Годовщина великого автора и великого произведения (Иванов) — ДО

Годовщина великаго автора и великаго произведенія.

Четвертаго января будущаго года исполнится сто лѣтъ со дня рожденія Грибоѣдова, и двадцать шестого — шестьдесятъ четыре года со дня перваго представленія Горе отъ ума на спенѣ.

Оба періода весьма значительны и особенно въ нашей молодой литературѣ, среди общества, искони извѣстнаго своей короткой памятью о дѣятеляхъ мысли и слова. Но Грибоѣдовъ во всѣхъ отношеніяхъ оказался рѣдкимъ исключеніемъ. Именно общество, публика въ самомъ широкомъ смыслѣ, признала и оцѣнила его талантъ — независимо отъ критики, отъ журнальной и газетной славы. Мало того — публика съ самаго начала шла впереди призванныхъ судей литературы, — и безпримѣрный интересъ обыкновенныхъ читателей къ геніальному произведенію одолѣлъ всѣ препятствія, какія оно встрѣтило въ печати и на сценѣ.

Въ сущности общество даже и не нуждалось въ услугѣ печати и театра. Когда комедія въ первый разъ появилась на сценѣ, одинъ изъ зрителей писалъ:

«Каждый, кто только читаетъ у насъ, кто только заглядывалъ въ книгу, знаетъ Горе отъ ума, и нѣтъ русскаго грамотнаго дома, отъ дворянина до посадскаго, гдѣ бы не было списка сей комедіи».

Обратите вниманіе — списка, а не печатнаго экземпляра. Такихъ списковъ ходило, говорятъ, по Россіи до сорока тысячъ. Даже послѣ появленія пьесы на сценѣ должно было пройти не менѣе двухъ лѣтъ, раньше чѣмъ она была напечатана вся цѣликомъ. Въ XIX вѣкѣ, въ странѣ менѣе всего просвѣщенной и отзывчивой на явленія литературы и искусства, отсутствіе книги оказалось восполненнымъ рукописью!.. Даже на Западѣ этотъ фактъ казался бы изумительнымъ, — у насъ онъ представляетъ единственную въ своемъ родѣ страницу въ исторіи общественнаго развитія.

Въ чемъ же тайна такого небывалаго успѣха? Чѣмъ вызвана слава, мгновенно вспыхнувшая ослѣпительнымъ блескомъ и не растерявшая своихъ лучей на пространствѣ цѣлаго вѣка?

Сколько бы разъ ни разрѣшались эти вопросы, они нисколько не утрачиваютъ жгучаго интереса и неотразимой привлекательности. Ничто такъ не льститъ нашему человѣческому достоинству, какъ разсказъ о торжествѣ идей и таланта надъ толпой. А для насъ, русскихъ, кромѣ того, каждое такое воспоминаніе — неоцѣненный источникъ вѣры въ наши духовныя силы и въ наши культурные успѣхи.

И мы пользуемся случаемъ заглянуть вновь въ далекое прошлое, завѣщавшее намъ столь славное наслѣдіе, вызвать еще разъ изъ этого прошлаго и личность автора и безсмертный путь его творческой работы. И то и другое связано неразрывными нравственными узами, образующими совершеннѣйшее созданіе нашего міра — писателя-гражданина и человѣка.

I.

Много лѣтъ тому назадъ въ грязномъ варварскомъ Тавризѣ печально влачилъ юные дни русскій поэтъ. Лѣто стояло въ полномъ разгарѣ, восточное солнце жгло и томило нестерпимо. Поэтъ не находилъ мѣста отъ духоты и зноя и еще болѣе отъ тоски.

Ему только что минуло двадцать шесть лѣтъ. Безжалостная судьба забросила его въ дикій край, далеко отъ родныхъ, отъ друзей, отъ блестящей свѣтской жизни, переполненной удовольствіями и интересными исторіями.

Молодой человѣкъ припоминаетъ, какъ тяжело ему было разставаться съ культурнымъ обществомъ. Многое здѣсь заслуживало насмѣшки, даже презрѣнія, но здѣсь также можно было подѣлиться кое съ кѣмъ новой мыслью, задушевнымъ чувствомъ, можно было разсчитывать на литературные успѣхи, а пока — между прочимъ — увлекаться безъ конца «пріятными женщинами», говорить имъ милый вздоръ, плѣнять ихъ музыкой… Сколько жизни и радостей, столь цѣнныхъ въ извѣстномъ возрастѣ!..

Но судьба и люди остались неумолимы.

Поэта увѣряли:

— Въ уединеніи вы усовершенствуете ваши дарованія.

И напрасно поэтъ возражалъ, «жестоко было бы мнѣ цвѣтущія лѣта свои провести между дикообразными азіатцами», — онъ долженъ былъ «разстаться съ домашними пенатами»…

Прошло уже не мало времени послѣ этой разлуки, но тоска не унимается. Поэтъ усиливается разогнать ее всякими средствами, бросается во всевозможныя школьническія шалости, поетъ въ горахъ французскіе куплеты, забавляется игрою эхо. Но все напрасно; «веселость утрачена», ему остается замереть въ неподвижной апатіи, въ полуснѣ.

Тогда онъ невольно съ величайшими подробностями начинаетъ воскрешать въ памяти покинутыхъ имъ людей. Ихъ жизнь и характеры изъ безграничной дали вырисовываются предъ нимъ съ поразительной яркостью и полнотой. Частности и мелочи, легко ускользавшія отъ вниманія вблизи, теперь постепенно складываются въ гармоническія и цѣльныя картины.

Поэту слишкомъ достаточно времени для самой тщательной вдумчивости. Многія лица полузабытыя, затерянныя въ вихрѣ нескончаемой свѣтской суеты, внезапно воскресаютъ и занимаютъ свои мѣста на обширной сценѣ.

Въ одинъ изъ такихъ безконечно-тоскливыхъ знойныхъ дней поэтъ дремалъ въ кіоскѣ своего сада. Предъ нимъ уже не въ первый разъ проходили «знакомыя все лица», мелькали обрывки недавняго прошлаго. Его мысль естественно прежде всего направляется на тѣхъ людей и на тѣ обстоятельства, которыя заставили его изнывать въ одиночествѣ, томиться отъ солнечаго зноя, жить съ ненавистными варварами.

Кто забросилъ его умирать въ этомъ адѣ?

И въ отвѣть въ воображеніи изгнанника поднимается безконечный рядъ образовъ, — и во главѣ ихъ его мать.

Это типичная старомодная москвичка, хозяйка коренного барскаго дома, всѣми силами души преданная свычаямъ и обычаямъ первопрестольной столицы. Она искренно любитъ своего сына, во для него эта любовь оказывается невыносимимъ бременемъ. Онъ готовъ завидовать пріятелю въ томъ что у него нѣтъ матери, которой онъ во что бы то ни стало долженъ казаться основательнымъ и солиднымъ молодымъ человѣкомъ.

Настасья Федоровна Грибоѣдова всю жизнь поглощена двумя идеалами — по возможности поставить свой домъ и семью на настоящую аристократическую ногу, какъ это понимаютъ въ Москвѣ, я потомъ устроить сыну карьеру, заставить его «служить и награжденія брать». У нея есть вдохновитель и непогрѣшимый менторъ — дядя поэта.

Это уже цѣлый общественный герой, съ необыкновенно яркими родовыми признаками, воплощающій въ своей особѣ цѣлое поколѣніе.

«Онъ какъ левъ дрался съ турками при Суворовѣ», — припоминаетъ племянникъ, — "потомъ пресмыкался въ переднихъ всѣхъ случайныхъ людей въ Петербургѣ, въ отставкѣ жилъ сплетнями. Образецъ его нравоученій: «я — брать»…

Племянникъ — злосчастнѣйшая жертва этого авторитета. Дядя начинаетъ таскать его чуть не ребенкомъ на поклонъ къ тѣмъ же случайнымъ людямъ «для замысловъ какихъ-то непонятныхъ». Будущему обладателю блестящей карьеры приходится притворяться больнымъ, лишь бы отвязаться отъ этихъ визитовъ, но что же дѣлать! Таковъ строй всей московской жизни…

И здѣсь же поэту представляется нескончаемая галлерея родственниковъ, знакомыхъ, страдающихъ той же смѣсью рабской угодливости и барской заносчивости.

Сколько комическихъ, часто каррикатурныхъ лицъ! Но какъ бы пестра и разнорѣчива ни была эта компанія, ее одушевляютъ въ сущности весьма несложныя и у всѣхъ одинаковыя вожделѣнія.

Вотъ, напримѣръ, важный чиновникъ О., величественной наружности, необычайно солидный съ виду. Поэту припоминается необыкновенно забавный эпизодъ съ этимъ «государственнымъ мужемъ». Нѣсколько времени тому назадъ, онъ при одномъ слухѣ о пожалованіи ему лишняго «крестишки», немедленно нацѣпилъ его и не снималъ два мѣсяца, пока слухи не оказались ложными. Въ Москвѣ много смѣялись этому случаю, но отнюдь не надъ тѣмъ, что было на самомъ дѣлѣ смѣшно.

А вотъ князь Ю., еще болѣе курьезное дѣтище московскихъ салоновъ и канцелярій. Онъ недавно заподозрилъ въ политической неблагонадежности надворнаго судью только потому, что тотъ осмѣлился танцовать съ дочерью генералъ-губернатора. Это оказалось неслыханной дерзостью! И все оттого, что бѣдный надворный судья не носилъ военнаго мундира, оставилъ военную службу и предпочелъ гражданскую должность. Такой поступокъ московскіе тузы прямо клеймили «бунтомъ». «Мундиръ — одинъ мундиръ» — единственный предметъ ихъ гражданскаго культа и ради того же мундира мать поэта становилась предъ нимъ на колѣни и умоляла его — пойти «послужить», а при случаѣ и «прислужиться»…

Да, не имѣть мундира, значитъ быть своего рода лишеннымъ *правъ. Развѣ только еще одно несчастье можетъ сравниться съ: этимъ позоромъ: жить въ провинціи. Весь русскій міръ, лежащій за предѣлами Москвы и «подмосковныхъ», кажется столичнымъ барамъ ссылкой, дикимъ, едва извѣстнымъ краемъ. Барышни приходятъ въ ужасъ при одной мысли — провести зиму безъ Тверской и Кузнецкаго моста. На ихъ языкѣ самое слово провинціалъ — бранное, и поэтъ помнить, какія горячія сожалѣнія вызвалъ у всѣхъ этихъ людей бракъ московской барышни съ провинціаломъ — только потому, что женихъ проживалъ въ Саратовѣ…

«Москва — это лучшій уголокъ земного шара», — наперерывъ лепечуть тѣни, проходящія въ воображеніи поэта. Только въ Москвѣ пребываетъ счастье, просвѣщеніе, хорошій тонъ. Съ этимъ согласна вся Россія. Она и знать не хочетъ о Петербургѣ. Для нея это — чужеземная столица. Даже иностранцы отличаютъ Москву.

Она — единственный городъ во всемъ государствѣ, исполненный патріотическихъ чувствъ, преданный «общему благу». Московскія дамы, напримѣръ, при вѣсти о нашествіи Наполеона, начали усердно посѣщать церкви, а петербургскія продолжали ѣздить по театрамъ. А когда окончилась война и древняя столица переполнилась военными, московскія дамы и барышни танцовали до изнеможенія, нерѣдко смертельно заболѣвали, изобрѣли даже особую кадриль, гдѣ каждая дама могла танцовать съ двумя кавалерами — все ради того, чтобы военные не остались безъ развлеченій.

Правда, эти господа военные далеко не всѣ могли бы удовлетворить разборчивому вкусу. Поэтъ знаетъ это по собственному опыту. Онъ самъ служилъ въ гусарахъ, близко былъ знакомъ съ ёрами и забіяками — исключительными типами мундирныхъ героевъ, всю жизнь свою полагавшихъ на кутежи и головоломныя похожденія. «Я въ этой дружинѣ», признавался онъ потомъ, «всего побылъ четыре мѣсяца, а теперь четвертый годъ не могу попасть на путь истинный».

И нелегко было попасть!

Поэта окружало цѣлое сонмище «казарменныхъ готтентотовъ». Теперь на свободѣ онъ подробно припоминаетъ особенности и странности этихъ лицъ. Кого только здѣсь нѣтъ! Дивизіонный генералъ такъ и просится въ каррикатуру: это готовый Скалозубъ: культъ выпушекъ, петличекъ и фельдфебельской муштры, необычайное счастье въ товарищахъ по службѣ, весьма кстати такъ или иначе выбывающихъ изъ строя и въ заключеніе полное отсутствіе умственныхъ интересовъ…

Впрочемъ, это и лучше. Бѣда, если «казарменный готтентотъ» вообразитъ себя ученымъ и умницей или даже либераломъ. Поэтъ припоминаетъ, сколько забавныхъ минуть доставилъ ему одинъ сослуживецъ, помѣшанный на каламбурахъ и анекдотахъ. Поэтъ ради него купилъ даже сборникъ всевозможныхъ остротъ и разсказовъ и при каждомъ каламбурѣ армейскаго острослова спрашивалъ, на какой страницѣ искать его mot? Тотъ клятвенно принимался завѣрять, что острота его собственная, отнюдь не заимствованная.

Еще комичнѣе происходили сцены съ казарменными политиками. Эти, наслушавшись страшныхъ словъ, вѣрнѣе, подслушавши ихъ кое-гдѣ и какъ попало, воображали себя опаснѣйшими членами секретнѣйшихъ «союзовъ», и ничего не было смѣшнѣе для поэта, какъ видѣть этихъ, въ сущности добрѣйшихъ и невиннѣйшихъ малыхъ въ роли государственныхъ заговорщиковъ. Это все будущіе — «Левонъ и Боринька — чудесные ребята»!..

И все это питомцы единственной въ мірѣ столицы! Въ Петербургѣ, правда, знаютъ нѣкоторыя странности старушки и посмѣиваются надъ ея тономъ и патріотизмомъ. Въ петербургскихъ гостиныхъ даже говорятъ нерѣдко: «смѣшна какъ москвичка». Но это на самомъ дѣлѣ зависть, досада Петербурга на свое безсиліе стать въ уровень съ Москвой во всѣхъ ея благородныхъ чувствахъ…

«Благородныхъ» — повторяетъ поэтъ… Но какъ же вели себя герои и героини этихъ чувствъ на развалинахъ той же «милой Москвы», едва только изъ нея удалился врагъ? Они сейчасъ же бросились разыскивать свои милые уголки «на Никитской», чаще всего «въ Поднови искомъ» или «противъ Страшною монастыря». Отыскали, наскоро исправили и — заплясали, да такъ, что можно было подумать, будто Москва празднуетъ завоеваніе всего земного шара. А между тѣмъ, «чудовище — Наполеонъ» не успѣлъ оставить еще и предѣловъ Россіи.

«Мы прыгаемъ ежедневно. Повѣришь ли, силъ не достаетъ», — жалуется московская барышня въ письмѣ къ петербургской. «Всѣ. вечера необычайно оживлены, вертимся до изнеможенія».

Барышнямъ надоѣдаетъ вертѣться: онѣ устраиваютъ поѣздки на саняхъ по обгорѣлымъ улицамъ. Это одна изъ любимыхъ parties de plaisir. Всѣ другія исчерпываются балами и обжорствомъ, страшнымъ, едва вѣроятнымъ. Изящныя барышни и ихъ кавалеры начинаютъ болѣть отъ безпрестанныхъ взаимныхъ угощеній. Повальная болѣзнь грозитъ опустошить «милые уголки»…

Не правда ли, какая изумительная смѣсь всевозможныхъ добродѣтелей! Патріотическіе вздохи, катанье по обгорѣлымъ улицамъ, барская pruderie и смерть отъ обжорства?...

«Да», — замѣчаетъ поэтъ, — «едва другая сыщется столица, какъ Москва».

А если отдѣльно припомнить каждаго туза, жившаго и умершаго въ Москвѣ, — выйдетъ совершенно безпримѣрная галлерея.

Вотъ, напримѣръ, по Никитской, на углу Леонтьевскаго переулка, находится барскій домъ съ театромъ и зимнимъ садомъ. Лучшіе дни этого «уголка» приходятся какъ разъ на эпоху отечественной войны. Въ театрѣ играетъ хозяйская труппа актеровъ, даются преимущественно оперы. Жизнь течетъ весело и ровно, не смотря ни на какія событія въ мірѣ. Хозяевамъ и гостямъ становится по временамъ скучно развѣ только отъ излишняго изобилія однихъ и тѣхъ же удовольствій. Но судьба, очевидно, особенно благосклонна къ этому уголку.

Хозяинъ случайно узнаетъ, что за Москвой рѣкой въ гостинницѣ появился кучеръ, который съ помощью свистка производитъ соловьиныя трели. Немедленно посылаютъ за дивнымъ свистуномъ, приказываютъ достать его за какія бы то ни было деньги. Свистуна достаютъ, сажаютъ въ садъ, «и пѣвецъ зимой погоды лѣтней» услаждаетъ всю Москву.

Поэту припоминается и другой, не менѣе оригинальный, любитель искусства, на этотъ разъ случайный обыватель Москвы, — рязанскій помѣщикъ. Онъ, достигши уже преклонной старости, вздумалъ научиться танцевать «по правиламъ», отправился въ Парижъ, бралъ тамъ уроки у лучшихъ балетмейстеровъ и по возвращеніи началъ обучать танцамъ своихъ дворовыхъ дѣвицъ, устроилъ даже спеціальную школу.

Но искусство процвѣтало не долго. Помѣщикъ слишкомъ ужъ увлекся хореографіей, быстро разорился и — «амуры и зефиры всѣ распроданы по одиночкѣ»… Нѣкоторыя изъ танцовщицъ были приняты на сцену Большого театра.

Это — все тузы. Но, въ Москвѣ, какъ истинно-русской столицѣ, «дверь отперта для званыхъ и незваныхъ». Сюда являются всѣ, кому нѣтъ мѣста въ европейскихъ гостиныхъ Петербурга. И чѣмъ Страннѣе фигура, чѣмъ неопредѣленнѣе ея біографія — тѣмъ она желаннѣе въ этой средѣ, погрязшей въ пустякахъ и сплетняхъ.

Поэтъ припоминаетъ обычнаго посѣтителя московскихъ кружковъ съ весьма темнымъ прошлымъ, несомнѣннаго шулера: и нахала. Дико-бронзовое лицо, съ большими выразительными глазами, волосы, какъ смоль черные, съ просѣдью. О немъ ходили самые невѣроятные слухи. Говорили, будто во время путешествія онъ поссорился съ капитаномъ корабля и былъ высаженъ на какомъ-то дикомъ островѣ. Какъ долго онъ прожилъ тамъ, — никто не зналъ, но знали навѣрное, что онъ возвратился татуированнымъ и прозванъ былъ за это американцемъ. Было всѣмъ извѣстно и другое его качество, уже совершенно неожиданное: о добродѣтели и «честности высокой» этотъ проходимецъ говорилъ, «какимъ-то демономъ внушаемъ», со слезами на глазахъ и съ жаромъ въ лицѣ

Среди военныхъ поэтъ помнитъ особенно одного героя московскихъ салоновъ. Откуда-то онъ пріѣхалъ въ столицу послѣ войны, состоялъ въ чинѣ полковника, но велъ себя необычайно надменно, жужжалъ всѣмъ въ уши о своихъ подвигахъ, басомъ разсказывалъ всевозможныя небылицы и всѣхъ приводилъ въ изумленіе, особенно маменекъ. Полковникъ мѣтилъ въ генералы, лихо танцовалъ мазурку, молодецки носилъ мундиръ и слылъ весьма завидной партіей.

Поэтъ прекрасно помнить самую несчастную изъ московскихъ маменекъ. Она живетъ чуть ли не въ самомъ длинномъ изъ московскихъ домовъ, у нея шесть дочекъ и у каждой дочки свое окошко, отъ котораго она не отходитъ. «Что окошко, то лепешка», смѣются менѣе обремененныя и болѣе счастливыя маменьки… Чѣмъ не семья Тугоуховекихъ! — думаетъ поэтъ.

Московскія маменьки и ихъ дочки вообще богатѣйшія темы для комедіи. Маменьки поглощены страстью «пристраивать» своихъ дочекъ. Ихъ беретъ какая-то оторопь, когда онѣ видятъ «большую семью, гдѣ много дочерей, и ни одна изъ нихъ не замужемъ». Кромѣ свадебъ, сплетни — насущнѣйшая потребность московскихъ матронъ — и даже ихъ мужей. Всѣ они совершенно откровенно сознаются, что «съ каждой осенью москвичи устраиваются по прежнему и начинаются старыя сплетни»…

Посмотрите, какъ граціозны и милы впечатлѣнія московской барышни въ началѣ сезона, — такими они останутся и до конца.

«M-me А. прелестна, Аннета тоже очень красива. Молодая нашла способъ избавиться отъ чернаго пятнышка около носа, что ей очень къ лицу. Мужъ ея красивый малый, ему идутъ маленькіе усики и военный мундиръ. Словомъ, я вчера очень весело провела время: кромѣ самого бала, мнѣ нравилось общество, среди котораго я находилась, и, наконецъ, усердный мой поклонникъ А. П., съ которымъ я постоянно кокетничаю, ни «а шагъ не отходилъ отъ меня во весь вечеръ и отчаянно любезничалъ».

Болтовня, какъ видите, не особенно связная и богатая содержаніемъ, но зато самъ авторъ рисуется въ видѣ лепечущаго ангела. Притомъ этотъ ангелъ необыкновенно свѣдущъ, и въ своей сферѣ изумительно наблюдателенъ. Мы аккуратно узнаёмъ о каждой свадьбѣ и о каждой интригѣ. Очевидно, нашъ корреспондентъ прошелъ серьезную, истинно-московскую школу, злоязычія и сплетничества.

Но зато каковъ тонъ! Тончайшій -букетъ аристократизма… Московскія барышни, вообще неравнодушныя къ военнымъ и ко всему французскому, наполеоновскихъ офицеровъ и генераловъ находятъ отвратительными, потому что они изъ сословія буржуа, а не изъ «школы Людовика XIV». Такъ именно и выражается московская красавица. Она приходить въ неистовую радость, когда ей удается открыть какого-то графа или барона, побывавшаго въ высшей школѣ свѣтской дрессировки… Москва искони жила на нѣсколько столѣтій позже Европы, и на этотъ разъ она обсчитывается ровно на сто лѣтъ и гордится тѣмъ, «что только она еще и дорожитъ дворянствомъ».

Да, дѣйствительно, «отъ головы до пятокъ на всѣхъ московскихъ есть особый отпечатокъ».

Поэтъ можетъ припомнить, какъ этотъ отпечатокъ, замѣтный не въ одной Москвѣ, бросился съ перваго взгляда въ глаза умной иностранкѣ, портившей наше отечество въ эпоху отечественной войны. М me Сталь изумлялась пустотѣ и низкому умственному уровню высшаго русскаго общества. Въ этой атмосферѣ «нельзя ничему научиться, нельзя развивать своихъ способностей, и люди здѣсь не пріобрѣтаютъ никакой охоты ни къ умственному труду, ни къ практической дѣятельности»… «Увеселенія являются единственнымъ средствомъ предупредить скуку».

Все это подтверждается несомнѣнными отечественными свидѣтельствами.

Перечитайте переписку двухъ модныхъ барышенъ, пристально слѣдящихъ за фактами и событіями своей сферы, — вы будете поражены невѣжествомъ высшей русской интеллигенціи по вопросамъ, которые, казалось бы, съ особенной силой должны были захватывать московскихъ патріотовъ. Знанія здѣсь самыя смутныя и первобытныя.

Одинъ изъ знатнѣйшихъ московскихъ князей, въ видѣ горячей новости, сообщаетъ, что Наполеонъ отступилъ къ Майнну-на Одерѣ. Одна изъ умныхъ барышенъ доказываетъ, что незаконнаго сына нельзя называть «Эммануиломъ», такъ какъ съ греческаго — это значитъ «Богомъ данный»…

На невѣжествѣ еще не кончается варварство москвичей. Они не только ничего не знаютъ, но прямо преслѣдуютъ даже чужія попытки что-либо узнать. Поэту припоминается, какъ въ его родномъ домѣ изгонялась страсть «къ наукѣ, къ искусствамъ творческимъ», какъ его любовь къ литературѣ, къ чтенію оскорбляла его мать и всѣхъ родныхъ, какъ его стихи подвергались жестокому презрѣнію со стороны авторитетнѣйшихъ членовъ семьи.

Въ эпоху отечественной войны умственная растерянность въ высшемъ обществѣ ярче обозначалась. Наполеоновское нашествіе въ конецъ перепугало патріотовъ «московскаго отечества». Корсиканскаго варвара быстро отождествили вообще съ иноземнымъ просвѣщеніемъ и особенно съ «идеями». Въ 1813 году Уваровъ въ такихъ словахъ характеризовалъ Штейну столичныхъ аристократовъ:

«Смѣшеніе понятій достигло послѣдней степени. Одни заняты просвѣщеніемъ безъ опасностей, т.-е. огня, который не жжетъ. Другіе — и это большая часть — сваливаетъ въ одинъ мѣшокъ Наполеона и Монтескьё, французскія арміи и французскія книги… У всѣхъ на языкѣ слова: „религія въ опасности, нарушеніе нравственности, приверженныхъ иноземныхъ идей, иллюминатъ, философъ, франкъмасонъ, фанатикъ и т. д. Словомъ, совершенное безуміе. Рискуетъ каждую минуту компрометировать себя“… Эта рѣчь — готовая характеристика для гостей сценъ фамусовскаго вечера…

Такова старая, патріархальная Москва. Ее ясно видитъ поэтъ изъ своего далёка. И развѣ онъ, съ дѣтства лелѣявшій творческіе образы и мечту о литературной славѣ, можетъ пропустить безъ вниманія такой благодарный матеріалъ! Само настроеніе подсказываетъ ему, какъ воспользоваться своими воспоминаніями: это будетъ сатира, безпощадный смѣхъ надъ допотопными уродами, исполненными „непримиримой вражды къ свободной жизни“. И не одно только личное настроеніе толкаетъ его на сатиру.

Поэтъ, покидая Россію, оставлялъ за собой много дорогихъ единомышленныхъ друзей, видѣлъ развалины многихъ благородныхъ стремленій и надеждъ. Незадолго до отъѣзда онъ вступилъ въ одно изъ „тайныхъ обществъ“.

Это было новостью на русской почвѣ, — новостью недавней, считающей свои дни съ той же эпохи отечественной войны.

Не всѣ русскіе люди нашли въ этой войнѣ только пищу для своего наивнаго патріотизма, не идущаго дальше ненависти къ чужеземцу… Нѣкоторые многому научились въ это бурное время, многое запомнили и иначе стали смотрѣть на свое родное. Множество русскихъ офицеровъ побывало заграницей, присмотрѣлось къ чужимъ порядкамъ, понаслушалось совершенно другихъ рѣчей, чѣмъ разсужденія московскихъ тузовъ, и вернулось на родину съ твердымъ намѣреніемъ внести новыя идеи въ дѣйствительную жизнь.

Какія же это были идеи?

Прежде всего — страстная возвышенная любовь къ родинѣ, — любовь, какой и не снилось ораторамъ московскихъ гостиныхъ. Патріотизмъ москвичей — патріотизмъ дикарей. Они ничего не признаютъ на свѣтѣ, кромѣ своихъ милыхъ уголковъ на Никитской и въ Подновинскомъ. Это — патріотизмъ стариковъ, „впавшихъ въ дѣтство“. Ихъ восхищаютъ и „очаковскія времена“, и „дворъ матушки Екатерины“ и въ то же время отечественныя précieuses ridicules, потому что „словечка въ простотѣ не скажутъ — все съ ужимкой, поютъ французскіе романсы, выводятъ верхнія нотки, а главное — льнуть къ военнымъ“.

Патріотизмъ новой молодежи совершенно другой. Эта молодежь съ жгучей болью въ сердцѣ помнить, какъ иностранцы, во главѣ съ знаменитымъ прусскимъ министромъ, барономъ Штейномъ, были поражены полнымъ отсутствіемъ у русскихъ истинно-національнаго чувства. Плѣнные французы открыто смѣялись надъ русскими, не умѣвшими говорить и писать на родномъ языкѣ.

Штейнъ, съ авторитетомъ истиннаго государственнаго лужа, указывалъ на вредъ, причиняемый Россіи подражательностью иностранцамъ. Подражательность эта на первый взглядъ не шла очень далеко, ограничивалась книжками и модами, но на самомъ дѣлѣ окончательно отрывала высшій классъ отъ народной почвы, воспитывала въ немъ самыя смутныя представленія о національныхъ нуждахъ Россіи и глубокое презрѣніе къ основѣ ея благоденствія — къ народу.

Все это видѣли даже иностранцы; новая молодежь должна была чувствовать себя глубоко оскорбленной, слыша, какъ иностранцы — даже враги — поучаютъ русскихъ истинному патріотизму.

Молодые люди во-очію убѣдились, какихъ блестящихъ результатовъ достигли европейскіе народы, развиваясь на національныхъ основахъ, какой непреодолимой силой оказался патріотизмъ, одинаково доступный и простому мужику, и просвѣщенному горожанину, — и русская народность стала знаменемъ новыхъ людей. Иностранцы, въ родѣ барона Штейна и г-жи Сталь, много говорили въ защиту закрѣпощенныхъ милліоновъ, настаивали даже на отмѣнѣ крѣпостного права. И эти милліоны сами доказали свои права на человѣческое достоинство, вынесши жестокую борьбу чуть не съ цѣлой Европой. Послѣ такой борьбы нельзя было не уважать народа, который въ годину бѣдствій отозвался на призывъ своего царя, изъ конца въ конецъ необъятной страны, — могучимъ чувствомъ любви къ родинѣ и инстинктивнымъ сознаніемъ своего историческаго и національнаго единства.

Съ такимъ именно сознаніемъ вернулись на родину освободители Европы. Чувство личнаго достоинства упрочивалось въ нихъ съ каждымъ новымъ событіемъ, вѣнчавшимъ славой русское имя. Они возвращались къ своимъ очагамъ совершенно другими людьми, чѣмъ уходили. Даже на простыхъ солдатъ и ополченцевъ не могло не произвести впечатлѣнія пребываніе въ чужихъ краяхъ, и они принесли теперь новыя впечатлѣнія въ родныя семьи. Очаковскія времена и сужденія изъ газетъ того времени должны были казаться дикими всякому, кто только могъ видѣть и понимать. А у людей болѣе развитыхъ быстро сложилось новое міросозерцаніе, новые общественные идеалы.

„Умный, добрый нашъ народъ“, — эти слова безпрестанно стали раздаваться въ гостиныхъ, — и не остались только словами. Молодые идеалисты слишкомъ смѣло и громко высказывали свои надежды, чтобы можно было ограничиться красивыми рѣчами. Современникъ разсказываетъ:

„Я видѣлъ лицъ, возвращавшихся въ Петербургъ послѣ отсутствія въ теченіи нѣсколько лѣтъ и выражавшихъ величайшее изумленіе при видѣ перемѣны, происшедшей въ разговорѣ и дѣйствіяхъ столичной молодежи. Казалось, она пробудилась для новой жизни и вдохновлялась всѣмъ, что было благороднаго, чистаго въ нравственной и политической атмосферѣ. Гвардейскіе офицеры въ особенности привлекали вниманіе свободой и смѣлостью, съ которой они выражали свои мнѣнія, весьма мало заботясь, — говорили они въ общественномъ мѣстѣ или въ салонѣ, были слушатели сторонниками или противниками ихъ ученій“.

Легко представить, — молодые мечтатели вели часто крайне запальчивые разговоры, повергали въ ужасъ правовѣрныхъ хранителей старины и подчасъ должны были производить комическое впечатлѣніе… Всегда, вѣдь, извѣстнаго сорта наблюдателямъ кажется смѣшнымъ благородное, слишкомъ прямолинейное увлеченіе несбыточными, по ихъ мнѣнію, мечтами. А если вспомнить, въ какомъ обществѣ приходилось защищать „либеральныя идеи“ новымъ патріотамъ, — предъ нами невольно предстанетъ вальсирующая толпа барышенъ, перепуганные тузы, ехидно улыбающіеся архивные юноши — все, что проносилось предъ глазами поэта, только что лично прошедшаго тернистый пусть увлекающагося мечтателя…

Не все, конечно, рѣшались высказывать публично даже и самые смѣлые реформаторы родной старины. Мы видѣли, бунтовщикомъ прослылъ молодой человѣкъ только за то, что рѣшился сбросить съ себя мундиръ артиллерійскаго офицера и занялъ скромное мѣсто въ Московскомъ надворномъ судѣ. Стоило сдѣлать одинъ шагъ дальше, т. е. совсѣмъ отказаться отъ всякой служебной карьеры, отдаться наукамъ, уйти отъ пустого праздно-болтающаго общества, — и „карбонарій“, „якобинецъ“ былъ готовъ.

А такихъ героевъ оказалось не мало. Служить народу не значило „служить“ и „прислуживаться“ въ общепринятомъ смыслѣ слова, „вѣчно пѣть пѣснь одну и ту же“… Возникаютъ „тайныя общества“, совершенно чуждыя какихъ бы то ни было революціонныхъ, или якобинскихъ теорій. Это — кружки друзей просвѣщенія, „умовъ алчущихъ познаній“, возлагающихъ самыя пламенныя надежды на грамотность, на развитіе у русскихъ людей чувства личнаго человѣческаго достоинства, короче — борцовъ противъ невѣжества и „рабскаго духа“.

Поэтъ близко былъ знакомъ съ членами этихъ кружковъ, неоднократно слышалъ ихъ горячія рѣчи, читалъ тѣ же идеи въ контрабандныхъ книжкахъ, ежедневно возникавшихъ во множествѣ. Онъ зналъ и практическіе планы друзей просвѣщенія, ихъ любимую мечту — распространить, скоро и легко, образованіе среди русскаго народа путемъ „ланкастерскихъ взаимныхъ обученій“. Само правительство одно время увлекалось этими „обученіями“ и посылало заграницу свѣдущихъ людей знакомиться съ устройствомъ ихъ. Чаще всего съ этою цѣлью посылались студенты Педагогическаго института. Въ Россіи возникли ланкастерскія школы для мужчинъ и для женщинъ, даже въ арміяхъ школы быстро стали процвѣтать, увлекли офицеровъ, повліяли на смягченіе военной дисциплины…

Но „прекрасные дни Аранжуэца“ скоро минули…

Да и странно было бы ожидать рѣшительной побѣды для подобныхъ идей въ обществѣ, не умѣвшемъ даже какъ слѣдуетъ произносить словъ — ланкастерскій и педагогическій и смѣшивавшемъ врага отечества съ другомъ просвѣщенія и здраваго смысла. И именно на сторонѣ этого общества была сила…

Поэтъ припоминаетъ, какъ новыя идеи постепенно вытѣсняли у него самого наклонности „ёры и забіяки“, превращали легкомысленнаго корнета въ гражданина. Поэтъ дорожитъ этимъ перерожденіемъ и теперь съ болью въ сердцѣ слѣдить за судьбою увлекшихъ его идей, — видитъ, какъ онѣ утратили свой кредитъ у людей вліянія и власти, какъ эти люди постепенно дошли до убѣжденія, что можно съ ума сойти отъ „ланкарточныхъ взаимныхъ обученій“, и что „въ педантическомъ институтѣ профессора упражняются въ расколахъ и безвѣрьи“. Теперь ужъ не до развитія народа и усвоенія результатовъ европейскаго просвѣщенія. Авторитеты, въ родѣ Магницкаго, объявляютъ „слово человѣческое проводникомъ адской силы“, приговариваютъ цѣлые университеты, напр., Казанскій, къ „публичному разрушенію“, профессоровъ объявляютъ преступниками, „изступленными безумцами“… До науки ли здѣсь! При такихъ условіяхъ всякій — „историкъ и географъ“, кого прикажутъ таковымъ считать. Особенно ненавистными науками слывутъ химія и физика. Имъ приписываются опасныя и „надменныя умствованія“. Очевидно, молодой человѣкъ, занимающійся химіей, или сумасшедшій, или якобинецъ…

Да, можетъ сказать поэтъ, „велики бываютъ на землѣ превращенія правленій, нравовъ и умовъ“…

II.

Невеселы становятся думы одинокаго поэта. Но онъ молодъ, имъ не овладѣетъ грусть, онъ злостью и желчью отвѣтитъ тѣмъ, кто губитъ его идеалы, кто врагъ „свободной жизни“, кто гонитъ стремленія къ знанію и искусствамъ творческимъ…

У поэта давно накипаетъ гнѣвъ. Онъ еще на родинѣ пытался воплотить его въ художественномъ произведеніи, но только теперь, въ минуты гнетущей тоски, въ порывахъ невольнаго раздраженія на виновниковъ своего одиночества и душевнаго томленія, когда передъ нимъ неотвязной вереницей проходятъ лица и факты, — Окончательно рѣшается вопросъ о мести и ея орудіи. Это будетъ сатира, — пылкая, стремительная, клеймящая опредѣленныхъ личностей, переполненная эпиграммами на всѣмъ извѣстныхъ монстровъ и ихъ подвиги, — сатира, брызжущая искрами лирическаго негодованія и убійственнаго презрѣнія.

Поэтъ много разъ представлялъ все это въ воображеніи, передумывалъ каждую черту, укрываясь отъ зноя въ своемъ саду Полный воспоминаній о Петербургѣ и Москвѣ, онъ однажды заснулъ и увидѣлъ во снѣ все, что пережилъ раньше. Ему снилось также, будто онъ разсказываетъ своимъ друзьямъ о новой своей комедіи, читаетъ нѣкоторыя мѣста…

Сонъ былъ поразительно реаленъ. Пробудившись, поэтъ беретъ карандашъ и въ садовой бесѣдкѣ, въ теченіи ночи, сочиняетъ планъ Горя отъ ума и пишетъ нѣсколько сценъ перваго акта…

За героями и героинями автору не приходилось пускаться въ далекіе поиски. У него былъ ихъ цѣлый запасъ въ памяти. Онъ и потомъ не скрывалъ, что лица его комедіи — портреты. Въ этомъ и заключалась сила ея поразительнаго реализма, ея истинно-русскій смыслъ. Но авторъ, помимо наблюдательности, обладалъ великимъ творческимъ талантомъ, и портреты у него превратились въ общественные типы, личныя эпиграммы — въ поговорки, случайные эпизоды — въ комическія и драматическія положенія. Въ этомъ превращеніи — тайна безсмертія геніальной комедіи, насколько она сатира на извѣстное общество. Но этого мало. Пьеса не производила бы и малой доли того захватывающаго впечатлѣнія, какое она не перестаетъ производить до сихъ поръ, если бы въ ней видѣли только смѣхъ и презрѣніе. Эти обѣ силы, какъ бы благородны и справедливы онѣ ни были, не подчиняютъ своей власти особый сортъ натуръ, отзывчивыхъ и искреннихъ, — натуръ, одаренныхъ лиризмомъ, наклонностью къ поэтическимъ восторгамъ и идеальнымъ сочувствіямъ. Эти натуры понималъ величайшій изъ сатириковъ — Гоголь, и прекрасно изобразилъ ихъ, когда сѣтовалъ на равнодушіе семнадцатилѣтнихъ дѣвушекъ къ великому, но неблагодарному труду сатирика, поэта — живописца житейскихъ, прозаическихъ низменныхъ мелочей… Такихъ „семнадцатилѣтнихъ дѣвушекъ“ много и. среди юношей, и даже среди зрѣлыхъ мужей. Имъ отъ природы гораздо ближе, родственнѣе драматизмъ страданія, чѣмъ жало насмѣшки. Ихъ сердце всѣмъ пыломъ увлеченія отзовется на чужую тоску одиночества, обманутыхъ надеждъ, неосуществленныхъ идеаловъ, — и болѣзненно сожмется предъ самымъ праведнымъ гнѣвомъ и возвышенно-благороднымъ смѣхомъ.

Этимъ зрителямъ нуженъ герой-идеалистъ, герой-изгнанникъ, герой-страдалецъ. Если онъ покажется смѣшнымъ при извѣстныхъ условіяхъ, — это значитъ онъ непризнакъ, и тѣмъ глубже и живѣе ему сочувствіе и искреннѣе удивленіе предъ его мужествомъ.

Авторъ „Горя отъ ума“ создалъ именно такого героя и далъ ему даже центральное мѣсто, заставилъ его играть роль свѣтила, окруженнаго странными, часто до фантастичности уродливыми, образами.

Что такое Чацкій и въ чемъ состоитъ его комедія и драма?

Отвѣты на первый вопросъ давались самые разнообразные, и совершенно противоположные даны талантливѣйшими судьями. Бѣлинскій видѣлъ въ Чацкомъ отраженіе самого автора, Пушкинъ считалъ героя комедіи личностью, посторонней для автора. По его мнѣнію, Чацкій — пылкій, благородный, добрый малый, но не особенно умный. Онъ только провелъ нѣсколько времени съ умнымъ человѣкомъ — Грибоѣдовымъ, понабрался у него разныхъ мыслей, остротъ и сатирическихъ замѣчаній. И только. Это, конечно, не значитъ, что Чацкій сталъ умнѣе и сколько нибудь нравственно приблизился къ автору.

Почему же Чацкій кажется неумнымъ и столь далекимъ отъ личности своего творца?

Отвѣтъ: потому что онъ говоритъ умныя вещи людямъ или глупымъ, или неспособнымъ понять и оцѣнить эти разговоры — Фамусову, Скалозубу, Молчалину, московскимъ бабушкамъ, вообще, мечетъ бисеръ и проповѣдуетъ въ пустынѣ.

Но можетъ ли удовлетворить насъ этотъ отвѣть?

Неужели умный человѣкъ обязательно всегда, въ какомъ угодна настроеніи, говоритъ умныя вещи только людямъ одинаковаго съ нимъ умственнаго развитія? И неужели мы непремѣнно должны признать глупостью всякую проповѣдь предъ публикой, настроенной враждебно къ проповѣднику?

Если мы помиримся съ утвердительными отвѣтами на эти вопросы, — мы немедленно очутимся въ самомъ затруднительномъ положеніи.

Прежде всего, — когда вообще приходится человѣку, одушевленному новыми лучшими стремленіями, сообщать ихъ только единомышленникамъ и людямъ, способнымъ съ перваго слова оцѣнить весь смыслъ его слова? И если бы постоянно оказывалось такимъ положеніе проповѣдниковъ и реформаторовъ, велика ли была бы нравственная заслуга ихъ проповѣди? Бываютъ, конечно, умники кстати, умѣющіе приспособлять свои чувства и мысли къ господствующей въ данную минуту погодѣ; но вѣдь такого сорта умъ осмѣянъ самимъ же Пушкинымъ. Его Евгеній Онѣгинъ, большой искусникъ вести тонкій разговоръ и, гдѣ слѣдуетъ, промолчать съ видомъ знатока, лицо далеко не идеальное и, по всей видимости, во мнѣніи самого автора — отнюдь не положительное.

Совершенно другое, глубокое впечатлѣніе производятъ на насъ не эти умники, кстати, ни разу въ жизни не попадающіе въ смѣшное положеніе изъ-за своихъ идей и взглядовъ, а слишкомъ неосторожные, пылкіе идеалисты, не умѣющіе во время сдержаться и спрятаться въ уголокъ, въ жару битвы не задающіе себѣ вопроса, какое положеніе будетъ наиболѣе выгоднымъ и солиднымъ съ точки зрѣнія публики, и смѣло идущіе впередъ, не ради своего личнаго успѣха, а ради дорогихъ, до жгучаго страданія прочувствованныхъ убѣжденій.

Картина такого сраженія можетъ показаться весьма забавной. Въ перлъ созданія она возведена Сервантесомъ: его Донъ-Кихотъ — идеальный представитель такого рода воителей. Сраженіе ламанчскаго рыцаря съ вѣтряными мельницами — каррикатура, но, по существу, совершенно правдивое изображеніе вѣчной борьбы идеалистовъ съ косными общественными силами. Донъ-Кихоть, сражаясь съ мельницами, обнаруживаетъ свое безуміе, Чацкій, говорятъ намъ, — проповѣдуя Фамусову и Скалозубу недоступныя имъ идеи, — доказываетъ свою ограниченность. Но возможно ли дѣйствія обоихъ героевъ судить съ одной и той же, и притонъ исключительно-практической, точки зрѣнія? Сраженіе Донъ-Кихота не болѣе, какъ аллегорія, но сущность ея: никому еще не казалась ни смѣшной, ни безумной. Напротивъ, ламанчскій рыцарь стоитъ въ ряду трогательнѣйшихъ образовъ міровой драмы.