Идиллия (Станюкович) — ДО

I.

Благодаря пониженнымъ тарифамъ и свойственному русскимъ людямъ легкомыслію, я возымѣлъ довольно смѣлую мысль — насладиться лѣтомъ провинціальною идилліей.

Въ самомъ дѣлѣ, казалось весьма соблазнительнымъ, вмѣсто того, чтобы совершить обычное переселеніе въ петербургскія окрестности съ ихъ коварно прикрытыми зеленью болотами, холодомъ и сыростью и видѣть на вокзалѣ, на музыкѣ, въ паркѣ, — словомъ, на каждомъ шагу, — все ту же петербургскую публику — чинно-скучающихъ дачницъ и ошалѣлыхъ дачныхъ мужей — махнуть куда-нибудь подальше отъ Петербурга, въ тепло, на благодатный югъ.

Но, разумѣется, не въ излюбленныя и достаточно уже загаженныя соотечественниками мѣста, не въ Крымъ и не на Кавказъ, эти Мекку и Медину богатыхъ дебелыхъ купчихъ, зрѣлыхъ генеральшъ съ пошаливающими нервами и туго набитымъ кошелькомъ, и всевозможныхъ «Мимочекъ».

Какая тамъ можетъ быть идиллія?

Во-первыхъ, тамъ васъ оберутъ, какъ липку, аборигены-разбойники уже за то, что вы пріѣхали и не нашли даже примитивныхъ удобствъ, какія найдете въ любой швейцарской деревнѣ, если вы не въ состояніи платить баснословныхъ цѣнъ.

А во-вторыхъ, уже одно непрерывное созерцаніе и этихъ кутящихъ представителей и представительницъ нашей чумазой, мало воспитанной буржуазіи, бросающихъ на показъ бѣшеныя деньги («мы-де при своемъ капиталѣ!») и потому нагло-самодовольныхъ и торжествующихъ, и этихъ «друзей человѣчества», курортныхъ юркихъ докторовъ, «обхаживающихъ» богатыхъ паціентовъ съ уловками татей, и этихъ молодцоватыхъ, рослыхъ, здоровенныхъ татаръ-проводниковъ въ расшитыхъ золотомъ курткахъ, съ мясистыми, красивыми и тупыми лицами и нагло-вызывающими взглядами на улыбающихся дамъ, — одно ужь это способно отравить всякія прелести Крыма и Кавказа и возмутить невозмутимѣйшаго человѣка.

Разсчитывая на идиллію, я имѣлъ въ виду глухія мѣста, какую-нибудь захолустную, патріархальную «дыру», вродѣ, той, гдѣ жили Аѳанасій Ивановичъ и Пульхерія Ивановна, — «дыру», еще не тронутую своеобразною отечественною цивилизаціей, — гдѣ благораствореніе воздуховъ, обиліе плодовъ земныхъ, тишина и дешевизна, гдѣ не знаютъ ни «брянскихъ», ни «Нобеля», ни абиссинскаго ордена «Печати Соломона» и гдѣ, если только вѣрить публицистамъ Гражданина и Московскихъ Вѣдомостей, бьется истинный пульсъ русской жизни и водится не совсѣмъ еще испорченный земствомъ и судами обыватель — трезвенный, трудолюбивый, скромный и не вороватый, не зараженный ядомъ суемудрія, незнающій ни мыла, ни книгъ, ни газетъ и денно и нощно благословляющій свое мирное и благоденственное житіе и своихъ попечительныхъ начальниковъ, хотя бы они время отъ времени и прописывали, въ видѣ предупредительныхъ мѣръ, отеческое наказаніе.

Нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что названные публицисты тенденціозно преувеличиваютъ добродѣтели обитателей глухихъ мѣстъ и ихъ благоденствіе и, по всей вѣроятности, приписываютъ начальникамъ собственныя свои вожделѣнія къ отеческимъ наказаніямъ, но, во всякомъ случаѣ, любопытно было заглянуть въ одинъ изъ такихъ аркадскихъ уголковъ.

Но, главное, вонъ изъ Петербурга, и чѣмъ дальше, тѣмъ лучше.

Не подумайте, что я заклятый врагъ Петербурга въ родѣ москвичей. Напротивъ, я очень люблю Петербургъ. Что тамъ ни говори, а онъ, все-таки, самый культурный городъ въ Россіи.

Не желая обременять читателя перечисленіемъ культурныхъ преимуществъ Петербурга, замѣчу только, что въ немъ и квартиры со всѣми удобствами, и чистыя улицы аккуратно поливаются, и дворники сообразительные, и мостовыя хоть и оставляютъ желать многаго, но, все-таки, не грозятъ поврежденію вашихъ внутренностей, и въ думѣ можно говорить противъ городского головы, не рискуя навлечь на себя подозрѣніе въ антиправительственномъ образѣ мыслей даже со стороны князя Мещерскаго, и въ нѣсколькихъ десяткахъ журналовъ и газетъ можно, безъ всякой опаски, раскатывать на всѣ корки иностранныхъ министровъ и воздавать должное почтеннымъ отечественнымъ дѣятелямъ и даже печатать ихъ портреты, и городовые не только образцово-вѣжливые, но и настолько проницательные, что зря за шиворотъ не хватаютъ и въ участки не ввергаютъ, а если бы, паче чаянія, и случилась такая прискорбная ошибка (въ семьѣ не безъ урода), то можете быть увѣрены, что никакого недоразумѣнія не произойдетъ, ибо тамъ знаютъ законы, объясняющіе, что не всѣ граждане пользуются правомъ быть высѣченными; въ различныхъ учрежденіяхъ, куда вы попадете по дѣлу или за справкой и гдѣ увидите нынче людей, изнемогающихъ въ усердіи и разрывающихся отъ обилія дѣлъ (прошли, какъ видно, старинные счастливые дни Аранніуеца!), васъ примутъ вѣжливо, выслушаютъ внимательно, пообѣщаютъ сдѣлать все возможное по закону и, при случаѣ, предложатъ даже папироску, чтобы вы не подумали, что теперь человѣкъ 20 числа въ Петербургѣ недоступенъ, какъ въ былыя времена.

Все это такъ, и, тѣмъ не менѣе, несмотря на свою несомнѣнную культурность, Петербургъ дѣйствуетъ на нервы. Не самъ по себѣ, конечно, а, главнымъ образомъ, новѣйшимъ складомъ жизни, духомъ и нравами его обитателей, кичившихся — и давно ли? — что они единственные вѣрные стражи окна въ Европу, прорубленнаго Петромъ.

Другія времена, другіе люди, другія пѣсни!

Теперь общественно-бытовая жизнь Петербурга отличается отъ другихъ городовъ развѣ тѣмъ, что рѣшительнѣе бьетъ въ глаза низменностью и даже отсутствіемъ какихъ бы то ни было интересовъ, кромѣ личныхъ, самодовольною пошлостью и своихъ вкусовъ, и своихъ развлеченій, и тою безпринципностью на почвѣ безшабашнаго дешеваго скептицизма, которая въ послѣднее время съ наглымъ апломбомъ не стѣсняется заявлять о себѣ, какъ объ единственномъ здравомъ руководящемъ принципѣ для всякаго мало-мальски смѣтливаго человѣка при всякихъ обстоятельствахъ. При этомъ она еще обосновывается якобы научными данными, доказывающими, что человѣкъ, прежде всего, животное, и примѣрами изъ древней, средней и новой исторіи. Изъ этихъ примѣровъ вамъ объяснятъ не безъ игривой развязности, что, собственно говоря, понятія о долгѣ, объ альтруизмѣ, о стыдѣ и совѣсти являются болѣе или менѣе нелѣпыми «фикціями», отжившими свой вѣкъ и выдуманными разными моралистами для устрашенія фефелъ и ротозѣевъ, какъ чортъ выдуманъ для острастки пошаливающихъ купчихъ проблематическихъ лѣтъ. Гдѣ она, эта хваленая на всѣ лады совѣсть и почему она до сихъ поръ не только не торжествуетъ, а ходитъ отрепанная, оплеванная, побираючись, и отъ которой всѣ сторонятся, точно отъ прокаженной? Вѣдь значительная, если не большая, часть біографій разныхъ знаменитыхъ историческихъ героевъ, лучшимъ обращикомъ которыхъ является «геніальный» Наполеонъ, тѣмъ и отличается, что въ этихъ біографіяхъ нѣтъ и помина о стыдѣ и совѣсти, а, напротивъ, изобиліе данныхъ безстыдства, эгоизма, наглости и жестокостей, и, тѣмъ не менѣе, такимъ смѣльчакамъ и ставятся памятники благодарнымъ потомствомъ тѣхъ самыхъ людей, которыхъ «герой» приносилъ въ жертву своего честолюбія, расходуя человѣческими жизнями съ небрежною расточительностью, съ легкимъ сердцемъ какого-нибудь дикаго короля ашантіевъ. А стыдливые — и много ли ихъ бываетъ? — въ то время охали, да ахали и гнили въ тюрьмахъ… благодарю покорно!

Приведутъ вамъ не менѣе вразумительные примѣры и изъ современной жизни и укажутъ на нѣкоторыя біографіи современниковъ, на нашихъ глазахъ достигшихъ богатства, значенія и извѣстности, — не на тѣ, разумѣется, біографіи, которыя печатаются иногда въ иллюстраціяхъ при портретахъ, а на подлинныя и всѣмъ хорошо извѣстныя, и не безъ торжества замѣтятъ, что и эти біографіи далеко не блещутъ добродѣтелями, перечисленіемъ которыхъ, по старой привычкѣ, еще уснащены прописи, а напоминаютъ скорѣе похожденія Рокамболя, Ваньки-Канна и, въ лучшемъ случаѣ, героя мопасановскаго романа Bel ami.

И, однако, всѣ считаютъ за честь пожать руку — красную, ожирѣвшую, волосатую руку — этого самаго «нашего извѣстнаго, уважаемаго и просвѣщеннаго общественнаго дѣятеля, предсѣдателя разныхъ акціонерныхъ обществъ, щедраго благотворителя и мецената», который только благодаря смѣлой воровской ловкости и нѣкоторой спутанности въ юридическихъ понятіяхъ о грабежѣ законномъ, т.-е. не предусмотрѣнномъ уложеніемъ о наказаніяхъ, и грабежѣ беззаконномъ, — занимаетъ видное и почетное положеніе въ обществѣ, имѣетъ бухарскую звѣзду и только что получилъ «Печать Соломона», интервьируется репортерами и задаетъ лукулловскіе обѣды и фестивали, собирающіе избранное общество, вмѣсто того, чтобы, по принципамъ стыда и совѣсти, быть въ отдаленнѣйшихъ мѣстахъ Сибири съ бубновымъ тузомъ на спинѣ.

Кто откажется прогуляться подъ ручку съ Ноздревымъ-внукомъ, этимъ великолѣпнымъ молодымъ человѣкомъ, подающимъ надежды сцапать милліонъ отъ своей «старушки» и затѣмъ жениться на какой-нибудь изъ обнищалыхъ дѣвицъ, происходящей отъ Рюриковичей? Напротивъ, вездѣ его принимаютъ; онъ блестящій женихъ и, разумѣется, не виноватъ, что, не имѣя большого наслѣдства, — дѣдушка, вѣдь, былъ порядочный кутила, — пристроился къ старушкѣ. И эта профессія, если откинуть предразсудки, не хуже другихъ.

А этотъ, тотъ, другой, третій, четвертый, пятый, десятый… развѣ перечислишь всѣхъ, біографіи которыхъ такъ же темпы, какъ осенняя ночь, и которые, однако, преподаютъ всѣмъ правила житейской мудрости и считаютъ себя въ нѣкоторомъ родѣ столпами отечества?

Чѣмъ же я-то хуже другихъ? На какомъ основаніи я, кончившій съ золотою медалью курсъ наукъ и жившій впроголодь все время ученія, обязанъ прозябать въ качествѣ какого-нибудь мелкаго чиновника или учителя, имѣя въ боковомъ карманѣ стыдъ и совѣсть, когда другіе, именно потому, что въ карманѣ ничего не имѣютъ, кромѣ бумажника, или имѣютъ этой совѣсти и стыда въ микроскопическомъ количествѣ, достигаютъ всѣхъ благъ земныхъ, не особенно думая ни о благахъ небесныхъ, ни о мнѣніи потомства, еслибъ на таковое даже и разсчитывали.

Пусть себѣ отдаленное потомство читаетъ въ Русской Старинѣ всякія поношенія — наплевать! А некрологъ, все-таки, будетъ болѣе или менѣе восторженный. Не станетъ же наша пресса къ тому времени похожей на американскую. Это дудки! И, слѣдовательно, супруга и дѣти, читая мои некрологи въ газетахъ, будутъ только умиляться, что я съумѣлъ быть «честнѣйшимъ дѣятелемъ» и, въ то же время, не имѣя за душой ни алтына, наградилъ ихъ милліоннымъ наслѣдствомъ.

Въ такомъ родѣ, съ болѣе или менѣе откровеннымъ цинизмомъ, теперь высказывается, нисколько не стѣсняясь, болѣе смѣлый и безстыжій человѣкъ самаго послѣдняго фасона. Менѣе смѣлый не кидаетъ вамъ въ глаза своей откровенной этики, но лишь дѣйствуетъ по ней. А тотъ, нерѣшительный, слабый и безхарактерный россіянинъ, который составляетъ большинство, тотъ, лицемѣрно вздыхая и указывая меланхолическимъ взглядомъ на нѣсколькихъ прелестныхъ малютокъ, — именемъ которыхъ, кстати замѣтить, какихъ только пакостей ни дѣлаютъ! — покорно идетъ за господствующимъ въ данную минуту настроеніемъ и съ тою же легкостью слагаетъ сегодня то, чему съ такою же легкостью вчера поклонялся.

II.

И некуда дѣваться отъ этой безшабашной легкости и безпринципности жизни. Такъ-таки некуда, хотя бы вы и не принимали въ ней непосредственнаго участія и хоронились въ своей мурьѣ.

Она, все-таки, преслѣдуетъ васъ и нагло лѣзетъ въ глаза, издѣваясь надъ тѣми, кто еще въ это безстыжее время не потерялъ стыдливости и имѣетъ кое-какіе предразсудки. Она играетъ доминирующую роль и торжествуетъ. Она на улицѣ въ этой нервной, суетливой сутолокѣ, на гуляньяхъ, на всѣхъ публичныхъ сборищахъ, въ современныхъ пьесахъ, въ массѣ пошлой беллетристики, въ декадентскихъ стихахъ, въ адвокатскихъ рѣчахъ, въ газетахъ, порой даже на каѳедрѣ. Вы ее видите въ этихъ, словно бы выкроенныхъ по одному шаблону, самодовольно-внушительныхъ, серьезно-почтительныхъ или уныло-меланхолическихъ (глядя по положенію и окладу), блѣдно-желтыхъ лицахъ людей двадцатаго числа, слышите въ разговорахъ старцевъ, пожилыхъ и молодыхъ людей и даже юношей и дѣвъ, въ этихъ, ежедневно, мѣняющихся, болѣе или менѣе невѣрныхъ слухахъ и сплетняхъ о «новыхъ вѣяніяхъ», о назначеніяхъ, о томъ, кто кому «подложилъ или подложитъ свинью». Она въ искательныхъ подлыхъ улыбкахъ мужчинъ и въ кокетливо-вызывающихъ взглядахъ женъ, радѣющихъ за мужей, въ этомъ повальномъ, характерномъ, какъ знаменіе времени, стремленіи интеллигентныхъ барышень въ пѣвицы или въ актрисы, такомъ же интензивномъ, какимъ было въ шестидесятыхъ годахъ стремленіе къ высшему образованію, къ идейному дѣлу.

Посмотрите, сколько развелось за послѣднее время музыкальныхъ школъ, драматическихъ курсовъ и профессоровъ пѣнія, ставящихъ, поправляющихъ голоса и даже выучивающихъ пѣть безголосыхъ. И всѣ эти школы переполнены, всѣ эти профессора заняты съ утра до вечера такъ, что можно думать, будто Россія, главнымъ образомъ, нуждается въ пѣвицахъ и актрисахъ. Нѣтъ ни одной квартиры въ Петербургѣ, гдѣ не обрѣталась бы будущая Патти или Лукка, Дузе или Сарра Бернаръ, поощряемая маменьками, папеньками и разными профессорами пѣнія и драматическаго искусства, которымъ, конечно, на руку эта эпидемическая зараза, приносящая имъ обильную жатву. И всѣ эти будущія Патти и Сарры Бернаръ, болѣзненно-самолюбивыя, тщеславныя и воображающія себя талантами, благодаря тому, что на журъ-фиксахъ, когда они терзаютъ уши подневольныхъ слушателей, имъ аплодируютъ, говорятъ комплименты и предрекаютъ великіе успѣхи, — всѣ онѣ, окончивъ ученье, горько разочаровываются и обвиняютъ театральное начальство въ интригахъ за то, что всей этой несмѣтной толпѣ безголосыхъ пѣвицъ и бездарныхъ актрисъ рѣшительно нѣтъ мѣста на сценахъ, и безъ того переполненныхъ далеко не выдающимися артистками, какъ ни многочисленны въ наши дни разсадники будущихъ Патти.

Рядомъ съ проявленіемъ этой безпринципности васъ положительно угнетаетъ и та наглая увѣренность, съ какою говорятъ о томъ, что Россія первая страна въ мірѣ, и нѣтъ ей другой подобной страны; и это мѣднолобое пренебреженіе къ иностраннымъ державамъ, съ подмигиваньемъ на тамошнія злоупотребленія, которыя, благодаря шуму, поднятому и въ палатахъ, и въ газетахъ, становятся извѣстными и возбуждаютъ взрывъ народнаго негодованія. «Вотъ хваленые порядки! Вотъ вамъ Европа!» — торжествующе заявляетъ вамъ ликующій россіянинъ, забывая, что всѣ эти европейскія «Панамы», по крайней мѣрѣ, раскрыты, преданы полной и широкой гласности и суду, тогда какъ такія же «Панамы» могутъ водиться и у насъ, хотя и не всегда попадаютъ на судъ и дѣлаются извѣстными большой публикѣ. А что «Панамы» водились, то довольно лишь вспомнить знаменитое, оффиціально подтвержденное, расхищеніе башкирскихъ земель, бывшее лѣтъ двадцать тому назадъ, или хотя бы безчисленные, такъ называемые, интендантскіе процессы послѣ послѣдней турецкой войны, обнаружившіе на судѣ такое повальное и грандіозное хищеніе, которое, пожалуй, заткнетъ за поясъ и «Панаму». Въ «Панамѣ» грабили публику, а у насъ — солдатъ во время войны.

Но ликующій россіянинъ какъ будто забылъ все это. Онъ продолжаетъ костить Европу и приходитъ въ восторженное настроеніе и по случаю пріѣзда и отъѣзда абиссинцевъ, и по случаю дипломатическаго пораженія японцевъ, и по поводу газетныхъ проектовъ о скорѣйшемъ изгнаніи «жида» и усмиреніи «чухны», и по поводу появленія новой опереточной пѣвицы. Эти ликованія рѣшительно дѣлаются нестерпимыми, какъ нестерпимы разговоры послѣднихъ дней насчетъ акцій «брянскихъ», «рыбинско-бологовскихъ», «нефтяныхъ», — разговоры, которые вы слышите теперь на улицѣ, въ театрѣ, въ ресторанахъ, въ гостиныхъ и которые свидѣтельствуютъ о биржевой заразѣ, нашедшей, благодаря жизни, лишенной всякаго общественнаго смысла, благодарную почву и охватившей рѣшительно всѣ классы петербургскаго общества.

Играютъ на биржѣ всѣ, у кого есть какія-нибудь деньги: и представители знати, и свѣтскія дамы, и крупные чиновники или, для предусмотрительности, ихъ жены, и мелкая чиновничья сошка, и адвокаты, и актеры, и журналисты, и студенты, и веселыя дѣвицы, и проблематическія вдовы. Всѣмъ хочется поскорѣе нажить, благо это кажется такимъ легкимъ дѣломъ — купилъ бумагу и жди ея повышенія. Всѣ точно обезумѣли въ этой погонѣ за быстрымъ обогащеніемъ, неизвѣстно на чей счетъ и не видя, конечно, ничего безнравственнаго въ этомъ… Стоитъ теперь зайти въ какой-нибудь банкъ, чтобъ увидѣть уголокъ Бедлама въ этой толпѣ играющей публики, пришедшей посовѣтоваться, какія бумаги покупать, какія продавать, — однимъ словомъ, какъ безъ всякаго труда и въ самое кратчайшее время обогатиться. И публика, жадная и глупая, думающая, что играть на биржѣ такъ же просто, какъ играть въ дурачки, и что это какая-то безпроигрышная лотерея, въ которой всѣ выигрываютъ, — съ благоговѣйнымъ вниманіемъ выслушиваетъ и хозяевъ, и конторщиковъ банкирскихъ конторъ, которые съ дѣловитымъ видомъ знатоковъ дѣла даютъ совѣты своимъ кліентамъ.

Вы только посмотрите на выраженіе лицъ этихъ игроковъ изъ публики. Сколько въ нихъ алчности, едва скрываемой подъ личиной улыбки, сколько льстивости, заискиванія къ этимъ совѣтчикамъ. Биржевики, «зайцы», дѣльцы теперь рѣшительно въ модѣ въ качествѣ экспертовъ, юрисконсультовъ, свѣдущихъ людей. Съ ними ищутъ знакомства, дамы съ ними кокетничаютъ, надѣясь получить цѣнное указаніе на то, что купить. Но еще пріятнѣе знакомство съ людьми, близко стоящими къ финансамъ и находящимися въ курсѣ дѣла всей этой биржевой махинаціи. Тамъ знаютъ, гдѣ раки зимуютъ. Какой-нибудь чиновникъ, сообщившій во-время, что такое-то предпріятіе разрѣшено, можетъ, по настоящимъ временамъ, быть вѣстникомъ цѣлаго состоянія.

И кого только ни увидите вы въ банкирскихъ конторахъ! Онѣ теперь модныя мѣста, «rendez-vous» знакомыхъ игроковъ, по крайней мѣрѣ, тѣмъ, которые не рѣшаются сами безъ совѣта другихъ писать или телефонировать: «купите такія-то или такія-то бумаги». Тутъ и старички генералы, военные и статскіе, тутъ и старушки, и молодыя дамы, и офицеры, и ученые…

— И вы, ваше превосходительство, поигрываете? — спрашивалъ я одного знакомаго, почтеннаго генерала, встрѣтивъ его въ конторѣ Юнкера, куда я зашелъ за полученіемъ перевода — гонорара изъ Москвы.

— Какъ же, какъ же!… Играю помаленьку. Нельзя же, всѣ играютъ. А семья у меня большая, а жалованье не Богъ знаетъ какое… Ну, и надо поправлять дѣлишки.

— И поправляете?

— Пока не смѣю жаловаться, тысченку нажилъ! — весело говоритъ старикъ.

У всѣхъ радостныя лица; всѣ какъ будто нажили или предвкушаютъ удовольствіе нажить. У всѣхъ разгораются страсти и текутъ слюнки, по мѣрѣ того, какъ становится извѣстнымъ, что такой-то въ недѣлю нажилъ 20.000, такой-то 50.000.

Тутъ же въ конторѣ называютъ имя одного господина; прежняго профессіональнаго юриста, а нынче директора одного частнаго банка, который въ послѣднее время выигралъ биржевою игрой двѣсти тысячъ, и, замѣтьте, почти не имѣя денегъ, а пользуясь кредитомъ и разными свѣдѣніями того же банка.

Всѣ завидуютъ этому счастливцу и никто, разумѣется, не находитъ ничего предосудительнаго въ томъ, что человѣкъ, близко стоящій къ банку и имѣющій точныя свѣдѣнія о паденіи или подъемѣ бумагъ, играетъ, собственно говоря, въ безпроигрышную игру.

Вынь изъ бумажника у соннаго человѣка — воръ и скамья подсудимыхъ, а въ данномъ, едва ли не аналогичномъ, случаѣ — умница, заслуживающій зависти и восхищенія.

Быть такимъ умницей, найти, благодаря связямъ и знакомствамъ, средство играть навѣрняка, то-есть попросту вытаскивать деньги изъ чужихъ кармановъ, составляетъ желаніе каждаго. Что же тутъ дурного?

Въ этой бѣшеной погонѣ за наживой безъ всякаго труда, охватившей не одно только, такъ сказать, охвостье интеллигенціи, но и самую интеллигенцію, рѣшительно потеряно всякое чувство примитивной этики и стыда; общество точно одичало и, охваченное нравственною гангреной, указывающею на разложеніе, словно бы не сознаетъ этого.

Съ этой точки зрѣнія эта биржевая горячка крайне характерна, какъ знаменіе времени… Думала ли играть на биржѣ интеллигенція шестидесятыхъ годовъ?

Можно себѣ только представить, какой вопль и скрежетъ зубовный поднимутъ всѣ эти многочисленныя, якобы невинныя жертвы, которыя, не имѣя возможности играть навѣрняка, играли на авось, руководствуясь лишь алчностью и невѣжествомъ, когда они въ одно прекрасное утро узнаютъ, что, вмѣсто удвоеннаго и утроеннаго капитала, они лишены всѣхъ своихъ капиталовъ и сбереженій, которые, само собою разумѣется, очутятся въ карманахъ профессіональныхъ биржевиковъ, какъ только имъ будетъ угодно разыграть послѣдній актъ этой биржевой траги-комедіи.

Это будетъ достойнымъ наказаніемъ современной безпринципности. И чѣмъ сильнѣе она будетъ наказана, тѣмъ лучше.

Нѣтъ сомнѣнія, что, въ случаѣ краха, раздадутся жалобы и сожалѣнія на то, что городовые не защитили безпомощную публику. Если бы своевременно у банкирскихъ конторъ стояли городовые съ инструкціями не допускать публику до биржевой игры и, въ случаѣ сопротивленія, тащить въ участокъ, ничего бы этого не случилось. Денежки были бы цѣлы, и благополучный россіянинъ, удержанный отъ увлеченія способомъ исключительно естественнымъ и во вкусѣ истинно-русскихъ людей, наслаждался бы, попрежнему, ликующій и торжествующій, своею безшабашною, безпринципною жизнью, вмѣсто того, чтобы впасть въ уныніе и благимъ матомъ закричать «караулъ!»

Но пока еще разыгрывается второй актъ. Пока еще лукавые режиссеры биржевой фееріи находятъ удобнымъ гнать въ гору не только цѣнныя и малоцѣнныя бумаги, но даже и макулатуру, отпечатанную заново и обозначающую разныя разоренныя и даже никому невѣдомыя, едва ли существующія предпріятія.

И зараза распространяется все сильнѣе и сильнѣе, захватывая все большее и большее число охотниковъ на рубль нажить тысячу. Примѣръ интеллигенціи заразилъ и низшіе классы населенія, и не далѣе какъ весной швейцаръ нашего дома, Викентій, отставной унтеръ-офицеръ изъ литвиновъ, человѣкъ весьма прижимистый и, какъ онъ самъ выражается, «аккуратный вокругъ себя», однажды пришелъ ко мнѣ нѣсколько взволнованный и напряженный и говоритъ:

— Я къ вамъ посовѣтоваться.

— Въ чемъ дѣло, Викентій?

Викентій, какъ «аккуратный вокругъ себя» человѣкъ, оглянулся и, понижая свой голосъ до конфиденціальнаго шепота, объяснилъ, что за пять лѣтъ, что живетъ въ швейцарахъ, онъ скопилъ пятьсотъ рублей, и лежатъ эти пятьсотъ рублей въ сберегательной кассѣ и приносятъ очень мало процента.

— А люди говорятъ, что теперь довольно даже глупо деньгамъ такъ зря лежать! — заключилъ Викентій.

— Что жъ, вы хотите кому-нибудь дать деньги на проценты? — спросилъ я, не догадываясь, къ чему онъ клонитъ рѣчь.

Но швейцаръ энергично протестовалъ. Онъ, слава Богу, не дуракъ, чтобы польститься на проценты и потерять капиталъ. Онъ никому денегъ не дастъ. Слыхалъ онъ, какъ пропадаютъ деньги.

— А я вотъ пришелъ спросить насчетъ акціевъ. Какія, значитъ, лучше купить, чтобъ потомъ продать и нажить деньги.

Оказывалось, Викентій собирался тоже играть на биржѣ.

— Но откуда вамъ это пришло въ голову?

— Слава Богу, я тоже газету читаю, — обидчиво замѣтилъ Викентій. — Да и люди говорили. Вотъ у насъ въ домѣ живетъ генералъ Ерихонскій, такъ онъ на этомъ самомъ двадцать тысячъ въ одну недѣлю нажилъ. И камердинеръ его тоже тысячу рублей… и всего только, говоритъ, сто рублей истратилъ… На биржѣ, значитъ, игралъ вмѣстѣ съ бариномъ.

— А если проиграете и потеряете всѣ свои деньги?

Викентій, очевидно, неимѣвшій никакого понятія ни о биржѣ, ни о биржевой игрѣ, выразилъ на своемъ лицѣ недовѣріе.

— Зачѣмъ потерять? Это дѣло вѣрное, только знать, что купить. Вотъ и околоточный нашъ тоже нажилъ… Всѣ вокругъ наживаютъ. Зачѣмъ же я одинъ буду дуракомъ? Ужъ вы, сдѣлайте одолженіе, посовѣтуйте насчетъ акціевъ.

Напрасно я совѣтовалъ ему оставаться въ дуракахъ и держать деньги въ сберегательной кассѣ. Онъ не внялъ моимъ совѣтамъ и черезъ недѣлю радостно сообщилъ, что, по совѣту камердинера генерала, купилъ на пятьсотъ рублей «брянскихъ», и торжествующе прибавилъ, что онѣ подымаются.

Съ тѣхъ поръ я часто заставалъ Викентія въ швейцарской, жадно читавшаго биржевую хронику, и каждый разъ онъ съ радостью говорилъ:

— Поднимаются. А вьт вотъ не совѣтовали. Теперь, если продать бумаги, двѣсти рублей лишковъ будетъ.

— Такъ что жъ вы не продаете?

— Еще поднимутся… И въ газетахъ пишутъ, и люди говорятъ… Такъ зачѣмъ же я буду такой дуракъ, что продамъ? — отвѣчалъ Викентій, и прежнее добродушное лицо приняло алчное выраженіе, и въ глазахъ блестѣлъ огонекъ.

Нѣтъ, положительно надо было бѣжать изъ Петербурга и отдохнуть отъ зрѣлища этого Бедлама въ какой-нибудь далекой глуши!

III.

Оставалось выбрать глухое мѣсто, такое, однако же, чтобъ оно было не очень далеко отъ желѣзной дороги, чтобы письма доходили до него не слишкомъ медленно и чтобъ былъ врачъ на случай болѣзни кого-либо изъ семьи.

Развернули карту Россійской имперіи. Глухихъ мѣстъ оказалось видимо невидимо въ разныхъ южныхъ губерніяхъ, но какое выбрать — вотъ вопросъ, осложненный еще другимъ: какъ бы не попасть въ дифтеритную полосу, а такихъ полосъ много на благодатномъ югѣ.

По счастью, явился одинъ пріятель и разрѣшилъ недоумѣніе. Оказалось, что въ одной «настоящей дырѣ» живутъ его знакомые. Немедленно же были посланы письма за справками. Справки оказались самыя благопріятныя, — увы, — я не сообразилъ тогда, что онѣ давались двумя милѣйшими и добрѣйшими въ подлунной барынями, умѣвшими находить въ каждомъ человѣкѣ симпатичныя черты, — дыра весьма недурная, сады, двѣ рѣки. Сообщеніе удобное: до Кіева по желѣзной дорогѣ, а отъ Кіева на пароходѣ. Домъ въ 6 комнатъ съ мебелью и посудой — 25 руб. въ мѣсяцъ. При домѣ садъ. Жизнь тихая, мирная. Хозяйка дома — единственная генеральша въ маленькомъ городкѣ — ангелъ. Дешевизна поразительная: цыпленокъ 8 коп., утка 15, зелень почти даромъ и все въ такомъ родѣ.

Думать было нечего. Предвкушая идиллію, настоящую идиллію глухихъ мѣстъ, я телеграфировалъ, что беру домикъ ангела-генеральши, и черезъ недѣлю отправилъ семью.

Первыя письма оттуда хотя и были восторженны отъ тепла, отъ чудныхъ южныхъ ночей, акацій и соловьевъ, но объ ангельскомъ чинѣ хозяйки умалчивали и какъ будто бы не давали представленія о полной идилліи. Вдобавокъ, оказалось, что доѣхать до дыры было можно въ двое съ половиною сутокъ, а письма и газеты путешествовали по четыре. Денежныя же письма и по десяти сутокъ.

Наконецъ, я и самъ поѣхалъ вкусить идилліи.

IV.

Когда пробилъ третій звонокъ и послѣдняго пассажира затиснули въ переполненный вагонъ прямого сообщенія и сказали ему: «Сиди здѣсь и терзайся безъ пересадки двое съ половиною сутокъ!», господа путешественники начали обнаруживать совсѣмъ несвойственный русскому обывателю мятежный духъ, увеличивающійся по мѣрѣ того, какъ затекали ноги, становилось душнѣе и нельзя было принять удобнаго положенія для того, чтобы вздремнуть.

Въ маленькомъ отдѣленіи насъ полный комплектъ — шесть человѣкъ и, къ общему неудовольствію, все болѣе или менѣе плотныхъ. Только одинъ строгаго вида старикъ былъ худъ, какъ спичка, и прямъ, какъ сосна.

Уже послѣ третьяго звонка и на ходу поѣзда кондукторъ вводитъ къ намъ седьмого пассажира, сверхкомплектнаго, и, проговоривъ въ видѣ утѣшенія: «они только до Пскова», — благоразумно исчезаетъ.

Сверхкомплектный, чувствуя на себѣ недоброжелательные взгляды всѣхъ шести человѣкъ, садится съ края и занимаетъ самое крошечное мѣстечко, только бы на него не сердились. «Онъ, ей-Богу, не виноватъ!» — говоритъ его нѣсколько сконфуженное лицо.

И, обращаясь къ сосѣду, глаза котораго кажутся злыми менѣе другихъ, онъ говоритъ:

— Я только до Пскова.

— Но, вѣдь, это, кажется, вагонъ прямого сообщенія? — не безъ внушительности замѣчаетъ сосѣдъ.

— Нѣтъ мѣстъ.

Сперва всѣ оглядываютъ другъ друга съ тѣмъ инстинктомъ недоброжелательства, съ какимъ встрѣчаются двѣ незнакомыя собаки.

Всѣ молчатъ и видимо сердятся, стараясь усѣсться поудобнѣе.

Мой vis-à-vis — плотный, солиднаго вида господинъ лѣтъ подъ сорокъ. Онъ въ новой темносѣрой парѣ и въ шелковой дорожной шапочкѣ. Судя по бритымъ губамъ, рыжеватымъ англійскимъ бачкамъ и устало-озабоченному, нелишенному нѣкоторой внушительности, выраженію помятаго, истомленнаго лица, это чиновникъ, въ родѣ начальника отдѣленія, служащій, вѣроятномъ одномъ изъ тѣхъ вѣдомствъ, гдѣ всѣ чиновники, если вѣрить газетамъ, работаютъ по восемнадцати часовъ въ сутки и переутомляются вмѣстѣ съ начальствомъ.

Изъ разговоровъ его на платформѣ съ провожавшею его женой, полною блондинкой, красной, какъ піонъ, отъ туго затянутаго корсета, я, между прочимъ, узнаю, что онъ ѣдетъ отдохнуть и полѣчиться на три мѣсяца: сперва заѣдетъ въ Кіевъ, оттуда въ Одессу и потомъ на Кавказъ попить эссентука.

Онъ первый поднимаетъ знамя мятежа и восклицаетъ:

— Ну, и порядки у насъ на желѣзныхъ дорогахъ, нечего сказать! Пор-ря-дки!

Охваченный мятежнымъ духомъ, онъ забываетъ, что еще часъ тому назадъ увѣрялъ жену, мечтавшую прокатиться въ Швейцарію, пока онъ будетъ на Кавказѣ, что за границей путешествовать и скверно, и дорого, а жить среди этихъ обиралъ и вовсе отвратительно, не то, что у насъ, дома, гдѣ, по крайней мѣрѣ, люди еще Бога не забыли!.. А тамъ, въ Европѣ…

— Да ты, Соня, развѣ не читала сегодня статьи собственнаго парижскаго корреспондента? Онъ, Соня, всегда основательно пишетъ. Не даромъ недавно Почетнаго Легіона получилъ!

И онъ посовѣтовалъ супругѣ прочесть эту статью, въ которой «собственный корреспондентъ» и, вмѣстѣ съ тѣмъ, одинъ изъ тѣхъ оплакивающихъ прошлыя заблужденія свои и откровенно называющихъ себя «мерзавцами своей жизни» литераторовъ, которые завелись въ послѣднее время въ журналистикѣ, съ пѣной у рта оповѣщалъ читателей о томъ, какъ его обсчитали въ Женевѣ, и, на этомъ основаніи, обозвалъ весь швейцарскій народъ поголовно ворами, грабителями и разбойниками, прибавляя ко всему этому, что у такихъ подлецовъ не было, да и не могло быть Вильгельма Теля, — они его выдумали, — а вотъ у французовъ была настоящая Орлеанская дѣва, какъ у насъ былъ настоящій Иванъ Сусанинъ, и потому французы великодушны и мы добродѣтельны.

Этотъ пассажиръ съ рыжими бачками забываетъ все, что говорилъ и онъ самъ и любимый имъ «собственный корреспондентъ».

Испытывая теперь своими боками неудобства путешествія, онъ начинаетъ на чемъ свѣтъ стоитъ бранить желѣзно-дорожные порядки въ отечествѣ, противупоставляя имъ европейскіе — о, дерзкій статскій совѣтникъ! — (онъ уже отрекомендовался намъ) осмѣливается даже желать предержащимъ желѣзно-дорожнымъ властямъ такихъ же египетскихъ казней, какія испытываетъ самъ, да еще за свои же кровныя денежки. Онъ даже не получилъ воспособленія по случаю болѣзни. О, у нихъ въ вѣдомствѣ на этотъ счетъ строго! Экономія и бережливость, бережливость и экономія! Вотъ если бы командировка…

И, возбуждая общее сочувствіе товарищей по несчастію, онъ горячится, волнуется и продолжаетъ развивать мятежныя мысли такого рода:

— Пусть бы главный желѣзно-дорожный инспекторъ г. Ивановъ-Мясоѣдовъ, или его помощники, что ли, провели трое сутокъ въ подобныхъ клѣткахъ, а? Пусть бы они, по примѣру добродѣтельнаго Гарунъ-аль-Рашида или умнаго губернатора въ Периколѣ, снявъ свои форменныя одежды и облачившись въ статскія, проѣхались инкогнито, чтобы посмотрѣть, каково порядочнымъ людямъ находиться въ положеніи астраханскихъ селедокъ. Виноватъ-съ. Я васъ толкнулъ! — обращается ораторъ ко мнѣ.

— Сдѣлайте одолженіе.

Всѣ мы, конечно, соглашаемся, что придуманная статскимъ совѣтникомъ мѣра не лишена остроумія. Кто-то вставляетъ замѣчаніе, что тогда высшее начальство знало бы, по крайней мѣрѣ, что творится.

— Но газеты переполнены воплями пассажировъ!.. Каждый день почти появляются письма въ редакцію! — замѣчаетъ осторожно сверхкомплектный пассажиръ безъ мѣста.

Хранившій доселѣ молчаніе длинный и худой, какъ спичка, старикъ въ очкахъ, сквозь которыя глядятъ небольшіе, острые и холодные глаза, вытягиваетъ губу, что придаетъ его блѣдножелтому, нѣсколько птичьему лицу, опушенному сѣдою подстриженною бородкой, выраженіе глубочайшаго презрѣнія, и выговариваетъ, цѣдя слова:

— Серьезный государственный человѣкъ не долженъ обращать вниманія на то, что пишутъ въ газетахъ. Мало ли что пишутъ и могутъ написать. Правда тамъ перепутывается съ неправдой… и вообще, что это за источникъ свѣдѣній эти газеты? Есть средство болѣе дѣйствительное: послать довѣреннаго чиновника. Онъ разслѣдуетъ, донесетъ и тогда только главное начальство приметъ мѣры.

И этотъ внушительный тонъ, и это презрѣніе къ газетамъ, и этотъ строгій видъ вселили во мнѣ мысль, что пассажиръ-старикъ, по крайней мѣрѣ, тайный совѣтникъ въ отставкѣ, когда-нибудь да управлявшій чѣмъ-нибудь и, вѣроятно, обиженный газетами еще въ тѣ далекія времена, когда онѣ могли обижать тайныхъ совѣтниковъ.

Ему, видимо, было непривычно и неудобно сидѣть не въ отдѣльномъ купэ, а въ общемъ, да еще полномъ, отдѣленіи, тѣмъ болѣе, что онъ помѣстился у дверей, и его длинныя ноги то и дѣло должны были поджиматься, когда пассажиры выходили на площадку покурить. Старикъ не выносилъ дыма и протестовалъ противъ куренія, — отдѣленіе было для некурящихъ.

Но старикъ переносилъ свой «жребій» съ молчаливымъ достоинствомъ человѣка, понимающаго превратность судебъ. Проговоривъ свою тираду, онъ развернулъ Московскія Вѣдомости и углубился въ газету.

Но ни главнаго инспектора, ни кого-либо изъ его помощниковъ, которымъ можно было бы предложить проектъ мятежнаго статскаго совѣтника, налицо не оказывалось. По всей вѣроятности, они, несмотря на поздній часъ, сидѣли въ своихъ канцеляріяхъ, занятые высшими соображеніями насчетъ тѣхъ же неблагодарныхъ пассажировъ, и вычисляли, какое потребно пространство на каждаго, чтобы доставлять его живымъ до мѣста назначенія, впредь до увеличенія подвижного состава. А можетъ быть, кто-нибудь изъ нихъ, инспектируя линію, спалъ себѣ въ этомъ же поѣздѣ въ отдѣльномъ купэ или въ директорскомъ вагонѣ, предпочитая наслаждаться, а не страдать, такъ какъ страданіе вовсе не входитъ въ его служебныя обязанности и исключительно предоставлено пассажиру.

Какъ бы то ни было, а возмутившемуся путешественнику остается только изливать свое негодованіе на кондукторахъ да на начальникахъ станцій или писать обличительныя замѣтки въ жалобныхъ книгахъ.

И онъ обрушивается на этихъ ни въ чемъ неповинныхъ людей, считая и ихъ виновными и за тѣсноту, и за неудобство, и, главное, за то, что съ нимъ обращаются съ патріархальною безцеремонностью, которую, положимъ, онъ самъ очень цѣнитъ, какъ національную особенность, но только не на желѣзной дорогѣ, и не за свои деньги, и не на собственныхъ бокахъ.

Гдѣ ужь тутъ, въ раздраженіи, углубляться въ корень вещей? Гдѣ ужь тутъ соображать о томъ, что безцеремонность на желѣзныхъ дорогахъ съ публикой не есть что-либо исключительное? Напротивъ, управленія лселѣзныхъ дорогъ еще отвѣчаютъ на печатныя письма, разъясняютъ и успокоиваютъ публику хотя бы тѣмъ, что оповѣщаютъ ее о сдѣланныхъ младшимъ агентамъ выговорахъ. И само вѣдомство не усматриваетъ въ печатныхъ пассажирскихъ «вопляхъ» чего-нибудь злонамѣреннаго, подрывающаго престижъ власти, и «вопли» эти свободно доходятъ до публики, тогда какъ другіе несравненно болѣе отчаянные вопли прорываются только черезъ двери суда.

Если же, несмотря на все это, отношеніе къ пассажиру и особенно къ пассажиру третьяго класса оставляетъ желать весьма многаго, то и въ подобномъ отношеніи, опять-таки, сказывается одна изъ чертъ нашей самобытной этики, являющейся основой всего строя общественной жизни. И ни мелкая сошка, ни управляющіе и инспектора, ни высшее начальство не столь виноваты, сколько это кажется ошалѣлому пассажиру. По крайней мѣрѣ, нисколько не болѣе этой вдругъ обидѣвшейся на безцеремонность публики, которая на разные лады кричитъ о несомнѣнномъ превосходствѣ передъ всѣми другими современныхъ русскихъ идеаловъ, въ числѣ которыхъ безцеремонность къ ближнимъ несомнѣнно играетъ первенствующее значеніе.

Но пассажиру не до философскихъ обобщеній, къ тому же и не особенно любимыхъ въ наши времена, когда надо приспособляться къ господствующему общественному настроенію, а не философствовать, рискуя получить отъ перваго встрѣчнаго «дурака».,

И онъ, завидѣвъ оберъ-кондуктора, вопіетъ:

— Кондукторъ! Что это у васъ за безобразіе?

Такъ какъ мѣсто дѣйствія — отдѣленіе перваго класса и въ числѣ дѣйствующихъ лицъ — кто ихъ знаетъ? — могутъ быть и генералы, то оберъ-кондукторъ, галантно приложивъ руку къ шапкѣ, съ вѣжливымъ недоумѣніемъ спрашиваетъ: