Письмо (Станюкович) — ДО

Изданіе А. А. Карцева.

Москва.

Типо-Литог. Г. Я. Простакова. Москва Балчугъ, д. Симон. монаст.

1900.

ПИСЬМО Разсказъ изъ былой морской жизни.

I.

Въ прелестное теплое декабрьское утро 186* года, русскій военный клиперъ «Чародѣйка», направлявшійся въ Тихій океанъ, послѣ бурнаго перехода изъ Шербурга и изрядной «трёпки» въ «Бискайкѣ», какъ называлъ старшій штурманъ Бискайскій заливъ, бросилъ якорь на открытомъ со всѣхъ сторонъ Фунчальскомъ рейдѣ на островѣ Мадера.

Былъ мертвый штиль, и клиперъ слегка покачивало на лѣниво-колыхавшейся океанской зыби.

Часа черезъ два послѣ того, какъ «Чародѣйка» стала на якорь и большая часть офицеровъ съѣхала на берегъ, изъ рускаго консульства привезли почту изъ Россіи.

Разбирая въ своей большой, свѣтлой, щегольской капитанской каютѣ казенные пакеты, письма и пачки газетъ, командиръ «Чародѣйки», капитанъ-лейтенантъ Сергѣй Михайловичъ Вершининъ, смуглый брюнетъ лѣтъ тридцати пяти-шести на видъ, только-что жадно прочитавшій письмо любимой жены и бывшій, вслѣдствіе этого, въ приподнято-умиленномъ настроеніи, внезапно поблѣднѣлъ, словно бы нежданно-негаданно увидалъ вдругъ на ходу подъ носомъ своего милаго клипера отвѣсную скалу или грозные сѣдые буруны и, какъ лихой опытный морякъ, понялъ сразу, что «Чародѣйкѣ» спасенья нѣтъ.

Его красивое сухощавое лицо, серьезное и мужественное, опушенное черными, чуть-чуть начинавшими серебриться бакенбардами, омрачилось выраженіемъ недоумѣнія, ужаса и страданія. Темно-каріе, острые, какъ у ястреба, глаза, обыкновенно увѣренно-покойные и даже слегка надменные во время штормовъ, расширились, загораясь безпокойно-гнѣвнымъ огонькомъ, нижняя губа вздрагивала, открывая ослѣпительно бѣлые зубы. Вздрагивали и тонкіе, длинные, съ твердыми заостренными ногтями пальцы правой руки, которые крѣпко держали, словно бы что то ненавистное и страшное, небольшой, но вѣскій конвертъ, заключавшій въ себѣ, какъ казалось на ощупь, нѣсколько листковъ письма и фотографическую карточку и адресованный на имя мичмана Бориса Константиновича Огнивцева, начальника пятой вахты на «Чародѣйкѣ».

Взглядъ Вершинина впился въ этотъ нетвердый, несомнѣнно женскій почеркъ, и изъ груди моряка вырвался вздохъ не то скорби, не то гнѣва.

Такъ прошло нѣсколько секундъ. Слишкомъ взволнованный, Сергѣй Михайловичъ, казалось, растерялся и не могъ сообразить, что ему надо сдѣлать.

А что-то сдѣлать было необходимо. Онъ это чувствовалъ.

И Вершининъ, наконецъ, понялъ. Въ лицѣ его появилось удовлетворенное выраженіе человѣка, принявшаго рѣшеніе, и по губамъ скользнула торжествующая улыбка.

Не выпуская изъ пальцевъ конверта, словно бы боясь разстаться съ такимъ важнѣйшимъ для него въ эту минуту предметомъ, отъ котораго зависѣло что-то необыкновенно значительное, Вершининх лѣвою рукой вынулъ изъ бокового кармана разстегнутаго бѣлаго кителя надорванный конвертъ, къ которомъ былъ лишь одинъ, написанный разгоннымъ почеркомъ, листокъ, и сталъ сравнивать почерки на конвертахъ, вглядываясь въ каждую букву того и другого адресовъ съ сосредоточенно-упорнымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ боязливымъ вниманіемъ эксперта, отъ показанія котораго зависитъ приговоръ ему самому.

Почерка, на письмѣ, адресованномъ «этому мерзавцу», какъ мысленно назвалъ Вершининъ мичмана, до этой минуты пользовавшагося особеннымъ расположеніемъ своего капитана, казалось, былъ другой, хотя нѣкоторыя буквы были удивительно схожи.

Но за то самый конвертъ.

Этотъ небольшой конвертъ, поднявшій въ душѣ моряка бурю, ужаснѣе для него всякихъ штормовъ на морѣ, былъ точно такой, какъ и полученный имъ.

Тотъ же форматъ, та же толстая матовая англійская бумага и, главное, тотъ же крѣпкій, раздражающій запахъ любимыхъ женою духовъ: «Peau d’Espagne», внезапно вызвавшій въ Вершининѣ образъ очаровательной маленькой женщины съ манящими русалочными глазами.

Охваченный жгучей ревностью, морякъ почти не сомнѣвался, что держитъ въ рукахъ письмо жены.

«И какъ легко убѣдиться въ этомъ… Стоитъ только…»

Эта мысль неожиданно озарила его голову, на мгновенье овладѣла имъ, и онъ уже поднялъ другую руку, чтобы вскрытъ чужое письмо.

— Фу, подлость! — брезгливо вдругъ прошепталъ капитанъ.

И, чувствуя отвращеніе и стыдъ, онъ швырнулъ письмо на столъ и подумалъ:

«Этого еще не доставало!»

Когда первый, мучительно острый захватъ ревности прошелъ, Вершинину очень хотѣлось убѣдить себя, что его подозрѣнія неосновательны.

«Точно не можетъ быть такого же конверта и такихъ-же духовъ и у другой женщины!» подумалъ онъ и нѣсколько успокоился.

Но это продолжалось нѣсколько мгновеній.

Въ возбужденной головѣ капитана вихремъ проносились мысли о женѣ, и ревнивыя подозрѣнія относительно письма снова терзали бѣднаго моряка.

II.

Вершининъ не обманывалъ себя.

Дѣйствительно, эта обворожительная Маруся, сводившая съ ума всѣхъ мичмановъ въ Кронштадтѣ и на которой Вершининъ женился три года тому назадъ, потерявши голову и точно опьянѣвшій послѣ флирта съ ней, подавала поводы къ ревности..

А Вершининъ любилъ свою Марусю безумно, мучительно. Любилъ и порой ненавидѣлъ ее за то, что она его мучила, и за то, что онъ сдѣлался ея рабомъ. Онъ ревновалъ ее, скрывая передъ ней изъ самолюбія муки ревности, и самъ приводилъ въ домъ молодыхъ мичмановъ, такъ какъ Маруся скучала безъ поклонниковъ. Онъ вѣрилъ и не вѣрилъ ей; до сихъ поръ сомнѣвался, любитъ ли его Маруся серьезно или только терпитъ, позволяя любить себя, торжествующая, что обратила въ рабство человѣка, непризнававшаго власти женщины, и черезъ три года влюбленъ былъ въ жену еще сильнѣе, чѣмъ прежде, когда былъ женихомъ.

Маруся знала силу своихъ чувственныхъ чаръ и умѣла ими пользоваться. Эти чары и заставили главнымъ образомъ Вершинина жениться быстро, не узнавши характера будущей своей жены.

Съ той поры Вершининъ почувствовалъ себя словно бы выбитымъ изъ колеи. Жена овладѣла имъ всецѣло. Жизнь безъ нея казалась невозможной. Человѣкъ необыкновенно привязчивый и страстный, до встрѣчи съ Марусей не испытавшій захватывающаго чувства, онъ любилъ свою Марусю со всѣми ея недостатками и надѣялся, что подъ его вліяніемъ недостатки эти сгладятся, и она будетъ желанной женой и вѣрнымъ товарищемъ.

Но время шло. Вліянія Вершинина не было ни малѣйшаго, и жизнь съ Марусей была для него сплошнымъ мучительнымъ безпокойствомъ ревнивыхъ терзаній и страха потерять эту маленькую, граціозную, какъ кошечка, изящную и хорошо сложенную женщину, съ темно-каштановыми волосами, съ большими сѣро-зелеными глазами, быстро мѣнявшими выраженія, безвольную и въ то же время упрямую, умную, отзывчивую и скрытную, лѣнивую и праздную, веселую и, порой, тоскующую, что она никому не нужна и никому не можетъ дать счастья.

Маруся далеко не была хороша собой. Черты ея лица были неправильны, но въ немъ — этомъ подвижномъ, выразительномъ лицѣ, съ родинками на щекахъ, съ круглымъ, нѣжнымъ подбородкомъ и рядомъ мелкихъ зубовъ, виднѣвшихся изъ полураскрытыхъ сочныхъ губъ — и особенно въ большихъ глазахъ, опушенныхъ длинными рѣсницами, было что-то манящее, мягкое и въ то же время насмѣшливо-лукавое и самоувѣренное.

Вершининъ сознавалъ унизительную мучительность своей жизни, отравленной постоянной ревностью, но онъ все забывалъ, все прощалъ изъ-за счастья обладанія своей Марусей.

Порою онъ приходилъ въ ужасъ при мысли, что жена его не любитъ и во время его лѣтнихъ плаваній занимается съ кѣмъ-нибудь флиртомъ такъ же охотно, какъ занималась и съ нимъ, когда онъ былъ женихомъ. И тогда у него закрадывалась даже мысль оставить жену.

Но достаточно было ея улыбки, ея взгляда, полнаго ласки и нѣги, и Вершининъ, котораго всѣ знали какъ человѣка сильной воли и рѣшительнаго характера, дивился, какъ могла прійти ему въ голову такая дикая мысль. И онъ не только не думалъ объ оставленіи жены, но не спрашивалъ никакихъ объясненіи, скрывая втайнѣ свои муки ревности.

И что это была за каторга — видѣть въ домѣ у себя постоянно поклонниковъ жены, видѣть, какъ она оживаетъ съ приходомъ гостей, не обращая ни малѣйшаго вниманія на мужа: нравится ли ему это или нѣтъ?

Вершининъ зналъ, что Маруся любила, чтобы за нею ухаживали, и не только ухаживали, но чтобы влюблялись въ нее основательно, и охотно слушала признанія, вызванныя ея же кокетствомъ, далеко не разборчивымъ. Ея тщеславію льстило поклоненіе, и когда влюбленный, которому она какъ будто подавала какія-то надежды вмѣстѣ съ молчаливымъ позволеніемъ цѣловать ея красивыя, надушенныя руки, окончательно терялъ голову, ей доставляло удовольствіе мучить своего поклонника, жалѣя его и говоря, что она никакъ не ожидала, что это «серьезно», и что сама она нисколько не увлечена.

— И вы лучше сдѣлаете, если перестанете ходить ко мнѣ… Простите, если невольно причинила вамъ непріятность! — оканчивала обыкновенно Маруся, когда поклонникъ начиналъ предъявлять дерзкія требованія или начиналъ надоѣдать ей своимъ глупымъ видомъ, какой обыкновенно бываетъ у влюбленныхъ.

Такое отношеніе къ людямъ возмущало Вершинина. Онъ зналъ, что одинъ недалекій мичманъ чуть было не пустилъ себѣ пулю въ лобъ изъ-за Маруси, а одинъ женатый солидный капитанъ І-го ранга запилъ горькую.

Вершининъ пробовалъ съ ней говорить объ этомъ. Она, смѣясь, объясняла его негодованіе ревностью. Она не виновата, что въ нее влюбляются и что находятся сумасшедшіе, готовые стрѣляться или пьянствовать. А ей интересно наблюдать людей. Что въ этомъ дурного?

— Или ты хочешь меня держать взаперти, чтобы я никого не видѣла? — иронически спрашивала Маруся и прибавляла: — Тогда я сбѣгу отъ тебя… Люби меня, какая я есть, или брось меня, если, по твоему, я гадкая.

И она глядѣла на мужа вызывающе обворожительнымъ взглядомъ.

Тотъ покорно смолкалъ, увѣряя ее въ своей любви.

— Еще бы ты смѣлъ не любить! — властно говорила Маруся съ торжествующей улыбкой и милостиво протягивала губы.

По временамъ въ голову Вершинина закрадывалась мысль, что у жены есть любовникъ.

И онъ пытливо заглядывалъ въ ея глаза. Но ея «русалочные» глаза не разрѣшали сомнѣній и ничего не говорили. Она хоть и не выказывала мужу знаковъ особенно-нѣжной любви, но всегда была съ нимъ мила, ласкова, внимательна и не противилась его ласкамъ.

И Вершининъ снова вѣрилъ и думалъ, что его жена, по крайней мѣрѣ, не измѣняетъ ему, и онъ одинъ пользуется счастьемъ ласкать свою Марусю.

Но какое-нибудь холодно-равнодушное замѣчаніе въ отвѣтъ на его горячія признанія, усталый, скучающій взглядъ при немъ и оживленіе при другихъ, и Вершининъ еще зорче слѣдилъ за Марусей и, казалось, тѣмъ болѣе любилъ ее, чѣмъ менѣе былъ въ ней увѣренъ.

Дѣтей у нихъ не было, и это огорчало Вершинина.

«Будь дѣти, она не вела бы такой праздной, пошлой жизни, не проводила бы цѣлыхъ дней въ болтовнѣ съ поклонниками, кокетничая съ ними», не разъ думалъ Вершининъ.

Когда на нее находили припадки тоски, и онъ видѣлъ эти грустные, казалось, полные отчаянія, глаза, онъ безконечно жалѣлъ жену и придумывалъ, чѣмъ бы занять ее, чѣмъ наполнить ея жизнь. Въ ту пору возбужденія, охватившаго общество, мало ли было дѣла!

И Вершининъ какъ-то предложилъ Марусѣ заниматься въ воскресной школѣ.

Она удивленно взглянула на него и не безъ иронической нотки въ голосѣ кинула:

— Исправлять меня хочешь?

— Занять тебя чѣмъ-нибудь хочу, Маруся.

— Развѣ я на что нибудь способна?

— Ты? Моя умница?

— А ты развѣ во мнѣ умницу цѣнишь, Сергѣй?

— Еще бы!

— Едва-ли! — промолвила она въ какомъ-то грустномъ раздумьи. — И не поздно? — прибавила она.

— Что поздно?

— Пріурочить меня къ какому-нибудь дѣлу?

— Попробуй, Маруся! Попробуй, родная! — съ необыкновенной нѣжностью говорилъ Вершининъ.

— И ты думаешь, что отъ этого ты будешь счастливѣе? — спросила Маруся, взглядывая на мужа взглядомъ, въ которомъ было больше жалости, чѣмъ любви.

— Я и безъ того счастливъ, Маруся… А вотъ ты…

— Я не жалуюсь! — перебила молодая женщина. И, минуту спустя, проговорила:

— Что жъ… Попробуемъ воскресную школу…

Она вначалѣ ретиво принялась за дѣло, но скоро ей это надоѣло.

— Скучно, не захватываетъ всю! — объяснила она мужу. — И ничего путнаго изъ меня не выйдетъ!

И снова вела прежнюю жизнь: читала французскіе романы, проводила время съ поклонниками, искала развлеченій, пока не наступали дни, когда она, словно бы понимая пустоту своей жизни и свою безвольность, хандрила одна въ своемъ уютномъ кабинетѣ, не принимая никого.

Но проходилъ день, другой, и Маруся становилась прежней легкомысленной женщиной, главное занятіе которой была игра съ поклонниками, при чемъ не было даже и особенно тщательнаго выбора. Кружокъ молодыхъ людей, бывавшихъ у Маруси, былъ далеко не блестящій. За то Маруся играла въ немъ первенствующую роль по своему уму и это ее тѣшило.

Вершининъ часто запирался у себя въ кабинетѣ и терзался ревностью въ одиночествѣ. Эти вѣчные гости, это торчаніе какого-нибудь мичмана съ утра до вечера возмущали его, но онъ молчалъ, зная, что малѣйшее его замѣчаніе будетъ принято женой, какъ стѣсненіе ея свободы и какъ ревность, и Маруся, чего добраго, оставитъ его.

Въ послѣднее время къ Вершининымъ сталъ ходить мичманъ Огнивцевъ, имѣвшій въ Кронштадтѣ репутацію либерала, умницы и литератора. Онъ напечаталъ въ одномъ журналѣ горячую статейку о позорѣ тѣлеснаго наказанія, за которую отсидѣлъ двѣ недѣли на гауптвахтѣ и обратилъ на себя вниманіе. Маруся увидала его на вечерѣ въ клубѣ, попросила представить его себѣ и пригласила бывать. Вершининъ, знавшій Огнивцева, радъ былъ этому знакомству.

— По крайней мѣрѣ, не глупый молодой, человѣкъ и славный… Только горячка!.. — говорилъ онъ женѣ.

III.

Огнивцевъ при первомъ же визитѣ началъ съ того, что сталъ громить отсталость молодой женщины. Не безъ насмѣшливой бойкости и не безъ пылкаго краснорѣчія, значительно подогрѣтаго, вѣроятно, привлекательностью Маруси, доказывалъ онъ пустоту ея жизни въ такое время, когда всѣ должны жить сознательно и приносить пользу освобожденному народу по мѣрѣ своихъ силъ, и, разумѣется, совѣтовалъ прежде всего быть развитой женщиной и для этого читать хорошія книжки.

Хотя онъ былъ нѣсколько дерзокъ, этотъ двадцатипятилѣтній, жизнерадостный, пригожій, безбородый мичманъ съ темнорусыми, кудреватыми волосами, маленькими усиками, живыми, какъ у мышенка, карими глазами и съ такимъ запасомъ здоровья, силъ и надеждъ, съ такою вѣрою въ скорое наступленіе на землѣ царства правды, добра и всеобщаго благополучія, что хоть отбавляй, — тѣмъ не менѣе Маруся не только не разсердилась на мичмана за то, что онъ ей наговорилъ дерзостей, не сказавши ни одного комплимента, и за то, что онъ безбожно надымилъ въ гостиной, куря папироску за папироской, а, напротивъ, обрадовалась новому, неглупому гостю, живому, увлекающемуся и, казалось, искреннему, и когда онъ, просидѣвши почти часъ, не переставая болталъ на циническія темы, сорвался съ мѣста такъ же стремительно, какъ и сѣлъ, Маруся подарила мичмана чарующимъ взглядомъ и, крѣпко пожимая его руку, просила его почаще заходить, когда вздумается.

— Если только вы не боитесь соскучиться съ такою отсталой женщиной, какъ я! — прибавила она съ лукавой улыбкой.

— Если будетъ время… Я много занимаюсь… Читаю! — проговорилъ мичманъ умышленно рѣзко, хотя и очень обрадовался приглашенію, представлявшему ему новый случай пропагандировать свои идеи, да еще такой… такой… Такой обворожительной ретроградкѣ, чортъ ее возьми! — мысленно прибавилъ Огнивцевъ, нѣсколько поспѣшно награждая новую свою знакомую презрительной кличкой и стремительно уходя изъ гостиной.

Время, конечно, нашлось у мичмана, и дня черезъ три послѣ перваго визита, въ тридцатый день января 1867 года онъ снова пришелъ и, просидѣвъ цѣлый вечеръ, ушелъ съ убѣжденіемъ, что Марья Николаевна не такая «отсталая», какъ онъ заключилъ съ перваго раза, и что изъ нея можетъ выйти «настоящій человѣкъ». Вмѣстѣ съ этимъ, такимъ же скоропалительнымъ заключеніемъ, Огнивцевъ нашелъ, что у Марьи Николаевны какіе-то особенные глаза, словно ласкающіе и въ то же время смѣющіеся. Взглянетъ, такъ точно ожгетъ, а потомъ холодной водой обольетъ…

— Набалованная… Воображаетъ!.. Видно, только амуры въ головѣ! — не безъ презрѣнія къ такому пустому занятію проговорилъ вслухъ мичманъ, возвратившись къ себѣ домой, въ маленькую комнатку, нанимаемую у одной сорокалѣтней вдовы, которую безпокойный мичманъ тоже пробовалъ было сдѣлать «настоящимъ человѣкомъ», по крайней мѣрѣ на столько, чтобы она не пилила съ утра до вечера безотвѣтную горничную. Но, не добившись никакого толка, назвалъ ее «сытой коровой», обѣщалъ обличить въ газетахъ и подать жалобу къ мировому, если она не перестанетъ обижать Аннушку.

Послѣ перваго вечера, проведеннаго съ Марусей, мичманъ «зачастилъ» къ Вершининымъ и сталъ, какъ тогда говорили, «развивать» молодую женщину съ усердіемъ истиннаго пропагандиста. Онъ ходилъ къ Марусѣ ежедневно, просиживалъ цѣлые дни, сталъ своимъ человѣкомъ и внесъ въ эту атмосферу довольно пошлыхъ разговоровъ, ухаживанія и любовныхъ признаній, свѣжую струю совсѣмъ другого воздуха. Какъ-то незамѣтно онъ разогналъ цѣлую стайку поклонниковъ Марьи Николаевны, которымъ при рѣчистомъ мичманѣ невольно приходилось молчать, чтобы не быть поднятыми на смѣхъ или не особенно двусмысленно быть названными въ спорѣ идіотами, ретроградами, тупоголовыми и тому подобными эпитетами, въ которыхъ мичманъ не стѣснялся, коль скоро дѣло шло о какомъ-нибудь близкомъ его сердцу общественномъ или этическомъ вопросѣ.

И Марья Николаевна, заинтересованная этой вѣрой и жизнерадостностью Огнивцева, не удерживала своихъ поклонниковъ и довольно безсердечно отвернулась отъ нихъ, обративъ свое исключительное вниманіе на Огнивцева.

Обрадовался новому знакомству и Вершининъ. По крайней мѣрѣ, умный человѣкъ ходитъ и не для того, чтобы пялить на Марусю глаза и говорить пошлости. И на Марусю Огнивцевъ долженъ имѣть хорошее вліяніе, и оно ужъ сказалось: постоялаго двора больше въ квартирѣ нѣтъ. И Маруся стала будто серьезнѣе.

Такъ думалъ Вершининъ и относился очень дружески къ Огнивцеву, считая его вполнѣ порядочнымъ человѣкомъ для того, чтобы ухаживать за чужой женой. Да и высказываемые имъ взгляды не вязались съ этимъ.

И Вершининъ отдыхалъ теперь отъ ревности и, не боясь оставлять вдвоемъ жену съ Огнивцевымъ, уходилъ иногда по вечерамъ играть въ глубъ.

А Огнивцевъ говорилъ въ это время горячіе монологи о задачахъ жизни, читалъ Марусѣ «Современникъ», «Русское Слово», Фохта, Бюхнера, Молешотта и «Рефлексы головного мозга», доказывалъ — и даже въ присутствіи Сергѣя Михаиловича — что бракъ въ томъ видѣ, какъ онъ существуетъ, отжившее учрежденіе, совѣтовалъ Марьѣ Николаевнѣ открыть переплетную мастерскую на артельныхъ началахъ или — и того лучше — подготовиться основательно и ѣхать за границу изучать медицину и довольно скоро, какъ и подобало двадцатипятилѣтнему мичману, влюбился въ Марусю, послѣ чего еще высокомѣрнѣе и категоричнѣе сталъ утверждать, что любовь, собственно говоря, ерунда, простое влеченіе половъ для размноженія человѣческаго рода (Огнивцевъ только что прочиталъ Шопенгауера), и что разумно мыслящіе люди не должны страдать отъ любви, какъ она описывается въ романахъ, и быть выше этого «глупаго времяпрепровожденія». Служеніе честному дѣлу — вотъ главная задача жизни, и онъ, мичманъ Огнивцевъ, Борисъ Константиновичъ Огнивцевъ, никогда не «втемяшится съ сапогами» хотя бы въ саму Клеопатру Египетскую, не станетъ страдать отъ любви и не попадетъ въ рабство къ женщинѣ, какъ какой-нибудь болванъ! — прибавлялъ мичманъ, довольно любопытно однако поглядывая украдкой своими мышиными живыми глазами на красивую руку Марьи Николаевны съ обручальнымъ кольцомъ на третьемъ пальцѣ и съ рубиномъ на мизинцѣ.

— Никогда-съ. Сдѣлайте ваше одолженіе! — рѣшительно восклицалъ онъ съ особенной горячностью, точно оспаривая, какого-то невидимаго опонента.

Молодая женщина слушала и, лукаво улыбаясь, замѣчала:

— Вы въ этомъ увѣрены?

— Увѣренъ.

— И никогда не влюблялись?

— Влюблялся недѣли на двѣ и потомъ…

— Потомъ влюблялись въ другую?..

— Случалось… Но вообще я никогда не придавалъ серьезнаго значенія этимъ глупостямъ… Есть дѣла посерьезнѣе, чѣмъ любовь.

И, словно бы въ доказательство своихъ категорическихъ положеній, мичманъ не обмолвился даже намекомъ на признаніе, не «пялилъ» на молодую женщину глазъ, ни разу не поцѣловалъ ея красивой руки, хотя удобные случаи къ тому и были — и, продолжая себѣ читать хорошія книжки и говорить горячія рѣчи, повидимому, рѣшительно хотѣлъ остаться разумномыслящимъ человѣкомъ и не попасть въ рабство къ этой воображающей о себѣ барынѣ.

IV.

Такъ прошелъ мѣсяцъ.

Подобное геройское поведеніе Огнивцева рѣшительно удивляло Марусю и даже задѣвало ее за живое, словно бы Огнивцевъ проявилъ относительно нея неслыханную и неожиданную дерзость.

Въ самомъ дѣлѣ это было что-то невѣроятное.

Обыкновенно, почти всѣ, знакомившіеся съ Марьей Николаевной, черезъ недѣлю дѣлались ея военноплѣнными, а на вторую уже глупѣли, вздыхали, писали довольно глупые стихи, дѣлали признаніе и, при малѣйшей возможности, цѣловали руки, а этотъ проповѣдникъ и чтецъ, считающій любовь глупымъ времяпрепровожденіемъ, дѣйствительно воображаетъ, что онъ неуязвимъ и не можетъ «втемяшиться съ сапогами»… Скажите, пожалуйста!

И Маруся съ обычнымъ своимъ мастерствомъ и легкомысліемъ тщеславной женщины принялась «обработывать» уже и безъ того обработаннаго, но крѣпившагося въ своихъ теоретическихъ взглядахъ мичмана.

Краснорѣчивые взгляды «русалочныхъ» глазъ, порой грустные и задумчивые, порой ласковые, манящіе, что-то обѣщающіе… Сочувственныя реплики на восторженныя рѣчи… Загадочное молчаніе… Внезапная порывистость… Нечаянно срывавшіяся слова восхищенія умомъ мичмана… Платья съ легкимъ вырѣзомъ. Красивыя позы во время лежанія на кушеткѣ по случаю легкаго нездоровья и… ко всему этому, быть можетъ, и маленькое увлеченіе мичманомъ во время этой травли…

Мичманъ все еще держалъ себя съ мужествомъ героя, стараясь не обнаруживать своего чувства къ этой, еще недавно «отсталой» женщинѣ, которую онъ уже теперь считалъ умной и отзывчивой ко всему хорошему и честному… Но, тѣмъ не менѣе, эти чарующіе взгляды, это явно выказываемое сочувствіе, это загадочное молчаніе заставляли мичмана по-временамъ дѣлаться дѣйствительно отчаяннымъ «подлецомъ», то есть забывать о будущемъ переустройствѣ вселенной и о трехъ мальчишкахъ, которыхъ онъ сталъ неаккуратно обучать грамотѣ, и отвратительно, словно-бы у него пересохло въ горлѣ, читать «Рефлексы головного мозга» и вмѣсто «рефлексовъ» думать объ этихъ большихъ сѣрыхъ глазахъ, считая высшимъ въ мірѣ счастьемъ любить Марусю и быть ею любимымъ и по временамъ испытывая безумное желаніе цѣловать и эти глаза, и эти маленькія ручки съ длинными, тонкими пальцами, и эти полураскрытыя алыя губы, прелесть которыхъ онъ замѣтилъ только недавно, за что и называлъ себя добросовѣстно «болваниссимусомъ».

И Маруся уже не безъ нетерпѣнія ждала признанія, когда, въ одинъ изъ мартовскихъ вечеровъ, Огнивцевъ особенно скверно читалъ статью Добролюбова и, прерывая чтеніе, взволнованно курилъ папиросу за папиросой, взглядывая строго, рѣшительно и пытливо на молодую женщину, сидѣвшую въ двухъ шагахъ отъ него на оттоманкѣ, въ капотѣ и въ туфелькахъ на ногахъ.

Мужа дома не было, и Марія Николаевна почти не сомнѣвалась, что мичманъ, который такъ отвратительно читаетъ въ ея присутствіи и такъ рѣшительно на нее взглядываетъ, воспользуется такимъ удобнымъ случаемъ, чтобы высказать ей все то, что, очевидно, онъ до сихъ поръ скрывалъ.

И, какъ-бы поощряя его къ откровенности, она проговорила, даря мичмана тѣмъ загадочнымъ взглядомъ, полнымъ чаръ, который, по опредѣленію Огнивцева, способенъ былъ спалить человѣка и подавать ему нѣкоторыя надежды.

— Вы сегодня скверно читаете, Борисъ Константиновичъ.

— Да… Въ горлѣ першитъ что-то… Вѣрно простудился немного, Марія Николаевна…

— Такъ бросьте читать.

— Но надо кончить… Статья вѣдь какая!

— Завтра окончимъ, а теперь лучше поболтаемъ.

— Что-жъ… я съ большимъ удовольствіемъ…

Но, несмотря на «большое удовольствіе», Огнивцевъ, обыкновенно болтавшій за двоихъ, теперь рѣшительно не находилъ словъ и неистово курилъ съ рѣшительнымъ по-прежнему видомъ.

Зато молодая женщина болтала теперь безъ умолку. Она говорила и о томъ, какая хорошая статья Добролюбова, и о томъ, какъ ей надо еще много учиться и читать, и о томъ, что послѣ завтра она поѣдетъ въ Петербургъ въ Итальянскую оперу («Быть-можетъ и вы поѣдете?») и, какъ-то незамѣтно перейдя въ задушевный тонъ, выразила удовольствіе, что познакомилась съ такимъ умнымъ и развитымъ человѣкомъ, какъ Борисъ Константиновичъ.

И, замѣтивъ, какъ «умный и развитой» Борисъ Константиновичъ вспыхнулъ отъ удовольствія отъ такой похвалы, прибавила:

— Съ вами никогда не бываетъ скучно, Борисъ Константиновичъ… Съ вами умнѣе становишься, Борисъ Константиновичъ… И вся праздная моя жизнь кажется такою пустой… И я такъ рада, если мы съ вами будемъ друзьями, Борисъ Константиновичъ… Съ вами вѣдь можно дружить, не боясь, что вы серьезно влюбитесь, или какъ это вы говорили… Такое смѣшное слово?..

— Втемяшусь! — добросовѣстно подсказалъ Огнивцевъ.

— Именно… Вѣдь вы отрицаете такое глупое времяпровожденіе? Не правда-ли?

— Отрицаю! — какъ-то нерѣшительно на этотъ разъ промолвилъ мичманъ.

— И отлично… значитъ мы будемъ друзьями… Хотите?

И, не дожидаясь согласія, она протянула Огнивцеву руку и взглянула на мичмана, словно бы приласкала его взглядомъ своихъ бархатныхъ глазъ.

Огнивцевъ такъ сжалъ маленькую руку Марьи Николаевны, что она чуть было не вскрикнула и отъ боли и, быть можетъ, отъ, изумленія, что онъ не поцѣловалъ руки.

Но изумленіе ея увеличилось, когда Огнивцевъ, точно полоумный, сорвался съ кресла и, походивъ взадъ и впередъ по гостиной, остановился передъ молодой женщиной и взволнованно спросилъ:

— Марія Николаевна! Вы любите своего мужа?

Никакъ не ожидавшая такого вопроса, молодая женщина на секунду растерялась и молчала.

— Вы любите Сергѣя Николаевича? — снова спросилъ мичманъ.

— Что за странный вопросъ?

— Вы не хотите отвѣтить?..

— Да зачѣмъ вы вдругъ спросили объ этомъ?

— Мнѣ необходимо это знать! — не безъ нѣкоторой торжественности проговорилъ рѣшительно и рѣзко молодой мичманъ.

— И даже необходимо? — смѣясь повторила Маруся.

И послѣ паузы, во время которой успѣла прочесть въ глазахъ мичмана мучительное нетерпѣніе, промолвила какъ-то загадочно:

— Любовь — понятіе относительное.

И прибавила:

— Ну, положимъ, люблю. Вамъ-то что до этого?

— Мнѣ?!

О какъ бы хотѣлось ему, этому самому мичману, уже втайнѣ питавшему къ Вершинину ревнивую злобу, сказать этой маленькой женщинѣ, что ему до «этого» большое дѣло, огромное дѣло, но вмѣсто того онъ на секунду притихъ и, наконецъ, проговорилъ:

— Разумѣется, мнѣ до этого нѣтъ, собственно говоря, никакого дѣла… И вы извините меня, Марья Николаевна… Дѣйствительно, глупый, нелѣпый вопросъ… Развѣ вы жили бы съ человѣкомъ, котораго не любите… Вѣдь это было бы ужасно?! Это вѣдь…

Онъ чуть было не прибавилъ, что быть женой нелюбимаго мужа позорно, но во-время прикусилъ языкъ и, взволнованный и поблѣднѣвшій, хотя и старавшійся сохранить отважный видъ, сѣдъ снова въ кресло и не безъ нѣкоторой даже развязности проговорилъ:

— Такъ, если позволите, я буду читать, Марья Николаевна.

— Не запершитъ ли у васъ опять въ горлѣ, Борисъ Константиновичъ? — участливо замѣтила Маруся.

— Не бойтесь.

— Ну, такъ я не позволю. Вы задѣли мое любопытство… Вы мнѣ скажите, зачѣмъ вы спрашивали, люблю ли я мужа? Слышите ли?! Я хочу знать. Мнѣ тоже это необходимо! — значительно прибавила она.

— Не спрашивайте, Марья Николаевна! Вы любите мужа и… шабашъ!

— Ну, а еслибъ я не любила мужа, какъ слѣдуетъ, по настоящему… Еслибъ я только его терпѣла. Что-бы тогда? — вдругъ кинула Маруся, понижая голосъ.

— Если-бы… Мало, что было, если-бы…

— Но вы скажите… Вѣдь мы друзья?.. Такъ скажите…

— Вы непремѣнно этого хотите?

— Хочу.

— Тогда я сказалъ бы вамъ, что люблю васъ. И если бы вы могли отвѣтить на мою любовь любовью, я сказалъ бы: оставьте мужа и со мной начните новую жизнь! — восторженно и рѣшительно проговорилъ Огнивцевъ, взглядывая на Марусю благоговѣйно-влюбленнымъ взоромъ.

— Однако, вы… вы стремительны, Борисъ Константиновичъ… И это говорите вы? Вы, отрицающій любовь? Вы, который никогда не втемяшитесь? Я не повѣрила бы вамъ…

— А хотѣли бы повѣрить?

— Почему же нѣтъ? — уронила Маруся.

— И могли бы полюбить меня? Отвѣтьте: могли бы?

Маруся ничего не отвѣчала, но торжествующая смотрѣла на Огнивцева такимъ ласкающимъ взглядомъ, что мичманъ, опьяненный и обнадеженный имъ, прочелъ въ немъ то, что ему такъ хотѣлось, и сталъ говорить, что онъ только теперь понялъ, какой онъ былъ идіотъ, отрицая любовь, что онъ съ первой встрѣчи влюбился въ Марью Николаевну, что онъ любитъ ее до безумія, что онъ…

Но онъ не окончилъ рѣчи, хоть и хотѣлъ еще много, много сказать.

Совсѣмъ опьянѣвшій отъ этого, полнаго нѣги и вызова, взгляда, онъ уже сидѣлъ рядомъ на диванѣ съ Марусей и, вѣроятно, желая окончательно убѣдить ее въ своей горячей любви, сталъ осыпать поцѣлуями ея руки.

Сна ихъ не отнимала, и мичманъ вдругъ оставилъ ихъ и дерзко прильнулъ къ ея губамъ.

Повидимому, молодая женщина не ожидала такой удивительной смѣлости и такого быстраго перехода отъ руки къ губамъ, особенно отъ человѣка, который только что говорилъ, что любовь — ерунда. Но онъ такъ искренно отрекся отъ своего заблужденія и такъ пригожъ былъ этотъ молодой, жизнерадостный мичманъ, что Маруся не успѣла даже настолько разсердиться, чтобы оттолкнуть его отъ себя и не только не противилась безумнымъ поцѣлуямъ, но и сама цѣловала мичмана.

И только тогда вырвалась изъ его крѣпкихъ объятій, когда, наконецъ, увидала, что мичманъ готовъ совсѣмъ потерять голову.

— Довольно. Уходите… Уходите! — шепнула она и благоразумно поднялась съ дивана и отошла на другой конецъ гостиной.

Еще одинъ прощальный и «мирный» на честное слово поцѣлуй, и Огнивцевъ ушелъ счастливымъ, отравленнымъ. и далеко не «мыслящимъ» человѣкомъ.

Такъ прошла недѣля, другая. Когда Вершининъ былъ дома, мичманъ читалъ и украдкой бросалъ на Марусю влюбленные взоры, а когда мужа не было дома, Огнивцевъ говорилъ о любви и доказывалъ ее горячими поцѣлуями.

Но совѣсть его мучила, и терзала ревность къ мужу. А главное, надо же скорѣе покончить и начать новую жизнь. Хотя Маруся, при напоминаніи о новой жизни, отвѣчала неопредѣленно, но для мичмана не было ни малѣйшаго сомнѣнія, что онъ любимъ и что она желаетъ новой жизни.

И вотъ однажды вечеромъ, послѣ порціи поцѣлуевъ, онъ рѣшительно объявилъ Марусѣ, что пользоваться дальше краденымъ счастьемъ онъ не можетъ. Надо объяснить мужу. Если Марья Николаевна не рѣшается, то онъ самъ завтра утромъ скажетъ Сергѣю Николаевичу.

— О чемъ? — изумленно и испуганно спросила Маруся.

— Какъ о чемъ? О томъ, что мы любимъ другъ друга, и поэтому вашъ мужъ долженъ отстраниться…

— Но развѣ я говорила, что васъ люблю настолько, чтобы бросить мужа… Съ чего вы это взяли?

Мичманъ замеръ отъ изумленія.

— Вы мнѣ нравитесь, лгать не стану… Я виновата передъ вами, что могла ввести васъ въ заблужденіе, допустить то, чего не слѣдовало… Простите, Борисъ Константиновичъ. Но ломать всю жизнь, сдѣлать несчастнымъ человѣка, который такъ любитъ меня… Борисъ Константиновичъ! Вы вѣдь умный человѣкъ, и кромѣ того, человѣкъ съ характеромъ… Увлеченіе ваше скоро пройдетъ. Вѣдь есть дѣла посерьезнѣе любви. И вы простите меня, неправда ли?

Огнивцевъ не вѣрилъ своимъ ушамъ.

— Такъ значитъ… значитъ все… кончено! — упавшимъ голосомъ проговорилъ онъ.

— То есть, что кончено?.. Вы знаете, я расположена къ вамъ… Я люблю съ вами болтать… Останемся друзьями и приходите ко мнѣ…

— Вы смѣетесь? Прощайте совсѣмъ, Марья Николаевна.

— Совсѣмъ? Значитъ, вы меня больше не хотите видѣть?..

И Маруся опять ожгла мичмана своимъ взглядомъ.

— Не хочу видѣть!?.

И мичманъ снова сталъ говорить о своей любви съ отвагой отчаянія человѣка, спасающаго свою жизнь, и такъ горячо, такъ страстно, что Маруся снова внимала этимъ прельстительнымъ рѣчамъ съ такимъ участіемъ, все лицо ея снова дышало такой радостью и глаза снова такъ нѣжно глядѣли на мичмана, что онъ малодушно попросилъ на прощанье послѣдній поцѣлуй.

И ему дали его. И онъ былъ такой долгій, былъ полонъ такой отравы этотъ послѣдній поцѣлуй, что мичманъ готовъ былъ, казалось, заплакать, когда Маруся, наконецъ, отвела свое закраснѣвшееся лицо…

— Прощайте, Марья Николаевна! — проговорилъ Огнивцевъ, почти выбѣгая изъ гостиной.

— Такъ вы, значитъ, болѣе не придете. Борисъ Константиновичъ? — бросила ему Маруся изъ передней.

— Отъ васъ зависитъ…

Маруся только усмѣхнулась.

— Вы, Марья Николаевна, играете, что ли, со мной?.. Совсѣмъ прощайте.

— Такъ ли? Пожалуй, завтра же придете? — вызывающе кинула Маруся.

— Вы увѣрены?

— Почти.

— Напрасно… Или все, или ничего! Слышите? — въ свою очередь крикнулъ Огнивцевъ.

— Ничего!? Развѣ вамъ мало того, что вы называете «ничего»? Неблагодарный! Такъ не приходите больше. Я не желаю васъ видѣть. Я ошиблась въ васъ.

— А я въ васъ… И не приду. Прощайте!

— Прощайте! — сухо проговорила Маруся.

Огнивцевъ стукнулъ дверями и возвратился домой возмущенный, печальный и еще болѣе влюбленный въ женщину, которая, по его мнѣнію, такъ безсердечно поступила съ нимъ, не соглашаясь начать съ нимъ новую жизнь.

Нѣсколько разъ послѣ того онъ подходилъ къ дому, гдѣ жила «эта женщина», но самолюбіе мѣшало ему войти къ Марусѣ, и онъ возвращался. Наконецъ, чтобы скорѣе побороть свою любовь, онъ уѣхалъ въ мѣсячный отпускъ, въ Тамбовскую губернію, къ старой теткѣ. Отецъ и мать Огнивцева давно умерли, и тетка была его самой близкой и любимой родственницей.

Когда однажды онъ разсказалъ ей, почему пріѣхалъ въ деревню, старая, умная тетка, выслушавъ его исповѣдь, сказала, ему:

— И умно сдѣлалъ. Эта женщина никогда не любила и никого не полюбитъ. Она только себя любитъ. И моли Бога, Боря, что все такъ хорошо окончилось… Такія исковерканныя женщины счастья не даютъ… Онѣ только дурманятъ людей. Это — пустоцвѣты!

— Что это Огнивцева давно не видно? — спросилъ вскорѣ послѣ послѣдняго визита Огнивцева Вершининъ жену.

— А не знаю… Видно, надоѣло ходить…

— Ужъ не влюбился ли въ тебя?.. И какъ порядочный человѣкъ…

— У тебя вѣчно одно на умѣ! — раздраженно перебила Маруся…

Она въ самомъ дѣлѣ была раздражена и немного скучала безъ своего «неистоваго» мичмана. Почти увѣренная, что онъ придетъ, она была удивлена, что онъ не идетъ, и черезъ недѣлю поѣхала на балъ въ собраніе, надѣясь тамъ встрѣтить Огнивцева и… снова заставить его бывать у нея. Но Огнивцева въ клубѣ не было. Знакомые офицеры сказали ей, что мичманъ внезапно уѣхалъ въ отпускъ.