно по ярлыку на лбу, можетъ понять, что изображенъ не простой смертный, а вдохновенный поэтъ, да еще самаго высокаго полета. Но начните читать письма Пушкина, и вся эта иллюзія тотчасъ-же исчезаетъ: передъ вами является вовсе не страдающій и разочарованный Манфредъ, а добродушнѣйшій русскій человѣкъ, юноша, полный жизни и кипящихъ въ немъ молодыхъ горячихъ силъ, такой веселый, остроумный, такой незлобиво-кроткій: такъ и хочется вамъ встрѣтиться съ нимъ, сойтись и полюбить его всею душою.

По всей вѣроятности, и Лермонтовъ далеко на самомъ дѣлѣ не былъ до такой степени пропитанъ байронизмомъ, какимъ онъ самого себя представляетъ въ своихъ стихотвореніяхъ, и какимъ его многіе считали и до сихъ поръ считаютъ. Болѣе близкое знакомство съ біографическими фактами этого геніальнаго поэта, особенно съ его письмами, конечно, въ свою очередь со временемъ мало по малу раскроетъ намъ совсѣмъ иного человѣка подъ байроническою оболочкою.

Не миновалъ и Добролюбовъ, въ числѣ многихъ своихъ современниковъ, въ свою очередь такого-же подведенія подъ излюбленный современный ему типъ. Героемъ времени въ шестидесятые годы былъ, какъ извѣстно, Базаровъ, дерзкій отрицатель, отвергающій все святое, не признающій никакихъ авторитетовъ, съ высокомѣрнымъ презрѣніемъ смотрящій на старшихъ, какъ на людей отсталыхъ, признающій сапоги выше Шекспира, ожесточенный, мрачный, нечесанный и пр. пр. Что въ Добролюбовѣ многіе современники видѣли подобнаго рода эффектнаго косматаго отрицателя, объ этомъ можно судить по тому, что когда вышли въ свѣтъ «Отцы и дѣти» Тургенева, въ обществѣ долго держалась упорная молва, что Тургеневъ изобразилъ въ своемъ Базаровѣ никого иного, какъ Добролюбова. Хотя Тургеневъ впослѣдствіи разувѣрилъ въ этомъ публику, объявивъ, что Базарова онъ списалъ съ одного знакомаго ему доктора, но самъ онъ въ то же время содѣйствовалъ этой молвѣ, когда послѣ своей размолвки съ Некрасовымъ и редакціей «Современника», пустилъ въ ходъ такое изреченіе, что Добролюбовъ змѣя, и къ тому-же еще не простая, а очковая.

Хотя статья о Добролюбовѣ, помѣщенная послѣ его смерти въ «Современникѣ» 1862 года, и въ которой впервые были сообщены кое-какіе отрывки изъ его дневника, письма и прочіе біографическіе матеріалы, значительно поколебала эту иллюзію, наглядна показавши публикѣ, похожъ-ли былъ Добролюбовъ на Базарова, а тѣмъ болѣе на змѣю, да еще и очковую, но въ то же время нельзя сказать, чтобы и въ этой статьѣ не было нѣкоторой аффектаціи и взвинчиванья. Съ одной стороны, трудно было отнестись къ личности только что угасшаго великаго критика съ полною объективностью, въ виду только что закрывшейся могилы его и горести столь преждевременной и дорогой утраты, а съ другой стороны, и время было слишкомъ горячее: все тогда протестовало, будировало, вставало на дыбы; можно-ли было удержаться отъ того, чтобы не представить Добрблюбова въ нѣкоторомъ родѣ мученикомъ и жертвою. И вотъ если въ упомянутой статьѣ личность Добролюбова не имѣетъ и тѣни чего-либо базаровскаго, тѣмъ не менѣе все-таки замѣтно побужденіе изобразить его въ видѣ ожесточеннаго и озлобленнаго протестанта. Съ этою цѣлью дѣлаются такіе выборки изъ дневника Добролюбова, по которымъ можно заключить, что юношѣ жилось не весело въ родительскомъ домѣ. Въ то время какъ къ матери онъ питалъ самую страстную привязанность, отецъ, священникъ нижегородской Никольской церкви, обремененный большимъ семействомъ, терпя скудость средствъ, былъ холоденъ, суровъ и часто на домочадцахъ вымещалъ тяготы своей жизни. Для доказательства этого приводится отрывокъ изъ дневника Добролюбова, помѣченный 1 января 1859 г.; въ отрывкѣ этомъ мы видимъ, какъ груство встрѣчалъ Добролюбовъ этотъ годъ, какъ три часа жучилъ его отецъ вслѣдствіе того, что у него пропала телка, а сынъ относится къ этой пропажѣ равнодушно и не принимаетъ участія въ поискахъ ея. Мальчикъ долженъ былъ выслушивать укоры въ родѣ того, что «ты негодяй; ты не радѣешь отцу, не смотришь ни за чѣмъ; не любишь и не жалѣешь отца, мучишь меня и не понимаешь того, какъ я тружусь для васъ, не жалѣя ни силъ, ни здоровья. Никакія твои сочиненія тебѣ не помогутъ! Ничего хорошаго изъ тебя не выйдетъ; хило-гнило, хило-гнило; немного въ тебѣ мозгу, а еще умнымъ считаешься!» Къ тому-же приводя въ своемъ дневникѣ всѣ эти попреки, Добролюбовъ замѣчаетъ, что «не въ первый и не въ послѣдній разъ слышалъ онъ эти упреки».

И вотъ многимъ рисуется Добролюбовъ въ видѣ ожесточеннаго борца противъ гнета семейнаго деспотизма, представляется такъ, что когда онъ пріѣхалъ въ Петербургъ и вмѣсто того, чтобы опредѣлиться въ духовную академію, какъ этого желалъ отецъ, опредѣлился въ педагогическій институтъ, онъ какъ-бы сжегъ за собою корабли, и, порвавши семейныя узы, всего себя посвятилъ высокому дѣлу служенія общественному благу. Въ то же время друзья и товарищи Добролюбова въ своихъ воспоминаніяхъ о немъ еще болѣе усугубляютъ образъ ожесточеннаго борца, обрекшаго себя всецѣло на свое призваніе и аскетически отрекшагося отъ всѣхъ радостей жизни. Такъ, ставятъ на видъ, что въ письмахъ къ семинарскимъ товарищамъ изъ Петербурга Добролюбовъ выказывалъ полное пренебреженіе къ красотамъ столицы, за то безъ всякой просьбы со стороны товарищей дѣлился съ ними идеями, какія пріобрѣталъ въ институтѣ. Радонежскій при этомъ сообщаетъ, что Добролюбовъ возмущался, когда онъ начиналъ пѣть веселыя пѣсни, совалъ ему стихи Некрасова и будто единственная пѣсня, которую пѣлъ самъ Добролюбовъ, была «Не слышно шуму городского!» Въ другомъ мѣстѣ тотъ-же Радонежскій говоритъ о своей встрѣчѣ на николаевской желѣзной дорогѣ съ Добролюбовымъ, только что похоронившимъ отца.

— Что новаго у васъ, Николай, въ Нижнемъ? спросилъ Радонежскій.

— Отецъ умеръ, отвѣчалъ Добролюбовъ.

«Въ холодномъ тонѣ отвѣта, замѣчаетъ при этомъ Радонежскій, сказаннаго Добролюбовымъ съ язвительной улыбкой, мнѣ послышалось проклятіе, посланное судьбѣ… Да, онъ смѣялся, сообщая мнѣ эту грустную новость, но такъ смѣялся, что меня покоробило».

Мы не отрицаемъ всѣхъ этихъ фактовъ; не отрицаемъ и того, что въ дѣтскихъ годахъ Добролюбова, въ жизни его въ семьѣ — простой, русской, патріархальной, да къ тому еще стѣсненной матеріальными средствами, не выпадало-бы своихъ непріятностей, тяжелыхъ и мрачныхъ минутъ и цѣлыхъ дней, которые наложили, конечно, свою печать на его характеръ и на всю жизнь; но приглядываясь ближе, мы не видимъ въ этой жизни и слѣда борьбы противъ семейнаго деспотизма. Мы не отрицаемъ въ Добролюбовѣ наклонности къ суровому аскетизму, «ригоризму», какъ тогда называли, который былъ свойственъ большинству молодежи пятидесятыхъ годовъ. Могъ Добролюбовъ отпускать и такія фразы, какія приписываетъ ему Радонежскій, рисуясь героемъ своего времени, совершенно подобно тому, какъ Пушкинъ позировалъ въ чайльдъ-гарольдовскомъ плащѣ, тѣмъ болѣе, что фразы эти относятся ко времени пребыванія Добролюбова на второмъ и третьемъ курсѣ, времени, какъ увидимъ ниже, самомъ бурномъ и романтическомъ въ его жизни. Но это все далеко не исчерпываетъ собою нравственный образъ Добролюбова во всей сути и со всѣхъ сторонъ, въ чемъ мы можемъ убѣдиться, читая письма его, напечатанныя въ увѣсистомъ недавно вышедшемъ томѣ собранія матеріаловъ для его біографіи.

И, дѣйствительно, читая эти письма, мы видимъ совсѣмъ иного Добролюбова, чѣмъ онъ намъ рисовался до сихъ поръ въ тѣхъ скудныхъ матеріалахъ, какіе были изданы въ 1862 году. Все эффектное, все мрачное, будирующее куда-то исчезаетъ изъ нашихъ глазъ, и мы видимъ передъ собою образъ еще болѣе очаровательный и обаятельный, чѣмъ какой мы знали до настоящей минуты. Онъ плѣнителенъ именно своею простотою, полнымъ отсутствіемъ какихъ-бы то ни было эксцентричностей. Передъ нами одинъ изъ тысячи провинціальныхъ юношей, пріѣзжающихъ на послѣднія средства въ Петербургъ учиться. Цѣломудренно чистый, полный такихъ высокихъ и свѣтлыхъ порывовъ къ знанію, къ благу, юноша этотъ обладаетъ въ то же время нѣжною, глубоко-любящею душою; онъ исполненъ тоски по родинѣ, по своимъ близкимъ, къ которымъ онъ такъ привязанъ: каждую свободную минуту посвящаетъ онъ письменнымъ бесѣдамъ съ родными, подробно описывая въ своихъ письмахъ всю свою жизнь; дорожитъ каждою вѣсточкою изъ родной стороны и въ житьѣ-бытьѣ каждаго отдаленнаго родственника принимаетъ самое горячее, искреннее и простодушное участіе. И въ концѣ концовъ оказывается вдругъ, что въ результатѣ всей жизни этого юноши мы видимъ не пожертвованіе семейными интересами общественнымъ, а совершенно наоборотъ: юноша всего себя посвящаетъ семьѣ; если избираетъ писательское поприще, то лишь соображая, что оно лучше способно прокормить его семью, чѣмъ учительство или что-либо иное; онъ изнуряетъ себя чрезмѣрнымъ трудомъ и сходитъ въ преждевременную могилу, руководимый прежде всего и болѣе всего чувствомъ семейнаго долга, необходимостью дать хоть черствый кусокъ хлѣба оставшимся на его рукахъ сиротамъ, нѣжно любимымъ имъ братьямъ и сестрамъ. Судите сами, какъ мало все это похоже на что-либо базаровское, змѣиное и т. п. Мы будемъ очень рады, если намъ удастся возстановить истинный нравственный портретъ Добролюбова, какимъ онъ рисуегся передъ нами въ его письмахъ, очистивъ его отъ всѣхъ иллюзій и афектацій.

II.

Уже въ первыхъ письмахъ вмѣсто отважнаго Базарова, обрывающаго семейныя узы и сжигающаго за собою корабли, мы видимъ нѣжнаго маменькинаго сыночка, только что вылетѣвшаго изъ родимаго гнѣздышка и, конечно, уже снаряженнаго въ путь съ самыми заботливыми попеченіями и опасеніями, проводами и слезами:

«Воображаю, милые мои папаша и мамаша, пишетъ юноша съ дороги, изъ Москвы, съ какимъ мучительнымъ безпокойствомъ смотрѣли вы вслѣдъ удалявшемуся дилижансу, который оторвалъ меня отъ родимаго края. Васъ тревожила не столько горесть разставанья, сколько страхъ грядущихъ непріятностей, которыя могли встрѣтиться со мной на невѣдомомъ пути. Но Богъ, которому молились такъ усердно всѣ мы, и особенно вы, мамаша, милосердый Богъ сохранилъ меня цѣла и невредима».

Снарядивъ въ дальнюю дорогу милаго сынка, заботливая матушка, конечно, ужъ не преминула снабдить его цѣлымъ ворохомъ всякаго рода печеній и вареній, и Добролюбовъ въ томъ же письмѣ считаетъ нужнымъ сообщить: «до самой Москвы мы продовольствовались почти однимъ домашнимъ запасомъ, а чаю, я полагаю, и въ Петербургѣ мнѣ не выпить: ужасающее количество; мятныхъ лепешекъ станетъ на цѣлую вѣчность, по замѣчанію Ивана Гавриловича». Успокоивъ, такимъ образомъ, заботливость своей маменьки, безъ сомнѣнія тревожившейся, хватитъ-ли сынку запасовъ на дорогу и не пришлось-бы ему прохарчиться, Добролюбовъ затѣмъ обращается къ папашѣ, которому тоже знаетъ, чѣмъ угодить; ему онъ сообщаетъ, какъ онъ лазилъ на колокольню Симонова монастыря и ходилъ съ товарищемъ въ Новоспасское принять благословеніе высокопреосвященнаго Филарета: «онъ еще свѣжъ, разсказываетъ Добролюбовъ, — сѣдъ меньше васъ, папаша, но говорить едва можетъ, какъ слѣдуетъ, въ церкви. Я стоялъ отъ него чрезъ три человѣка и едва могъ разслушать нѣкоторыя слова изъ Евангелія, которое онъ читалъ на молебнѣ»…

Изъ Москвы Добролюбову пришлось въ первый разъ въ жизни ѣхать по желѣзной дорогѣ, и онъ высказываетъ во второмъ письмѣ къ родителямъ, уже изъ Петербурга, свои впечатлѣнія, вынесенныя имъ изъ этого пути.

«Въ Нижнемъ, пишетъ онъ, я имѣлъ самое нелѣпое понятіе о вагонѣ и даже нѣсколько удивился, когда ввели меня въ настоящій, а не воображаемый. Я представлялъ себѣ вагонъ просто экипажемъ, хотя и особенной формы, но все-же экипажемъ; а между тѣмъ онъ есть ничто иное, какъ маленькій четвероугольный ящикъ, — настоящій Ноевъ ковчегъ, — состоящій изъ одной большой комнаты, въ которой надѣланы скамейки для пассажировъ».

По пріѣздѣ въ Петербургъ Добролюбовъ первымъ дѣломъ испыталъ непріятность, какой приходится подвергаться многимъ такимъ же неопытнымъ юнымъ провинціаламъ, какимъ былъ онъ: нанялъ извощика въ академію, тотъ и привезъ его въ академію, но не духовную, а художествъ, на Васильевскій островъ. Въ этомъ фактѣ Добролюбовъ впослѣдствіи видѣлъ предзнаменованіе того, что ему суждено учиться не въ духовной академіи, а въ педагогическомъ институтѣ, и выставлялъ его даже въ письмѣ къ родителямъ, какъ указаніе свыше.

Фактъ же перемѣны духовнаго высшаго училища на свѣтское произошелъ слѣдующимъ образомъ: поселившись недалеко отъ академіи въ комнаткѣ за три рубля въ мѣсяцъ, Добролюбовъ познакомился съ нѣкоторыми студентами педагогическаго института, жившими въ той же квартирѣ, и узналъ отъ нихъ, что институтъ сильно нуждается въ воспитанникахъ, вслѣдствіе чего пріемъ туда самый легкій. А такъ какъ экзамены въ институтѣ предшествовали академическимъ, то Добролюбову ничего не стоило сначала держать въ институтѣ, а затѣмъ и въ академіи, и умышленно не выдержать послѣдніе въ тѣхъ видахъ, что въ случаѣ если бы отецъ его подвергся неудовольствію духовнаго начальства, зачѣмъ сынъ его поступилъ въ свѣтское заведеніе, онъ могъ-бы представить начальству уважительную къ тому причину. Поставивъ все это на видъ въ письмѣ отъ 10-го августа, Добролюбовъ присовокупляетъ:

«Но во всякомъ случаѣ я не рѣшусь избрать окончательно мѣсто воспитанія безъ воли вашей, мои милые, дорогіе, безцѣнные папаша и мамаша, которыхъ теперь больше, чѣмъ когда нибудь люблю. Умоляю васъ, рѣшите мое недоумѣніе, выведите меня поскорѣе, если можно, нынѣ, изъ того мучительнаго состоянія, въ которомъ нахожусь теперь… Пока еще можно воротиться мнѣ!..»

Но Добролюбовъ не имѣлъ возможности дождаться разрѣшенія отца, такъ какъ 17 августа былъ назначенъ въ институтѣ первый экзаменъ, а 21 августа, по выдержаніи всѣхъ экзаменовъ, былъ принятъ въ институтъ, и каково-же было его отчаяніе, когда по возвращеніи изъ института онъ получилъ отъ родителей письмо, въ которомъ они не одобряли его поступокъ. Результатомъ этого было письмо его отъ 23 августа, отлично характеризующее его отношеніе къ родителямъ:

«Простите меня, мои милые, родные мои, папаша и мамаша, которыхъ такъ много люблю и почитаю я въ глубинѣ души моей! Простите моему легкомыслію и неопытности! Я не устоялъ въ своемъ послѣднемъ намѣреніи, и письмо ваше пришло уже слишкомъ поздно — къ вечеру того дня, въ который по утру объявленъ я студентомъ главнаго педагогическаго института. Не оправдалъ я надеждъ и ожиданій вашихъ, и — горе непослушному сыну! Тоска, какой никогда не бывало, надрывала меня эти два дня, и только Богу извѣстно, сколькихъ слезъ, сколькихъ мукъ безплоднаго раскаянія стоило мнѣ послѣднее письмо ваше!… Горе же мнѣ, несчастному своевольнику, пишетъ онъ въ заключеніи письма — безъ благословенія родителей. Я чувствую, что не найду счастія съ одной своею неопытностью и глупостью. Неужели же оставите вы меня, столь много любившіе меня, такъ много желавшіе мнѣ всего добраго? Неужели по произволу пустите вы меня за мою вину предъ вами? Простите, умоляю васъ! Простите и требуйте, чего хотите, чтобы испытать мое послушаніе. Скажите слово — и я явлюсь тотъ-же часъ изъ института, ворочусь въ семинарію и потомъ пойду, куда вамъ будетъ угодно, хоть въ казанскую академію. Лучше вытерпѣть всѣ муки раздраженнаго самолюбія, разбитыхъ надеждъ и несбывшихся мечтаній, чѣмъ нести на себѣ тяжесть гнѣва родительскаго. Я вполнѣ испыталъ это въ послѣдніе дни послѣ полученія вашего письма. Избавьте же меня отъ этого состоянія, простите, простите меня… Я знаю, вы меня любите… Не смѣю подписаться тѣмъ, чѣмъ недавно я сдѣлался, чтобы не раздражить васъ… Но все еще надѣюсь, что вы позволите мнѣ назваться сыномъ вашимъ. Добролюбовъ».

Послѣ такого письма родители не стали его болѣе неволить, и лишь по полученіи отъ отца письма съ согласіемъ на поступленіе его въ институтъ, юноша успокоился.

III.

По поступленіи въ институтъ, письма Добролюбова къ роднымъ принимаютъ болѣе спокойный характеръ. Онъ со всѣми мельчайшими подробностями описываетъ свою жизнь въ институтѣ и всѣ тамошніе порядки, причемъ старается въ самомъ свѣтломъ цвѣтѣ представить все это, конечно, въ тѣхъ видахъ, чтобы окончательно примирить родителей со своимъ поступкомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ вспоминаетъ всѣ семейные праздники и спѣшитъ принять въ нихъ заочное участіе, грустя о своемъ отсутствіи на нихъ. Такъ въ письмѣ 1 окт. 1851 г. онъ, между прочимъ, пишетъ матери:

«Я помню малѣйшія обстоятельства того, какъ мы, бывало, праздновали день именинъ вашихъ, и дай Богъ нынѣ праздновать вамъ его еще веселѣе, еще радостнѣе прежняго… Это легко можетъ быть, когда вы представите, что нынѣ сынъ вашъ находится на гораздо лучшемъ мѣстѣ, чѣмъ прежде, что онъ любитъ васъ такъ же сильно, какъ прежде, и даже еще болѣе ощущаетъ въ себѣ это чувство любви, ничѣмъ теперь не возмущаемое и не затемняемое; ни тѣнью неудовольствія, своенравія, ослушанія, которыми, бывало, я такъ часто огорчалъ васъ. Съ спокойной и свѣтлой душой, съ радостнымъ сердцемъ приношу я вамъ поздравленіе съ днемъ вашего ангела и молю Господа, да подастъ онъ вамъ здоровье, долголѣтіе, радость, миръ и спокойствіе… Пусть весь кружокъ родныхъ, которыхъ я поздравляю съ дорогой именинницею, восполнитъ своею внимательностью мое отсутствіе на вашемъ мирномъ праздникѣ».

Съ какою нѣжностью въ то же время относился онъ къ своимъ родителямъ въ своей разлукѣ съ ними, объ этомъ мы можемъ судить по слѣдующей выдержкѣ изъ письма 6 окт. того же года:

«Просвѣщенный филологическими наставленіями Срезневскаго и прочихъ, я съ увѣренностью полагаю теперь, что русскій языкъ, хотя весьма силенъ, звученъ и выразителенъ, но не имѣетъ достаточной мягкости и нѣжности для выраженія глубочайшихъ чувствованій любящаго сердца. Какъ, напримѣръ, по-русски назову я васъ, папаша и мамаша, милый, — добрый, дорогой и пр., и пр. — все это согласитесь — выражаетъ слишкомъ мало. Поэтому впредь я отказываюсь передавать вамъ свои чувства подобными эпитетами и называю васъ просто — папаша и мамаша безъ всякихъ прибавленій, надѣясь, что и эти два слова очень достаточно выражаютъ сущность нашихъ взаимныхъ отношеній»…

Въ письмѣ же къ своему бывшему учителю и будущему зятю, Михаилу Алексѣевичу Кострову, 4 ноября, онъ дѣлаетъ слѣдующую приписку:

«Я не говорю вамъ о моей благодарности за то участіе, которое вы принимали въ милой моей мамашѣ. Но не могу не просить васъ, еще и еще разъ, будьте добры къ намъ по прежнему, постарайтесь утѣшить мамашу, успокоить, развеселить, если опять она будетъ грустить обо мнѣ. Скажите, что меня одна только и тревожитъ мысль, не плачетъ ли обо мнѣ мамаша, не тревожится ли папаша. Болѣе всего умоляю васъ, ради Бога, не смѣйтесь надъ щекотливымъ чувствомъ материнской любви. Въ одномъ изъ писемъ мамаши есть выраженіе, которое заставляетъ думать, что вы (т. е. не вы собственно, а всѣ наши родные вообще) забавляетесь этимъ. Но я здѣсь очень хорошо понимаю, что это чувство святое и великое и что нужно болѣе чтить его»…

Изъ писемъ, относящихся къ этому же времени, считаемъ также не лишнимъ указать на письмо 18 ноября, характеристическое въ томъ отношеніи, что знакомитъ насъ съ религіозною настроенностью Добролюбова, въ духѣ которой онъ былъ воспитанъ и въ которой продолжалъ пребывать въ это время.

«Въ субботу, пишетъ Добролюбовъ, пришлось мнѣ отвѣчать Устрялову (это были репетиціи). Тутъ случилось обстоятельство, которое я не считаю совсѣмъ обыкновеннымъ и которому подобныхъ примѣчалъ уже не разъ въ своей жизни… Я все думаю, что ваши молитвы хранятъ меня… Дѣло вотъ въ чемъ…»

Далѣе Добролюбовъ разсказываетъ, какъ Устряловъ спросилъ его совсѣмъ не о томъ, что онъ приготовлялъ, и ему угрожало срѣзаться. «Но съ утра, пишетъ онъ, я молился объ отвѣтѣ; въ этомъ критическомъ положеніи я вспомнилъ о молитвѣ и дрожащимъ голосомъ началъ читать о норманахъ».

И вдругъ профессоръ остановилъ его и началъ задавать все такіе вопросы, на которые ему ничего не стоило отвѣчать. Во всемъ этомъ Добролюбовъ видитъ явный перстъ Провидѣнія, предохранившій его отъ ложной гордости и показавшій, на кого онъ всегда долженъ надѣяться. «И я счастливъ, заключаетъ онъ свой разсказъ, теперь тѣмъ, что созналъ эту истину. Для всякаго другого, даже самаго близкаго ко мнѣ человѣка, это обстоятельство само по себѣ не важно; но я разсказываю вамъ его, потому что изъ самаго разсказа вы можете видѣть мою настроенность».

IV.

Но недолго продолжалась эта дѣтская безмятежность чистой души юноши, этотъ, если можно такъ выразиться, золотой вѣкъ его жизни. За угломъ ждало его страшное горе, не замедлившее разразиться надъ нимъ въ теченіи 1854 года въ видѣ двухъ дорогихъ утратъ, — и горе это сразу превратило только что оперявшагося птенца въ отважнаго бойца за существованіе, у котораго на плечахъ оказалось семейство изъ семи душъ. Первымъ ударомъ была смерть страстно любимой матери. Въ какую тревогу и смятеніе повергло Добролюбова извѣстіе объ опасной послѣродовой болѣзни матери, мы можемъ судить по слѣдующимъ выдержкамъ изъ письма его къ отцу 17 марта 1859 г.

«Я все не вѣрю, я не могу подумать, чтобы могло совершиться это ужасное несчастіе… Богъ знаетъ, какъ много, какъ постоянно нужна была для васъ милая, нѣжная, кроткая, любящая мамаша наша, нашъ благодѣтельный геній, милый другъ и хранитель… Боже мой! Въ прахѣ и смиреніи повергаюсь передъ Твоею святою волею! Едва дерзкія мысли посѣтили было мою голову (о томъ, что онъ будетъ радостью и гордостью матери), какъ вотъ страшная кара грозитъ уже мнѣ, видимымъ образомъ наказывая самонадѣянность надменнаго ума… Но я смиряюсь, я надѣюсь, я вѣрую, Господи!.. Помози моему невѣрію, подкрѣпи меня, сохрани мнѣ, моимъ милымъ, добрую нашу хранительницу! Я могу только молиться, я могу обращаться только къ Господу Богу съ моею глубокою горестью»…

Далѣе, затѣмъ, онъ обращается къ отцу, сестрамъ и братьямъ, и даже докторамъ, умоляя ихъ употребить всѣ средства и усилія къ исцѣленію больной:

«Я увѣренъ, папаша, что вы ничего не пожалѣете, употребите всѣ средства для того, чтобы сохранить драгоцѣнную, слабую жизнь… Я самъ, съ своей стороны, молюсь Богу, вмѣстѣ прошу заочно и докторовъ нашихъ, особенно добраго Егора Егоровича, который уже давно знаетъ натуру мамаши, который однажды и меня спасъ отъ смерти… Пусть употребитъ онъ все стараніе и искусство… Благодарный сынъ отплатитъ за мать свою.

«Сестры и братья мои! Не плачьте, не шумите, пожалуйста!.. Умоляю васъ… Можетъ быть, вы не понимаете всей опасности… Покойте, радуйте мамашу, не давайте повода никакому потрясенію… Нянюшка! — побереги ихъ, посмотри за ними! Ради Господа Бога!.. Добрые родные наши всѣ, всѣ вы, которые любили меня и насъ всѣхъ!.. Употребите свои старанія и заботы… Услужите этимъ всей семьѣ нашей, обяжите насъ навѣки, навѣки!.. Издали, но близко къ вамъ, умоляю я васъ объ этомъ…»

Извѣстіе о смерти матери, пришедшее черезъ недѣлю послѣ этого, не застало такимъ образомъ Добролюбова врасплохъ: онъ успѣлъ привыкнуть къ мысли о потери своей возлюбленной, и при всемъ своемъ отчаяніи, сохранилъ на столько мужества, что могъ утѣщать своего отца. Такъ 25 марта Добролюбовъ писалъ отцу:

«Добрый мой, милый мой, драгоцѣнный для меня папашенька! Что мнѣ отвѣтить вамъ на ваше послѣднее письмо? Велика моя горесть, но прежде всего не могу я не поблагодарить васъ за вашу предусмотрительность… Ваша любовь, ваше благоразуміе разсчитали вѣрно… Въ теченіи недѣли я привыкъ къ тягостной мысли, и нынѣшняя вѣсть поразила меня уже не такъ сильно, какъ я ожидалъ… Тяжко, тяжко, невыразимо тяжко мнѣ; но я не изнемогъ подъ бременемъ страданій, и сохранилъ силу разсудка и мысли. Всего болѣе безпокоюсь я о васъ, мой милый, несравненный папаша… Вамъ вѣрно было горько присутствовать при послѣднихъ страданіяхъ нашей милой мамашеньки. Вѣрно и теперь еще тяжело, горько, грустно вамъ… Вы пишите, успокаивая меня, что вы предаетесь въ волю Благого Премудраго Промысла… Дай Богъ вамъ силу и твердость къ перенесенію этого бѣдствія!..

«Въ отношеніи ко мнѣ, читаемъ мы далѣе, тоже вы сдѣлали весьма много при этомъ… Вы спасли меня отъ тягостнаго отчаянія, вы поддержали мои силы, дали мнѣ время оправиться, привыкнуть къ тягостной мысли, и я не сомнѣваюсь, что всѣ ваши распоряженія по дому и хозяйству будутъ также прекрасны и вполнѣ замѣнятъ для моихъ милыхъ сестеръ и братьевъ попеченія матери… Наша добрая бабенька будетъ вѣрно такъ добра, что позаботится о нихъ, приложитъ все свое попеченіе объ ихъ воспитаніи и образованіи… Бѣдныя, бѣдныя мои сестры, милые братья мои! Какъ-бы нужна для васъ теперь любовь материнская! Но Господь оставилъ вамъ милаго, несравненнаго папашу: любите его, радуйте, утѣшайте, молитесь, чтобы Господь Богъ подкрѣпилъ его! Такъ много, такъ много горя!.. Папашенька! надѣйтесь, надѣйтесь, что еще счастіе снова посѣтитъ смиренную долю нашу, а въ кругу дѣтей, которыя будутъ тѣмъ больше любить и утѣшать васъ, вы найдете отраду и забвеніе о незабвенномъ…»

Въ то время, какъ онъ такимъ образомъ утѣшалъ своего отца и старался его всячески ободрить, истинныя свои чувства онъ передавалъ прочимъ родственникамъ, и особенно въ этомъ отношеніи замѣчательно письмо его къ двоюродному брату Михаилу Ивановичу Благообразову, 15 апрѣля 1854 г., обнаруживающее всю величину его отчаянія; въ письмѣ этомъ въ отвѣтъ на упреки въ холодности ко всему, Добролюбовъ отвѣчаетъ, что люди, которые ко всему холодны, ни къ чему не привязаны въ мірѣ, должны-же на что-нибудь обратить запасъ любви, находящійся неизбѣжно въ ихъ сердцѣ. И эти люди не расточаютъ своихъ чувствъ зря, всякому встрѣчному: они обращаютъ его на существо, которое уже слишкомъ много имѣетъ правъ на ихъ привязанность. Въ этомъ существѣ заключается для нихъ весь міръ, и съ потерею его міръ дѣлается для нихъ пустымъ, мрачнымъ и постылымъ, потому что не остается уже ничего, чѣмъ-бы могли они замѣнить любимый предметъ, на что могли-бы обратить любовь свою.

«Изъ такихъ людей и я, пишетъ далѣе Добролюбовъ. Былъ у меня одинъ предметъ, къ которому я не былъ холоденъ, который любилъ со всею стойкостью и горячностью молодого сердца, въ которомъ сосредоточилъ я всю любовь, которая была только въ моей душѣ, — этотъ предметъ была мать моя. Поймешь-ли ты теперь, какъ много, необъятно много, потерялъ я въ ней? Теперь все въ мірѣ мнѣ чужое, все я могу подозрѣвать, ни къ кому не обращусь я съ полною дѣтскою довѣренностью, ко всякому я желалъ-бы проникнуть въ сердце и узнать скрытыя его мысли. Повѣришь-ли, я часто желалъ знать, что думаетъ обо мнѣ, какія намѣренія касательно меня имѣетъ отецъ мой, какія чувства онъ питаетъ ко мнѣ; но о матери никогда мнѣ въ голову этого не приходило; я зналъ, что душа ея раскрыта передо мною, что въ ней я найду только безпредѣльную любовь, заботливость и полное желаніе счастливой будущности… Теперь ужъ никто не взглянетъ на меня такимъ взглядомъ, полнымъ безпредѣльной любви и счастія, никто не обойметъ меня съ такой простодушной лаской, никто не пойметъ моихъ внутреннихъ, мелкихъ волненій, печалей и радостей. Душа моя должна быть закрыта для всѣхъ, да и самъ я не могу съ сердечнымъ участіемъ внимать разсказамъ другихъ объ ихъ внутренней жизни. Все исчезло для меня вмѣстѣ съ обожаемою матерью… Отчій домъ не манитъ меня къ себѣ, семья меньше интересуетъ меня, воспоминанія дѣтства только растравляютъ сердечную рану, будущность представляется мнѣ теперь въ какомъ-то жалкомъ, безотрадномъ видѣ; я, какъ лермонтовскій демонъ, представляю себѣ:

„Какое должно быть мученье

Всю жизнь, весь вѣкъ безъ раздѣленья

И наслаждаться, и страдать“.

Знаешь-ли, что во всю мою жизнь, сколько я себя помню, я жилъ, учился, работалъ, мечталъ всегда съ думой о счастьи матери? Всегда она была на первомъ планѣ; при всякомъ успѣхѣ, при всякомъ счастливомъ оборотѣ дѣла, я думалъ только о томъ, какъ это обрадуетъ маменьку… Мнѣ кажется, что будь она счастлива, я-бы тоже былъ счастливъ ея счастьемъ, не смотря на всякаго рода непріятности собственныя. Я-бы скрылъ отъ нея, какъ доселѣ скрывалъ многое, о чемъ разскажу тебѣ при свиданіи, — и наслаждался бы съ нею вдвоемъ… И вдругъ всего этого лишиться, такъ рано, такъ неожиданно, такъ жестоко!.. По крайней мѣрѣ, молитесь о ней, чтобы хоть въ небесахъ она была блаженна; молитесь жарко и часто… Я рѣдко могу молиться, я слишкомъ ожесточенъ…»

V.

Возвратясь лѣтомъ на каникулы домой, Добролюбовъ началъ понемногу оправляться отъ своего отчаянія въ кругу своихъ родныхъ.

«Послѣ обѣдни, пишетъ онъ своему товарищу, Щеглову, сходилъ я на кладбище. Тутъ я не плакалъ, а только думалъ, тутъ я даже успокоился немного. Теперь я грущу очень немного. Отецъ все еще иногда плачетъ. Маленькую нашу взяла къ себѣ года на два, на три одна знакомая намъ помѣщица. Папенька безъ труда согласился на это. Положеніе нашего семейства вблизи гораздо лучше, нежели представляется издали…»

Но извѣстно, что одна бѣда всегда ведетъ за собою другую, и юношу, едва успѣвшаго утѣшиться отъ одного горя, внезапно постигъ новый страшный ударъ: 6 августа умеръ внезапно отъ холеры его отецъ, оставивъ все свое семейство на рукахъ своего 18-ти лѣтняго сына. Это событіе повергло юношу уже не въ отчаяніе, а просто въ какое-то оцѣпенѣніе. Въ первыя минуты онъ до того растерялся, что былъ готовъ бросить институтъ и опредѣлиться на службу уѣзднымъ учителемъ, и лишь возможность пристроить дѣтей по рукамъ различныхъ родственниковъ и достаточныхъ знакомыхъ и то соображеніе, что въ Петербургѣ частными уроками онъ будетъ въ состояніи заработать болѣе, чѣмъ въ должности уѣзднаго учителя, отклонили его отъ этого, поистинѣ гибельнаго шага. Вотъ что пишетъ онъ Д. Ѳ. Щеглову подъ первымъ впечатлѣніемъ новаго несчастія 9 авг. 1854 г.

«Тяжело мнѣ, мой другъ Дм. Ѳед., но кажется, что я долженъ проститься съ институтомъ. Судьба жестоко испытываетъ меня и ожесточаетъ противъ всего, лишая того, что мнѣ было особенно дорого въ мірѣ. 6 авг. мой отецъ умеръ отъ холеры. Семеро маленькихъ дѣтей остались на моихъ рукахъ, запутанныя дѣла по дому — тоже. А между тѣмъ я еще тоже считаюсь малолѣтнимъ и подверженъ опекѣ. Ты теперь понимаешь, въ какія отношенія вступилъ я теперь къ своему семейству. Ты читалъ не повѣсть, а трагедію…

„Я надѣюсь на твое расположеніе даже и въ такомъ случаѣ, если я не возвращусь больше въ институтъ. Но, можетъ быть, я найду средства устроить моихъ сестеръ и братьевъ гораздо лучше, нежели какъ могъ-бы сдѣлать, если бы остался въ Нижнемъ уѣзднымъ учителемъ. Папеньку всѣ въ городѣ такъ любили, что принимаютъ теперь въ насъ живѣйшее участіе. Вчера на похоронахъ я былъ страшно золъ. Не выронилъ ни одной слезы, но разругалъ дьяконовъ, которые хохотали, неся гробъ моего отца; разругалъ моего бывшаго профессора, который сказалъ пренелѣпую рѣчь, увѣряя въ ней, что Богъ знаетъ, что дѣлаетъ, что онъ любитъ сиротъ и проч. Пиши мнѣ что-нибудь… Я страшно разстроенъ и чувствую, что ничего хорошаго не могу сдѣлать, и между тѣмъ знаю, что все долженъ дѣлать я, за всѣхъ сестеръ и братьевъ. Къ счастью еще, я деревянный, иначе я-бы непремѣнно разбился…“

Но хотя дѣти были пристроены, оставшійся послѣ родителей домъ отданъ въ наемъ, а Добролюбовъ, по возвращеніи въ Петербургъ, какъ волъ запрягся въ добываніе скудныхъ средствъ грошовыми урочками, тѣмъ не менѣе расположеніе духа его оставалось мрачнымъ и всѣ письма его къ роднымъ, относящіяся къ этому времени, носятъ одинъ и тотъ-же характеръ унынія и ожесточенія. Хотя въ своемъ письмѣ къ старшей сестрѣ Ниночкѣ, 14 сент. 1854 г., онъ утѣшаетъ ее, говоря, что „теперь забота любящаго брата доставить вамъ средства, какія возможно, и будь увѣрена, я это сдѣлаю: если не нынѣ, то черезъ два, три года… но вы всѣ найдете во мнѣ помощника въ жизни“, но совсѣмъ въ другомъ тонѣ пишетъ онъ 4 ноября къ брату Михаилу Ивановичу:

„Ты пробуешь увѣрить меня, пишетъ онъ, что матеріальное состояніе нашего семейства очень хорошо, что мы не должны называться бѣдными и проч. Можетъ быть, говоря это, ты имѣлъ намѣреніе утѣшить меня, — благодарю, но прошу впередъ не представлять мнѣ такихъ утѣшеній, которыя, конечно, не могутъ имѣть своего дѣйствія, потому что я не двухлѣтній мальчикъ и хорошо понимаю всю тяжесть, всю горесть, всю безвыходность положенія нашихъ дѣлъ въ матеріальномъ отношеніи. Если все останется въ настоящемъ положеніи, то черезъ три года мои сестры будутъ имѣть уже неотъемлемое (даже твоею хитрою логикою) право назваться нищими невѣстами или запереться въ монастырь послушницами..“

Когда-же тетушка Варвара Васильевна упрекнула его въ письмѣ, что онъ рѣдко пишетъ ей, потому что сталъ гнушаться простыми, незнатными родственниками, Добролюбовъ въ письмѣ своемъ къ ней, 29-го декабря, писалъ, между прочимъ:

„Знатные люди!“ Да повѣрите-ли, что только по необходимости веду я подобныя связи, и что никогда не склонно было сердце мое къ кружку, который выше меня? Дай могъ-ли я здѣсь держаться, при моемъ воспитаніи, при моемъ положеніи, при отсутствіи всякихъ средствъ… Да вотъ вамъ случай; я теперь гощу праздники у Галаховыхъ. Меня принимаютъ прекрасно, ласкаютъ и занимаются мною. Но вставая по утру, я поскорѣе стараюсь накинуть сюртукъ, чтобы человѣкъ не взялъ его чистить и не увидалъ, какъ онъ худъ и вытертъ, мой несчастный казенный сюртукъ. И сколько труда стоитъ мнѣ прикрыть въ продолженіи дня разные недостатки этого сюртука… А новаго сшить… куда, я и думать не смѣю…»