Омут (Станюкович) — ДО

ОМУТЪ.

I.

Раннее іюльское утро, свѣжее и блестящее, полное бодрящей остроты горнаго воздуха и смолистаго аромата сосноваго лѣса, — облило волной яркаго свѣта маленькое цѣлебное мѣстечко, пріютившееся въ зеленой котловинѣ, подъ склонами лѣсистыхъ богемскихъ горъ, изъ нѣдръ которыхъ выбиваются, тихо журча, знаменитые маріенбадскіе источники.

Окаймленный зеленой рамкой лѣса, озареннаго въ своихъ вершинахъ роскошно-причудливыми цвѣтами лучей медленно поднимавшагося солнца, — чистенькій, привѣтливый Маріенбадъ какъ-то веселѣй сверкалъ на солнцѣ своими красивыми, уютными домами, роскошнымъ зданіемъ курзала съ его большимъ бѣлымъ куполомъ надъ «Крейцбрунненомъ», своими виллами, бѣлѣющими яркими пятнами сквозь листву деревъ, изящными отелями и болѣе скромными, многочисленными «гофами».

Сезонъ въ полномъ разгарѣ. Гостиницы набиты биткомъ; съѣздъ въ этомъ году огромный. На извѣстномъ «Променадѣ» — широкой, длинной аллеѣ, концы которой замыкаются настоящими «храмами» въ честь источниковъ Креста и Фердинанда — въ опредѣленные часы дня кишитъ толпа людей всевозможныхъ національностей, начиная съ неизбѣжныхъ англичанъ и русскихъ и кончая какимъ-то бронзовымъ индѣйскимъ раджей, возбуждающимъ вниманіе не столько своимъ пестрымъ костюмомъ, сколько непомѣрной тучностью, выдающейся даже и въ этомъ сборищѣ огромныхъ животовъ и невозможныхъ подбородковъ.

На церковной башнѣ только-что пробило половина шестого. Отельные слуги оканчиваютъ чистку платья и самой разнообразной обуви и осторожно стучатъ въ двери номеровъ, напоминая, что пора вставать. Магазины, лавки и лавченки понемногу открываются; въ гостиницахъ раскрываются окна и поднимаются жалюзи. Международный модный пріютъ желудочныхъ катарровъ, ожиреній и другихъ недуговъ, — этотъ съѣздъ добродушныхъ полныхъ лицъ, черезчуръ выпуклыхъ формъ, худобы и истощенныхъ, желтыхъ физіономій, мало-помалу просыпался и спѣшилъ къ источнику. Начиналась обычная, правильно размѣренная жизнь нѣмецкихъ курортовъ съ обязательнымъ моціономъ, прогулками на разныя «höhe», носящими непремѣнно имена царственныхъ особъ, — среди красивой декораціи горъ и лѣсовъ, изысканнѣйшаго комфорта дорогихъ гостиницъ, монотоннаго бездѣлія съ единственной заботой о правильномъ отправленіи желудка, среди любезнаго вниманія, даже почтенія, со стороны аборигеновъ страны, особенно если въ Курлистѣ прописано громкое званіе и вы, какъ русскій, стыдитесь или не имѣете надобности торговаться.

И что за обязательный народъ, въ такомъ случаѣ, эти маріенбадцы и какъ они чувствительны къ иностранцамъ! Всѣ, рѣшительно всѣ: и «водяной» вашъ докторъ, и хозяинъ отеля, и лавочникъ изъ Вѣны, такъ нѣжно совѣтующій вамъ купить разныя бездѣлки, и эта молодая вдова австрійскаго лейтенанта, получившая за службу мужа право на табачную лавочку, прехорошенькая, кокетливо одѣтая брюнетка, равномѣрно одѣляющая покупателей-иностранцевъ, не переводящихся у нея въ лавкѣ, многообѣщающими взглядами и плохими сигарами, и, наконецъ, кельнеръ, прислуживающій вамъ за обѣдомъ въ ресторанѣ, красивый, румяный, молодой чехъ — Карлъ во время сезона и Вратиславъ въ остальное время — съ неизмѣнно почтительно осклабленнымъ глуповатымъ лицемъ хорошо дрессированнаго лакея, съ декольтированной шеей и крупной красной розой въ петлицѣ фрака, — всѣ относятся здѣсь къ иностранцамъ — и русскимъ въ особенности — съ такимъ ласковымъ вниманіемъ, съ такой подкупающей любезностью, стараясь предупредить малѣйшее ваше желаніе, что можно было-бы счесть всѣхъ этихъ маріенбадцевъ самыми милыми, добродушными и безкорыстными людьми на свѣтѣ, если-бъ сквозь ласковость улыбокъ и напускное добродушіе не просвѣчивало всесвѣтнаго раболѣпія передъ Золотымъ Тельцомъ.

II.

Изъ курзала уже доносились торжественные звуки хорала, которымъ ровно въ шесть часовъ утра, съ послѣднимъ ударомъ колокола, неизмѣнно начинается утренняя музыка и питіе водъ у Крейцбруннена, — когда по широкой, роскошной лѣстницѣ Клингеръ-отеля — лучшаго отеля въ Маріенбадѣ, если вѣрить Бедекеру — изъ второго этажа спускался не спѣшной, легкой походкой высокій, плотный, красивый блондинъ, свѣжій и румяный, съ едва замѣтнымъ брюшкомъ, безукоризненно одѣтый въ синюю лѣтнюю пару, съ синимъ-же легкимъ фетромъ на головѣ, въ шведскихъ перчаткахъ, съ палкой въ рукѣ и большимъ стаканомъ, перекинутымъ черезъ плечо, на черномъ лакированномъ ремешкѣ.

Внизу, въ большой швейцарской, пестрѣвшей объявленіями въ красивыхъ рамкахъ, онъ былъ встрѣченъ низкимъ поклономъ и обычнымъ почтительнымъ привѣтствіемъ швейцара, поспѣшившаго распахнуть двери. — «Guten Tag, gnädiger Herr!» — «Guten Tag!» — отвѣчалъ господинъ тѣмъ-же тономъ съ замѣтнымъ иностраннымъ акцентомъ, снялъ шляпу и изысканно любезнымъ поклономъ отвѣчалъ на привѣтствіе, обнаруживая на темени маленькую плѣшину, бѣлѣвшую среди свѣтло-русыхъ волосъ.

Господинъ этотъ былъ нашъ соотечественникъ — Владиміръ Николаевичъ Олюнинъ, извѣстный не только въ Петербургѣ, гдѣ онъ постоянно лшветъ, но и во всей Россіи просвѣщенный и гуманный общественный дѣятель, знаменитый учредитель «Общества Русскаго Угля», которому предстоитъ великая будущность отапливать всю Россію, директоръ многихъ солидныхъ предпріятій, секретарь и душа благотворительнаго общества «Доброхотная копѣйка», владѣлецъ извѣстной мое конской хлопчато-бумажной фабрики, гдѣ впервые учреждена ссудо-сберегательная касса, заведена школа и для рабочихъ устроены приличныя помѣщенія, видный гласный н—аго земства, бывшій городской голова въ одномъ изъ бойкихъ торговыхъ городовъ, извѣстный ораторъ въ Обществѣ содѣйствія промышленности и торговли, авторъ изслѣдованія «Причинъ упадка русской промышленности», однимъ словомъ — тотъ самый Олюнинъ, репутація котораго какъ энергичнаго, предпріимчиваго, умнаго и образованнаго практическаго дѣятеля, какъ гуманнаго и прекраснѣйшей души человѣка, готоваго всегда оказать помощь ближнему и отозваться на всякое доброе дѣло, — прочно установилась въ обществѣ и почти никогда и никѣмъ не оспаривалась…

Въ то время, какъ дѣятельность разныхъ желѣзнодорожныхъ тузовъ и другихъ видныхъ дѣльцевъ нерѣдко подвергалась критикѣ и нареканіямъ, имя Владиміра Николаевича Олюнина являлось на страницахъ газетъ не иначе, какъ окруженное ореоломъ уваженія, предшествуемое эпитетомъ «нашъ просвѣщенный дѣятель» — для того, чтобы сообщить о новомъ добромъ дѣлѣ, устроенномъ по иниціативѣ Олюнина: о выдачѣ пенсіона семьѣ погибшаго въ шахтахъ рабочаго, объ устройствѣ пенсіонной кассы для служащихъ или чего-нибудь подобнаго. И когда, однажды, послѣ печальнаго случая на шахтахъ «Общества русскаго угля», стоившаго жизни нѣсколькимъ десяткамъ людей, въ одной изъ газетъ появилась статейка, легкомысленно обвинявшая въ этой катастрофѣ директора распорядителя, самого Олюнина, причемъ положеніе рабочихъ на шахтахъ было представлено въ мрачномъ свѣтѣ, то большинство прессы съ негодованіемъ отнеслось къ этому обличенію, возмущаясь «нашей привычкой ругать все безъ разбора» и смѣшивать такого человѣка, какъ Владиміръ Николаевичъ Олюнинъ съ разными эксплуататорами и безсердечными кулаками. Въ доказательство приводились неопровержимые факты: ссудо-сберегательная касса, больница, читальня для рабочихъ и т. п.; а вслѣдъ затѣмъ въ газетахъ появилось и болѣе подробное опроверженіе, подписанное двумя свѣтилами науки, профессорами химіи и физики, въ которомъ, на основаніи самыхъ точныхъ научныхъ данныхъ было вычислено количество кислорода, нагнетаемаго въ шахты, и досконально доказано, что несчастный случай произошелъ по винѣ самихъ пострадавшихъ.

Это авторитетное свидѣтельство вмѣстѣ съ оффиціальнымъ слѣдствіемъ, котораго требовалъ, какъ было извѣстно, самъ Владиміръ Николаевичъ, торжественно возстановили имя Олюнина въ глазахъ скептиковъ, а трогательное, безхитростное письмо нѣсколькихъ рабочихъ, напечатанное вскорѣ въ газетахъ, подлинникъ котораго всякій могъ увидать въ редакціи «Русскаго Органа», письмо, въ которомъ исчислялись благодѣянія Владиміра Николаевича, — окончательно убѣдило публику, что весь этотъ шумъ, поднятый изъ-за несчастнаго случая, не бросаетъ никакой тѣни на честную и плодотворную дѣятельность Олюнина. Семьямъ всѣхъ погибшихъ, какъ сообщалось въ газетахъ, была выдана, по иниціативѣ того-же Владиміра Николаевича, помощь «широкой рукой» и въ ближайшемъ-же засѣданіи Общества торговли и промышленности Олюнинъ читалъ свой горячій докладъ о крайней необходимости закона, гарантирующаго на фабрикахъ и заводахъ нашего «обездоленнаго, несчастнаго, въ потѣ лица работающаго простолюдина» отъ злоупотребленій и притѣсненій хозяевъ.

Кто былъ на этомъ засѣданіи и видѣлъ это взволнованное, негодующее лицо, этотъ взглядъ, блестѣвшій подъ вліяніемъ охватившаго чувства, кто слышалъ этотъ искренній, возмущенный голосъ, исходившій, казалось, изъ самой глубины потрясенной души, тотъ ни на минуту не могъ усомниться, что передъ нимъ дѣйствительно превосходнѣйшій человѣкъ, любящій и сердечный, стоящій на высотѣ своей заслуженной репутаціи.

Кто не видалъ въ Петербургѣ этой представительной, плотной, высокой фигуры Олюнина, съ умной, сдержанной и выразительной физіономіей, окаймленной русой, густой, пушистой бородой, съ сѣрыми глазами, глядѣвшими такъ ровно, съ ласковой серьезностью, изъ подъ длинныхъ рѣсницъ, съ мягкими манерами, полными скромнаго достоинства человѣка, знающаго себѣ цѣну и привыкшаго къ власти, съ привѣтливой улыбкой, сіяющей на этомъ румяномъ, здоровомъ, славянскомъ лицѣ?

Вы могли его видѣть часто въ русской оперѣ, наслаждающагося музыкой Глинки и Даргомыжскаго и въ антрактахъ пріятельски бесѣдующаго съ какимъ-нибудь извѣстнымъ литераторомъ, профессоромъ или музыкантомъ, — на литературномъ чтеніи, когда онъ весь въ черномъ скромно пробирается въ первые ряды подъ-руку съ изящной, тонкой блондинкой, его женой, нѣсколько блѣдной и смущенной въ толпѣ, и заботливо усаживаетъ молодую женщину въ кресло, — на одномъ изъ засѣданій дѣловыхъ обществъ и тамъ слышать его ровный, звучный, пріятный баритонъ, когда онъ, окруженный вниманіемъ слушателей, дѣлаетъ какое-нибудь сообщеніе, наконецъ, въ пріемной у министра финансовъ — во фракѣ, съ гордо приподнятой головой и толстымъ портфелемъ, подъ мышкой.

Но если вы никогда не видали Владиміра Николаевича, то, разумѣется, знаете его по имени, по его горячей рѣчи, недавно произнесенной въ земскомъ собраніи и возбудившей толки въ печати, по сообщеніямъ, часто появляющимся въ газетахъ, объ его общественной дѣятельности: о томъ, какъ онъ, въ качествѣ депутата отъ одного изъ обществъ, являлся къ министру путей сообщенія съ ходатайствомъ объ улучшеніи судоходства по Выпи, къ министру финансовъ объ устройствѣ банка, къ министру народнаго просвѣщенія съ просьбой о школѣ. Имя его часто появлялось и въ корреспонденціяхъ изъ провинціи: тамъ, на подмосковной фабрикѣ открыта, по иниціативѣ Владиміра Николаевича, дешевая столовая, отличающаяся доброкачественностью продуктовъ; въ другой корреспонденціи, изъ Выпскаго края, извѣщали, что, благодаря заботамъ В. Н. Олюнина, при шахтахъ устроена больница, — наконецъ, изъ Казани писали, что Владиміръ Николаевичъ внесъ въ тамошній университетъ капиталъ въ 1,000 руб. для выдачи преміи за лучшее сочиненіе о пчеловодствѣ. Такимъ образомъ, имя его очень часто мелькало, окруженное ореоломъ, добраго генія, скромно трудящагося на общественную пользу.

Наконецъ, если въ текстѣ газетъ долго не встрѣчалось популярнаго имени Владиміра Николаевича, то оно неизмѣнно появлялось на страницахъ объявленій жирнымъ шрифтомъ: «В. Н. Олюнинъ и . Высочайше утвержденное Общество Русскаго Угля. Агентства въ такихъ-то городахъ». Одними словомъ, имя Олюнина, волей-неволей, врѣзывалось въ вашу память съ такою-же назойливостью, съ какой — извѣстный адресъ г. Веретенникова: «Rue Cadet, № 4», и я вполнѣ убѣжденъ, что нѣтъ въ Россіи ни одного человѣка, читающаго газеты, который-бы не зналъ Владиміра Николаевича Олюнина, если не въ качествѣ просвѣщеннаго общественнаго дѣятеля, то во всякомъ случаѣ, какъ «В. Н. Олюнина и », учредителя «Общества Русскаго Угля», или просто «В. Олюнина», какъ предсѣдателя желѣзнодорожнаго правленія, отчеты котораго, за подписью Владиміра Николаевича, ежемѣсячно печатались въ газетахъ.

III.

Вдыхая полной грудью раздражающій ароматъ роскошнаго утра, бросая по временамъ взгляды на красивую панораму далекихъ горъ Дилленберга., покрытыхъ золотисто-голубой, прозрачной дымкой, и на черное пятно Подгорна, — Владиміръ Николаевичъ шелъ по парку, окружающему курзалъ, въ самомъ пріятномъ, счастливомъ настроеніи человѣка, который могъ на время забыть дѣла и заботы и полипъ для себя, исключительно для себя, среди живописной природы, среди незнакомыхъ лицъ и того уютнаго комфорта заграничной жизни, благодаря которому жизнь тамъ кажется такой пріятной и такъ нравится соотечественникамъ своей розовой стороной. Мысли его были теперь далеки и отъ «Русскаго угля», и отъ Выпской желѣзной дороги — тѣмъ болѣе, что все тамъ шло хорошо — и отъ семьи. Добродушная улыбка скользила по его полнымъ, сочнымъ губамъ, глаза какъ-то весело щурились на солнцѣ.

Въ самомъ дѣлѣ, отлично онъ сдѣлалъ, что вздумалъ уѣхать изъ Россіи, отдохнуть и освѣжиться послѣ своихъ трудовъ и кстати попить крейцбруннена. Признаться, онъ и не разсчитывалъ ѣхать въ этомъ году за-границу, предполагая провести лѣто съ семьей въ своемъ превосходномъ Владимірскомъ имѣніи, на берегу Оки, и оттуда проѣхать по Россіи, заглянуть въ свои многочисленныя агентства, посмотрѣть на мѣстѣ главныя шахты «Русскаго угля»; но, однажды, проснувшись утромъ, онъ почувствовалъ тяжесть въ желудкѣ и нащупалъ на животѣ какую-то опухоль. Онъ испугался и въ тотъ-же день поѣхалъ къ одному изъ извѣстныхъ докторовъ, большому своему пріятелю, и сталъ жаловаться на здоровье. Но докторъ перебилъ его веселымъ смѣхомъ.

— Вьт-то больны? Полноте морочить людей, дорогой Владиміръ Николаевичъ!

— Я, въ самомъ дѣлѣ, боленъ!

— А, ну-ка, посмотримъ!

И съ этими словами докторъ попросилъ Олюнина раздѣться.

— Экое могучее тѣло-то какое! воскликнулъ онъ, любуясь его широкой грудью. Онъ внимательно его выслушалъ, ощупалъ и проговорилъ: — Ну, конечно, все благополучно, мой дорогой… Только брюшко себѣ нагуляли, маленькое ожиреніе, вотъ и все. Надо спустить жирокъ. Чувствуете тяжесть?

— Да, докторъ.

— Особенно послѣ обѣда?

— Да, послѣ обѣда.

— И отрыжки бываютъ?

— Бываютъ.

— Такъ, такъ… Попейте-ка лѣтомъ минеральной водицы, да не балуйте своего желудка, вотъ и ваше лѣченіе… А если располагаете временемъ, прокатитесь, пожалуй, за-границу. На мѣстѣ, тамъ у нѣмцевъ, лучше пить воды… Обстановка дѣйствуетъ… Кстати, вамъ и отдохнуть не мѣшаетъ, а то работаете-то вы. Владиміръ Николаевичъ, безъ устали…

— Куда же мнѣ ѣхать?

— Да въ Маріенбадъ…

— И брюшко спадетъ? — смѣясь спросилъ успокоенный Олюнинъ.

— Спадетъ, спадетъ, не безпокойтесь! Только потомъ снова его не нагуливайте! — весело говорилъ докторъ, самъ нагулявшій себѣ значительное брюшко; — мы съ вами, Владиміръ Николаевичъ, расположены къ этому и вдобавокъ любимъ грѣшнымъ дѣломъ побаловать свою утробу, а? Такъ, значитъ, въ Маріенбадъ?

— Въ Маріенбадъ!

— Тамъ обратитесь къ доктору Фишу — я вамъ дамъ карточку. Кажется, этотъ вертлявый, услужливый жидокъ изъ лучшихъ мѣстныхъ водяныхъ врачей, онъ вамъ и подробный режимъ назначитъ. Мѣсяцъ эдакъ или недѣль шесть попьете крейцбруненна, посидите на пищѣ святого Антонія, запивая ее водицей — вина, батюшка, ни-ни! — а потомъ можно покупаться, въ Трувиллѣ, что ли, и разрѣшить себѣ вино и елей, только не очень накидывайтесь, не очень, а понемногу… Въ Трувиллѣ будетъ повеселѣй, чѣмъ въ Маріенбадѣ — французы!.. Засимъ, конечно, остановка въ Парижѣ и къ осени домой, обновленный, съ запасомъ свѣжихъ силъ и хорошаго расположенія духа. Нравится вамъ мой планъ лѣченія?

Еще бы не нравился. Очень нравился. Перспектива ѣхать въ деревню не особенно была заманчива, а тутъ превосходный предлогъ — прокатиться.

— Эти поѣздки за-границу — преполезная вещь со всѣхъ точекъ зрѣнія, — продолжалъ докторъ; — главное — освѣжается человѣкъ: и хандра спадетъ, и всякія непріятности забудешь, какъ перевалишь за-границу, и воздухъ другой, и люди… Я вотъ каждый годъ удираю изъ Петербурга. Иначе — не выдержалъ бы этой каторги, хоть, слава Богу, не смѣю пожаловаться на здоровье… Наступаетъ весна — ужъ меня и тянетъ. Черезъ недѣльку и я въ путь…

— Вы куда, докторъ… Тоже на воды?..

— Нѣтъ, нѣтъ! — торопливо возразилъ онъ. — Я ѣзжу заграницу не лѣчиться, а только освѣжаться! — смѣялся докторъ. — Сперва въ Вѣну проѣду, а оттуда, куда Богъ на-душу положитъ. Ну, разумѣется, Парижа не миновать…

— А спускать жирокъ?

— Пусть себѣ нагуливается… Я вѣдь, батюшка, человѣкъ одинокій… о потомствѣ не забочусь… Ну, годомъ, двумя раньше умру, что ли… Эка важность! Пусть себѣ животикъ ростетъ на здоровье… Ха-ха-ха! — Ну, а ваши куда? Въ Павловскъ?

— Нѣтъ, Вѣра хочетъ въ деревню.

— Вотъ это прекрасно! Вѣрѣ Александровнѣ съ мальчиками самое любезное дѣло въ деревню. Что какъ ея здоровье? Не жалуется на головныя боли?

— Не жалуется.

— Я заѣду къ ней передъ отъѣздомъ, посмотрю. Ей тоже надо полѣчиться.

— Развѣ у Вѣры что-нибудь серьезное?

— Ничего серьезнаго нѣтъ, а не слѣдуетъ запускать никакой болѣзни. Мы, батюшка, врачи, за другими смотримъ не такъ, какъ за собой!

— Что жъ у нея?

— Нервное разстройство, малокровіе… Эту зиму Вѣра Александровна особенно похудѣла… Организмъ у вашей жены деликатный, не то что нашъ съ вами! Крови у нея мало, и нервы, нервы!.. Оттого, видите ли, Вѣра Александровна черезчуръ впечатлительна и малѣйшая бездѣлица ее можетъ встревожить. Натура у нея слишкомъ нѣжная и ей надо беречься! — говорилъ докторъ теперь уже совсѣмъ другимъ тономъ, чѣмъ раньше — серьезнымъ и даже строгимъ — бросая, по временамъ, на Олюнина, изъ-подъ очковъ, быстрые взгляды своихъ маленькихъ, острыхъ, заплывшихъ жиромъ, глазокъ. — Это она отлично придумала ѣхать въ деревню, вмѣсто Павловска, гдѣ у васъ бываетъ всегда такъ много народу. Отлично! Вѣра Александровна, кажется, не очень-то любитъ шумную жизнь?..

— Да, она домосѣдка…

— Ну, слѣдовательно, подальше отъ Петербурга — лучшее для нея лѣкарство. Спокойствіе духа, тишина, зеленая травка, немного мышьяку внутрь и, Богъ дастъ, она вернется молодцомъ; — вотъ развѣ безъ васъ немного поскучаетъ? — прибавилъ докторъ, переходя снова въ шутливый тонъ.

— Что дѣлать! — проговорилъ Олюнинъ, пожимая плечами; — впрочемъ, она останется не одна; у насъ въ деревнѣ будетъ гостить ея мать…

— Такъ, такъ… Мы еще серьезно поговоримъ съ вашей женой. На-дняхъ, я буду у васъ, дорогой Владиміръ Николаевичъ…

Возвратившись домой, Олюнинъ разсказалъ женѣ, что докторъ посылаетъ его непремѣнно на воды; въ своемъ разсказѣ онъ нѣсколько преувеличилъ значеніе своей болѣзни; такъ, какъ-то, нечаянно это вышло. Ему очень жаль, что онъ не поѣдетъ съ ними въ деревню, но дѣлать нечего — надо подумать о здоровьѣ.

Въ большихъ, синихъ, робкихъ глазахъ молодой женщины пробѣжала тревога, которую она видимо старалась скрыть. Она выслушала со вниманіемъ мужа и, когда онъ кончилъ, робко замѣтила:

— Ты ничего раньше не говорилъ. Давно ты боленъ?

— Недавно. Впрочемъ серьезнаго ничего нѣтъ…

— Докторъ сказалъ?

— Да… Но лучше вначалѣ остановить болѣзнь, не запуская ее… Маріенбадъ и купанье, по словамъ доктора, совсѣмъ меня поправятъ!

Она ничего не отвѣтила и видимо робѣла въ присутствіи мужа.

Помолчавъ, онъ прибавилъ:

— И тебѣ, Вѣра, надо обратить вниманіе на свою болѣзнь…

По ея нѣжнымъ, блѣднымъ щекамъ, съ пробивавшимися голубыми жилками, внезапно разлился нѣжный румянецъ и она какъ-то испуганно сказала:

— Болѣзнь? Какая болѣзнь? Я, кажется, совсѣмъ здорова.

— Докторъ находитъ, что не совсѣмъ. Онъ на-дняхъ заѣдетъ къ тебѣ.

— Онъ, по обыкновенію, преувеличиваетъ, этотъ докторъ…

— Во всякомъ случаѣ, надо посовѣтоваться съ докторомъ и беречь себя, мой другъ! — промолвилъ Олюнинъ и нагнулся, чтобъ поцѣловать жену въ лобъ.

Онъ, очевидно, не замѣтилъ изумленія, промелькнувшаго въ ея глазахъ при этой неожиданной ласкѣ, и продолжалъ:

— Надо укрѣпить нервы, ты ихъ совсѣмъ распустила, Вѣра! Надо подтянуть себя. Въ послѣднее время ты никуда не показываешься, точно боишься людей… Могутъ подумать, что я нарочно скрываю тебя или что я тиранъ-мужъ! — замѣтилъ съ улыбкой Олюнинъ. Въ самомъ дѣлѣ, у тебя видъ жертвы… Согласись, мой другъ, что это, наконецъ, смѣшно… Вотъ и докторъ говоритъ…

Она слушала, опустивъ голову, этотъ тихій, мягкій, но внушительный голосъ; нервная дрожь пробѣгала по ея взволнованному лицу.

— Ужъ не жаловалась ли ты на меня доктору? — усмѣхнулся Олюнинъ.

Молодая женщина подняла на мужа изумленный, протестующій, полный упрека, взглядъ.

— Я — жаловаться? Я никогда никому не жалуюсь и… и не имѣю причины жаловаться! — порывисто воскликнула она. На глазахъ у нея заблестѣли слезы.

— Ну, вотъ, опять… Я пошутилъ, а ты въ слезы, точно ребенокъ… Я знаю, ты жаловаться не станешь, да и не за что. Я, кажется, не даю повода… Нѣтъ, ты положительно больна, Вѣра! — продолжалъ онъ, съ какимъ-то снисходительнымъ сожалѣніемъ оглядывая эту женщину, стройную, изящную, съ тонкими, красивыми чертами нервнаго, блѣднаго лица и этимъ недоумѣвающимъ, дѣтски-нспуганнымъ взглядомъ, который, бывало, не разъ заставлялъ Владиміра Николаевича смущаться.

— Да полно же, полно, Вѣрочка. Что съ тобой?

Въ его голосѣ зазвучали нѣжныя ноты; онъ присѣлъ около жены и тихо гладилъ ея мягкіе, свѣтлые волосы своей рукой.

Но эта ласка, казалось, еще болѣе ее взволновала. Она вся вздрогнула; слезы хлынули изъ глазъ.

Олюнинъ нахмурился и плотнѣй заперъ двери въ сосѣднюю комнату.

— Вѣра… Дѣти могутъ услышать. Что они подумаютъ?

Но она не унималась. Рыданія неудержимо вырывались изъ ея груди.

— Вѣра! — проговорилъ строго Олюнинъ. — Вѣдь это, наконецъ, глупо!

И — странное дѣло! — этотъ строгій, не допускающій возраженій, голосъ тотчасъ подѣйствовалъ на нее. Она испуганно взглянула на мужа тѣмъ взглядомъ, какимъ смотрятъ забитыя дѣти и, сдерживая рыданія, проговорила:

— Я перестану… Я перестану. Ты не сердись.

Этотъ взглядъ, этотъ тонъ нѣсколько смутили Олюнина.

— О, ты совсѣмъ больна, Вѣра… Но что за причина? Что съ тобой? Скажи мнѣ?

Онъ сталъ успокоивать ее тихимъ, ласкающимъ шепотомъ. Чего ей недостаетъ? Онъ ее любитъ, онъ, кажется, не стѣсняетъ ее ни въ чемъ, а она точно ему не довѣряетъ и словно боится его. Не скрываетъ ли она чего?

И звуки его голоса дѣйствовали на больную женщину чарующимъ образомъ. Она успокоилась, отерла слезы и тихо проговорила:

— Ты извини меня. Я въ самомъ дѣлѣ больна; мнѣ надо лѣчиться!

Олюнинъ вышелъ, пожимая плечами, нѣсколько разстроенный, недоумѣвающій. Жена становилась для него загадкой и онъ не въ первый разъ вздохнулъ, что связанъ съ этой странной, больной, недалекой, по его мнѣнію, женщиной, которая такъ неудобно его любитъ, питаетъ къ нему непонятный страхъ и въ то-же время, какъ-будто не вполнѣ довѣряетъ ему… ему, репутація котораго стоитъ выше всякихъ подозрѣній.

А она, оставшись одна, долго еще сидѣла неподвижно въ креслѣ и взглядъ ея съ такой печальной улыбкой остановился на большомъ портретѣ мужа, гдѣ онъ стоялъ такой красивый, самодовольный и сіяющій, — точно она этимъ взглядомъ хоронила свои надежды, оплакивала свою любовь.

IV.

Отправивъ семью въ деревню и распорядившись насчетъ дѣлъ, — а ихъ было у него не мало — Владиміръ Николаевичъ, въ серединѣ іюня 187* года, уѣзжалъ за-границу. Докторъ, пославшій его освѣжиться, положительно былъ правъ! Какъ только сослуживцы и нѣсколько знакомыхъ проводили Олюнина, пожелавъ ему поправиться, и онъ усѣлся въ отведенное ему отдѣльное купэ, имъ овладѣло пріятное чувство человѣка, имѣющаго передъ собой нѣсколько мѣсяцевъ отдыха и полной свободы послѣ всѣхъ этихъ трудовъ и непріятностей дѣловой и семейной жизни. И чѣмъ дальше уносилъ его поѣздъ, тѣмъ Владиміру Николаевичу чувствовалось привольнѣе…

Остановка въ Вѣнѣ, которую Олюнинъ никогда не пропускалъ мимо во время своихъ заграничныхъ экскурсіи, встрѣча со старой знакомой, остроумной, веселой, хорошенькой актрисой изъ одного маленькаго вѣнскаго театра, веселые ужины, поѣздки за городъ, сумасшедшіе вечера… Все это повторилось и въ этотъ разъ. И главное, что хорошо! Эта свобода дѣлать, что вздумается, безъ боязни огласки, безъ нескромныхъ вопросовъ знакомыхъ и пытливаго, испуганнаго взгляда этой нервной, ревнивой жены…

Однако, надо ѣхать лѣчиться, и Владиміръ Николаевичъ послѣ бурной недѣли въ Вѣнѣ, пріѣхалъ въ Маріенбадъ. Въ тотъ же день онъ посѣтилъ доктора Фиша въ его красивой виллѣ, гдѣ въ пріемной комнатѣ уже дожидались нѣсколько паціентовъ. Лакей взялъ карточку и попросилъ подождать, объяснивъ, что докторъ обѣдаетъ, и Олюнинъ хотѣлъ было итти погулять, обѣщаясь зайти потомъ, какъ вдругъ за нимъ выбѣжалъ лакей, испуганный, взволнованный и просилъ возвратиться.

Олюнинъ вернулся и въ прихожей увидалъ маленькаго, вертляваго доктора Фиша съ бѣгающими глазками, только-что выскочившаго изъ-за стола съ салфеткой, засунутой за галстухъ.

Онъ торопливо подбѣжалъ къ Олюнину, явившемуся подъ конвоемъ уже успокоившагося лакея, словно боялся какъ бы паціентъ снова не ушелъ и тогда… лови его! Его перехватитъ докторъ Крюднеръ или докторъ Зонтагъ и пятнадцать, двадцать, тридцать гульденовъ очутятся въ карманѣ у конкуррента.

Онъ принялся разсыпаться въ извиненіяхъ, поспѣшно вытирая салфеткой усы, на которыхъ бѣлѣла вермишель. О, онъ сейчасъ же осмотритъ herr’а Olünine, monsieur Olünine, господина Олюнина, если ему некогда подождать… Онъ во всякое время дня и ночи къ услугамъ паціентовъ; онъ такъ уважаетъ и любитъ русскихъ, онъ написалъ брошюру о маріенбадскихъ водахъ по-русски… Онъ учился нарочно русскому языку…

И въ доказательство, докторъ Фишъ сталъ-было говорить по-русски, но такимъ отчаяннымъ языкомъ, который былъ несравненно ужаснѣе языка брошюры, прочитанной еще Олюнинымъ въ Петербургѣ…

Напрасно Олюнинъ просилъ доктора Фиша продолжать свой обѣдъ; онъ подождетъ, у него время есть. Докторъ Фишъ чуть не насильно втолкнулъ Олюнина въ кабинетъ, точно завоеваннаго плѣнника, и, заперевъ двери на ключъ, объявилъ, что онъ къ его услугамъ.

Уморительный былъ этотъ маленькій, худощавый съ бѣгающими глазками докторъ, съ салфеткой за галстухомъ, присѣвшій за свой письменный столъ послѣ того, какъ Олюнинъ усѣлся въ кресло. Карточка отъ петербургскаго извѣстнаго доктора произвела надлежащее впечатлѣніе и докторъ Фишъ, прочитавъ ее, вдругъ принялъ свой «докторскій» видъ, принялся ощупывать животъ Олюнина и покачивать головой.

— О, крейцбрунненъ васъ совсѣмъ поправитъ! У васъ, слава Богу, болѣзнь въ началѣ… На первый разъ стаканъ утромъ крейцбруннена, въ полдень стаканъ вальдквеле… пріятная вода… Эта порція возстановитъ правильность пищеваренія… А тамъ увидимъ, какъ пойдетъ… Можетъ быть придется прибавить еще стаканъ… Потомъ ванны изъ грязи и, наконецъ, укрѣпляющія изъ соленой воды, и вы будете совсѣмъ здоровы.

Онъ объяснилъ подробный режимъ — меньше хлѣба, никакого вина, сырыхъ фруктовъ и овощей, и затѣмъ освѣдомился, гдѣ остановился Олюнинъ. Названіе Клингеръ-отеля заставило доктора Фиша сдѣлать самую умильную гримасу, попросить позволенія заѣхать къ Владиміру Николаевичу и навѣщать время отъ времени, чтобы слѣдить за правильнымъ ходомъ его болѣзни.

Пять гульденовъ, данныхъ за консультацію, окончательно очаровали доктора Фиша, проводившаго Владиміра Николаевича до самыхъ дверей и затѣмъ ужъ возвратившагося доканчивать свой обѣдъ. — «А вы болванъ! чуть-было не упустили паціента!» проговорилъ по дорогѣ докторъ Фишъ своему лакею, однако, такъ тихо, что въ сосѣдней комнатѣ, гдѣ дожидались паціенты, никто ничего не слыхалъ… — «Я сію минуту, къ вашимъ услугамъ, господа!» — сказалъ онъ, заглянувъ въ пріемную, и дѣйствительно черезъ нѣсколько минутъ, пережевывая на ходу послѣдній кусокъ жаркого, появился въ пріемной и прошелъ въ кабинетъ, куда по очереди входили паціенты и скоро уходили оттуда, утѣшенные послѣ того, какъ вѣчно спѣшившій докторъ, на-скоро ощупывая животы, говорилъ своимъ быстрымъ, авторитетнымъ голосомъ съ паціентами, отклоняющими посѣщенія на-дому: — «Не дѣйствуетъ?.. Прибавьте еще стаканъ утромъ… Пейте одинъ вечеромъ и будьте спокойны»…

— «Ну, какъ мы поживаемъ?» спрашиваетъ онъ, принимая тучнаго багроваго господина лѣтъ пятидесяти. — «Плохо, докторъ!» — «Гмъ… Вы сколько стакановъ пьете?» — «Три утромъ и два вечеромъ!» — "И не дѣйствуетъ?"Господинъ мрачно качаетъ головой. — «Прибавьте еще два стакана фердинандбруннена и будьте спокойны»… На лицѣ у господина появляется надежда и онъ уходитъ. — «Вижу, вижу… вы очень поправились!» встрѣчаетъ докторъ Фишъ худого молодого господина, смѣняющаго тучнаго, «воды оказываютъ на васъ дѣйствіе»… — «О, докторъ, дѣйствіе ихъ черезчуръ сильно и я чувствую себя, напротивъ, хуже»… — «Хуже?.. Удивительно. Вы, можетъ быть, не соблюдаете діэты?» Паціентъ началъ клясться, что онъ вѣчно голоденъ. — «Гммъ… Вы сколько пьете стакановъ?» — «Два стакана утромъ и одинъ вечеромъ!» — «Такъ уменьшимъ порцію: одинъ стаканъ утромъ, укрѣпляющія ванны и будьте спокойны»…

Когда черезъ день, — другой докторъ Фишъ узналъ отъ одного изъ своихъ паціентовъ русскихъ объ общественномъ положеніи и богатствѣ Олюнина, на карточкѣ котораго не стояло никакихъ титуловъ и званій, а въ Курлистѣ значилось только: «herr von Olünine aus Petersburg» — онъ поспѣшилъ сдѣлать визитъ и предложить всего себя къ услугамъ Олюнина… Онъ мѣстный житель и знаетъ здѣсь рѣшительно всѣхъ и все… Однимъ словомъ… Быть можетъ, herr Olünine соскучится и захочетъ познакомиться… съ дамами, съ которыми можно совершить поѣздку въ Теплицъ… Онъ знаетъ очень милыхъ особъ… Генералъ фонъ-Отрепьевъ… этотъ веселый генералъ когда былъ здѣсь… «Вы, вѣроятно, знакомы съ нимъ?»..

Олюнинъ разсмѣялся и благодарилъ доктора, но предложеніе рѣшительно отклонилъ, показавъ себя съ самой недоступной стороны въ этомъ отношеніи. Тѣмъ не менѣе, когда, дня два спустя, на «Променадѣ» онъ увидалъ, что докторъ Фишъ разговариваетъ съ одной красивой и роскошной брюнеткой съ большими блестящими глазами и ослѣпительно свѣжимъ лицомъ, — которая съ перваго-же дня обратила на себя его вниманіе — Олюнинъ, между прочимъ, освѣдомился у доктора, съ кѣмъ это онъ любезничаетъ.

— Неправда-ли, красавица? Это ваша соотечественница. Madame Berdiaeff изъ Петербурга!

— А! — проговорилъ Олюнинъ. Соотечественница!.. и перешелъ къ другому предмету разговора.

Докторъ зналъ всѣ новости и, между прочимъ, разсказалъ, что сегодня пріѣдетъ генералъ Конотопцевъ, извѣстный вашъ генералъ Конотопцевъ, и адмиралъ Леонардовъ… Ужъ для нихъ заняты номера въ Клингеръ-отелѣ. Знаетъ-ли ихъ Олюнинъ? У какого врача въ Петербургѣ они лѣчатся?

— Русскихъ особенно много въ этомъ году! — продолжалъ болтать докторъ Фишъ… Мнѣ очень жаль, что я не успѣлъ угодить его сіятельству князю Литовскому… Сперва я имѣлъ счастіе пользовать князя, но потомъ онъ обратился къ другому врачу… Мнѣ очень жаль… Вы не знаете-ли, herr Olünine, что за причина? Вы съ нимъ знакомы… Онъ вамъ, не говорилъ?..

— Нѣтъ… не говорилъ!..

Докторъ Фишъ уже подбѣжалъ къ другому паціенту, а Олюнинъ, допивъ свой стаканъ воды, щурилъ глаза на эту красивую брюнетку въ сѣромъ, не длинномъ платьѣ, обливавшемъ стройную, роскошную фигуру, — въ маленькой, темной соломенной шляпкѣ, которая прикрывала блестящіе черные волосы, спереди гладко зачесанные назадъ, а сзади — собранные въ тяжелую густую косу.

Она въ эту минуту проходила мимо Олюнина, свѣжая, улыбающаяся, лучезарная, какъ роскошный цвѣтокъ на утреннемъ солнцѣ, болтая по-русски съ какимъ-то пожилымъ, некрасивымъ господиномъ, очень скромно одѣтымъ, котораго Олюнинъ встрѣчалъ всегда гдѣ-нибудь въ уединенныхъ мѣстахъ и почему-то принималъ его за какого-нибудь провинціальнаго учителя.

«Бердяева?» повторялъ нѣсколько разъ Олюнинъ, провожая любопытнымъ взоромъ эту хорошенькую соотечественницу и припоминая, гдѣ слышалъ онъ эту фамилію. — «Бердяева?!»

И онъ, наконецъ, вспомнилъ, что у него былъ товарищъ по университету — Бердяевъ, очень некрасивый, неглупый, самолюбивый, раздражительный и желчный человѣкъ. Онъ подавалъ надежды, но потомъ пропалъ куда-то въ провинцію и послѣ Олюнинъ что-то смутно слышалъ отъ одного изъ старыхъ товарищей, что этотъ Бердяевъ какъ-то странно женился на дочери генерала, которой нужно было во что-бы то ни стало выйти замужъ. Говорили о какой-то подлой сдѣлкѣ и прибавляли, что отъ Бердяева можно было ожидать всякой мерзости.

Вся эта исторія теперь смутно припоминалась Владиміру Николаевичу. Но очевидно она не могла имѣть никакой связи съ этой красавицей — мало-ли на свѣтѣ Бердяевыхъ — и ему стало даже смѣшно, что онъ теперь вспомнилъ объ этомъ. И можетъ-ли такая женщина выйти замужъ за этого безобразнаго Бердяева?

Во всякомъ случаѣ, ему очень хотѣлось съ ней познакомиться, но это оказалось не такъ-то легко. Она держала себя скромно и, повидимому, не выказывала никакого желанія заводить водяныя знакомства; по крайней мѣрѣ, на прогулкахъ и въ Курзалѣ — куда она приходила около восьми часовъ, она была всегда одна: изрѣдка съ этимъ неказистымъ господиномъ и чаще съ одной пожилой генеральшей изъ Полтавы, жила въ скромномъ отелѣ и обѣдала всегда въ одномъ и томъ-же ресторанѣ, у Лейнерта, куда сталъ ходить въ тѣ же часы и Владиміръ Николаевичъ. Всезнающій докторъ Фишъ могъ только объяснить, что Бердяева пріѣхала на воды не столько для лѣченія, сколько — подышать этимъ чуднымъ горнымъ воздухомъ, а въ Курлистѣ значилось, что фонъ-Бердяева — вдова скромнаго гофрата изъ Петербурга…

Она его заинтересовала эта скромная и такая красивая жена надворнаго совѣтника! И онъ ежедневно ходилъ на Вальдмюле, куда ходила и она, послѣ водъ пить кофе, обѣдалъ за однимъ столомъ, встрѣчался на прогулкахъ, но прошла недѣля и знакомство не завязывалось, несмотря на скромныя попытки Владиміра Николаевича завязать разговоръ съ генеральшей изъ Полтавы, въ присутствіи интересной брюнетки. Это его раздражало, сердило, заинтриговывало и Маріенбадъ, показавшійся ему въ первые дни такимъ скучнымъ и монотоннымъ, теперь, благодаря вотъ этой женщинѣ, получилъ для него особую прелесть. Онъ еще тщательнѣй слѣдилъ за своимъ костюмомъ, чаще поглядывалъ въ зеркало на свое красивое., румяное лицо, пушистую, холеную бороду и нерѣдко взбирался на Амаліенсхохе, гдѣ на скамейкѣ, подъ липами, съ книгой въ рукахъ, поджидалъ: не покажется-ли внизу но дорогѣ эта роскошная фигура молодой красавицы…

И онъ, наконецъ, дождался.

V.

Это было дней черезъ десять послѣ его пріѣзда, въ одно послѣ-обѣда, когда онъ, по обыкновенію, пошелъ на верхъ и тамъ, усѣвшись на скамью, караулилъ эту интересную знакомую незнакомку… Убаюкиваемый сладкими мечтами и тихимъ шелестомъ окружающаго лѣса, онъ незамѣтно задремалъ. Паденіе на песокъ книги разбудило его.

Онъ поднялъ голову и… она тутъ сидѣла на другомъ концѣ скамейки, склонившись надъ книгой; усмѣшка — показалось ему — играла на ея губахъ. Положеніе было самое глупое, водевильное. Чертъ дернулъ его заснуть. Быть можетъ, онъ еще храпѣлъ во снѣ.

Онъ поднялъ книгу и принялся читать, искоса поглядывая на сосѣдку. Она сидѣла, по прежнему, не отрываясь отъ книги, но вскорѣ поднялась съ мѣста, нерѣшительно поглядѣла вокругъ, и вдругъ обратилась къ нему:

— Простите, пожалуйста, что я васъ потревожу… Какая дорога ведетъ въ Гиртенруе?..

Онъ покраснѣлъ и смѣшался.

— Въ Гиртенруе?.. Вотъ сюда, направо!.. — проговорилъ онъ.

Она поблагодарила его кивкомъ головы и тихо спустилась по уединенной аллеѣ. А онъ досадовалъ на себя, что такъ глупо все вышло, что онъ не предложилъ провести ея туда, упустивъ такой случай познакомиться. На другой день, однако, за обѣдомъ, какъ-то случилось, что они сидѣли за столомъ рядомъ; Олюнинъ заговорилъ съ ней. Она поддержала разговоръ и они проболтали весь обѣдъ. Послѣ обѣда Олюнинъ просилъ позволенія ей представиться и назвалъ свою фамилію.

— Ольга Михайловна Бердяева!.. — отвѣтила она въ свою очередь. — Очень рада познакомится.