Беспутные дети (Иванов-Классик) — ДО

БЕЗПУТНЫЯ ДѢТИ. (Очерки купеческаго быта).

Хорошій человѣкъ былъ Антонъ Иванычъ! Я какъ теперь гляжу на его длинное, исхудалое лицо съ краснымъ носомъ, съ сѣрыми плутовскими глазами и пушистой бородкой. Онъ ходилъ вѣчно въ своемъ длиннополомъ сюртукѣ, старовѣрскаго покроя, и въ побурѣлой шляпѣ. Мы знакомимся съ нимъ въ то время года, когда мелкій тающій снѣгъ покрываетъ улицы Петербурга, когда цѣлый день бываютъ сумерки, и влажный туманъ прохватываетъ до костей несчастное человѣчество, осужденное въ такую пору путешествовать въ подбитыхъ воздухомъ пальто и чуть не на босую ногу.

Торговыя мѣста освѣтились газомъ, и на каланчѣ Спаской Части подняли красный шаръ, служащій сигналомъ для зажиганія фонарей. Въ это время по одной изъ коломенскихъ улицъ шелъ, или, правильнѣе сказать, бѣжалъ нашъ новый знакомецъ. Подобравъ полы сюртука, онъ шлепалъ сапожищами по тротуару, обдавая прохожихъ брызгами грязи; надвинувъ на затылокъ шляпу, насквозь пропитанную дождемъ, онъ поминутно отиралъ платкомъ свою мокрую бороду. Поровнявшись съ часовнею приходской церкви, онъ снялъ шляпу, усердно помолился образу, что-то опустилъ въ кружку, висѣвшую для сбора, и скорѣе прежняго зашагалъ впередъ. Дойдя до угла улицы, онъ остановился у воротъ трехъ-этажнаго дома; вышедшій изъ калитки дворникъ почтительно поклонился ему, и сказалъ:

— Съ пріѣздомъ гостейки честь имѣю поздравить.

— Пріѣхала развѣ?

— Какъ же-съ! недавно прибыть изволили....

Антона Иваныча замѣтно покоробило, онъ недослушалъ дворника, и, круто повернувшись, юркнулъ въ калитку воротъ. Прежде чѣмъ онъ взберется по скользкой лѣстницѣ до своей квартиры, мы покороче познакомимся съ нимъ, и съ его благочестивымъ семействомъ.

Біографія Антона Иваныча какъ двѣ капли воды походитъ на біографіи тысячи тысячъ другихъ Иванычей. Отецъ его былъ крестьянинъ именитаго помѣщика Бутурлина, и числился старостою въ одномъ изъ его помѣстій. Единственный сынъ Антоша до двѣнадцатилѣтняго возраста жилъ вмѣстѣ съ отцемъ и обучался грамотѣ у деревенскаго дьячка. Отецъ не хотѣлъ, чтобъ сынъ оставался мужикомъ, отвезъ его въ Петербургъ и опредѣлилъ къ купцу обучаться торговлѣ. Хозяинъ Антоши былъ старикъ лѣтъ шестидесяти, торговалъ на толкучемъ рынкѣ лоскутнымъ товаромъ, подъ фирмою котораго производилась настоящая комерція — покупка краденыхъ вещей. Рано запиралъ онъ свою лавочку и отправлялся въ извѣстные трактиры, куда приносится краденый товаръ. Къ этому почтенному комерсанту и попалъ Антоша, прожилъ у него пять лѣтъ, проводя дни въ давкѣ, гдѣ скоро и постигъ мудрость торговой науки, а по вечерамъ читая старику душеспасительныя книги. Послѣ одного довольно выгоднаго дѣльца, благочестиваго старца засадили въ тюрьму. Антоша отправился въ деревню къ отцу, куда и привезъ небольшія деньжонки, накопленныя во время житья у хозяина. Отецъ нашелъ нужнымъ обзаконить парня, т. е. женить его на дочери зажиточнаго крестьянина. Послѣ свадьбы онъ опять уѣхалъ въ Петербургъ и вкупился въ биржевую артель. Но не прошло и года послѣ его поступленія, какъ онъ, за потерю ввѣренныхъ ему денегъ, былъ, по подозрѣнію, взятъ въ тюрьму и попалъ подъ слѣдствіе. Въ доброе старое время съ деньгами оправдаться было легче, чѣмъ теперь, и Антонъ Иванычъ былъ освобожденъ отъ суда и слѣдствія по недостатку доказательствъ. Съ этого времени начивается его торговая дѣятельность.

Открывъ суровскую лавочку въ Никольскомъ рынкѣ, онъ былъ вполнѣ доволенъ своей торговлею, и зажилъ по купечески. Послѣ смерти отца онъ купилъ домъ въ своемъ уѣздномъ городѣ, куда перевезъ все семейство, и самъ каждый годъ, на лѣтнія мѣсяцы, уѣзжалъ на родину, оставляя торговлю на отчетѣ прикащика. У него, уже было четверо дѣтей: двѣ дочери и два сына. Увеличивъ капиталецъ, онъ привезъ въ Петербургъ жену съ сыновьями и старшую дочь, младшую-же оставилъ на родинѣ, на рукахъ старыхъ тетокъ, съ строгимъ приказаніемъ воспитать ее въ страхѣ божіемъ.

Безсердечная, завистливая натура Антона Иваныча сложилась подъ тѣмъ вліяніемъ, которое въ дни молодости убиваетъ въ человѣкѣ всѣ чистыя, нравственныя чувства. Посвященный во всѣ тонкости безчестной наживы, окруженный людьми, у которыхъ каждое дѣло, каждое предпріятіе основано на грубомъ обманѣ, не имѣя ни малѣйшаго понятія о правдѣ и нравственномъ значеніи человѣка, онъ сдѣлался недовѣрчивъ даже къ самому себѣ. Съ того времени, какъ привезъ въ Петербургъ свое семейство, онъ сталъ еще суровѣе. Причина была та, что потребовались большіе необходимые расходы, они-то и бѣсили его. Всѣ неудачи, весь свой гнѣвъ онъ вымещалъ на семействѣ и въ послѣднее время смотрѣлъ на него, какъ на виновника, отравившаго покой его жизни. Жена его, Устинья Никитишна, добрая женщина, терпѣливо переносила всю дикость характера своего мужа. Сыновья ихъ, о которыхъ я скажу послѣ, замѣняли прикащиковъ, и имъ, какъ служащимъ, не приказано было, кромѣ большихъ праздниковъ, пить и ѣсть вмѣстѣ съ родителями, а отведено мѣсто на кухнѣ, гдѣ помѣщалась единственная прислуга семейства, — мальчикъ, взятый для обученія торговлѣ и исправляющій всѣ обязанности по лакейской и кухонной части.

Антонъ Иванычъ, получивъ извѣстіе съ родины, что одна изъ его тетокъ отошла къ праотцамъ и что пятнадцатилѣтняя дочь Анюта осталась, на рукахъ полуслѣпой старухи, приказалъ немедленно привезти дочку въ Петербургъ. Мы и начинаемъ разсказъ со дня пріѣзда его дочери.

Въ третьемъ этажѣ надворнаго флигеля помѣщалась его квартира; она состояла изъ трехъ комнатъ. Пройдя чистенькую кухню, мы остановимся въ небольшой квадратной гостиной, заставленной тяжелою допотопною мебелью. Зеленыя стѣны, комнаты украшались иконами суздальской живописи, въ несоразмѣрно большихъ кивотахъ, передъ ними висѣли, на металическихъ цѣпочкахъ, стеклянныя лампады, и горѣли свѣчи изъ жёлтаго воска. Въ переднемъ углу стоялъ налой съ открытой псалтырью. На окнахъ, задернутыхъ цвѣтными занавѣсками, красовались горшки съ розанами и еранью. Вторая комната была спальня, отличающаяся удушливымъ запахомъ деревяннаго масла. Темный коридоръ, идущій параллельно этимъ комнатамъ, занимала старшая дочь — Катя; изъ него была дверь въ третью комнату, въ которой почти безвыходно жила старуха-жилица. Эта старуха пользовалась особеннымъ почетомъ въ семействѣ, хотя никто не зналъ ея темнаго происхожденія. Къ ней изрѣдка пріѣзжали какіе-то господа. Подозрѣвали, что она тайно давала деньги подъ залоги драгоцѣнныхъ вещей. Входъ въ ея комнату былъ строжайше запрещенъ всѣмъ членамъ семейства, только иногда Антонъ Иванычъ съ озабоченнымъ видомъ ходилъ къ старухѣ; но зачѣмъ, это было никому неизвѣстно.

Въ гостиной, за круглымъ столомъ, заставленнымъ чайною посудой, сидѣла Устинья Никитишна съ Катей и Анютой. Рѣзкій контрастъ представляли собою двѣ сестры, несмотря на незначительную разницу въ годахъ. Катя, съ круглымъ глуповатымъ лицомъ, въ темномъ платьѣ, прикрытая чернымъ платкомъ, съ перваго взгляда оставляла невыгодное впечатлѣніе. Не такова была Анюта. Встрѣченная полузабытыми ласками матери, съ которой не видалась много лѣтъ, она съ дѣтскимъ любопытствомъ смотрѣла на обстановку квартиры, нисколько не стѣсняясь своимъ новымъ положеніемъ. Черная коса, огибавшая ея голову, придавала блѣдность смуглому лицу, дышавшему всей свѣжестью первой молодости. Устинья Никитишна казалась растроганною, она разсказывала Аннушкѣ о своемъ житьѣ-бытьѣ. Катя молча пила чай. Рѣзкій звукъ колокольчика задребезжалъ въ кухнѣ, послышались торопливые шаги и Антонъ Иванычъ, крестясь, вошелъ въ комнату.

— Здравствуй Аннушка! здравствуй родимая! раздался его голосъ. Аннушка бросилась къ нему на шею.

— Не ждалъ я тебя такъ скоро… утѣшила ты меня старика, продолжалъ Антонъ Иванычъ, цѣлуя, и усаживая ее на диванѣ…

II.

Долго не могла уснуть Анюта въ первую ночь, въ родномъ семействѣ, ей было какъ-то неловко… страшно… Думы, одна другой безобразнѣе, лѣзли ей въ голову. То чудилось ей, что она еще ѣдетъ на машинѣ, въ ушахъ ея шумъ и грохотъ сливаются въ долгій гулъ и убаюкиваютъ ее грустнымъ напѣвомъ знакомой пѣсни… то снится ей родина и прощанье съ подругами, и такъ тяжело становится на сердцѣ; то встревоженное воображеніе рисуетъ отца, съ сердитымъ видомъ; она вздрагивала и открывала только что сомкнувшіяся глаза. Наконецъ усталость взяла свое и она уснула крѣпкимъ сномъ. Утромъ она была разбужена сестрой, которая вставала рано и молилась по обыкновенію… Антонъ Иванычъ, совсѣмъ одѣтый, допивалъ шестой стаканъ чая и разговаривалъ вполголоса съ женой.

— Ты, Устинья, теперь пойми, говорилъ онъ, — дочь-невѣста пріѣхала; — лишній человѣкъ въ домѣ и расходу больше… Здѣсь не деревня, въ старыхъ платьяхъ водить дѣвку не резонъ, надо ее одѣвать прилично, да и замужъ поскорѣе выдать. О Катѣ-то я не забочусь, Катя божій человѣкъ, она въ монастырь задумала, и съ Богомъ! я этому не препятствую, пускай наши грѣхи отмаливаетъ; а Аннушка — дѣло другое! Эхъ, Устинья! дѣла хуже становятся, а расходу прибываетъ. Ваше дѣло что? Вы сыты и одѣты, вамъ и горя мало… Ну, что ты скажешь на это?

— Что сказать! Извѣстно, ты глава въ домѣ…

— То-то и есть, дура! А я вотъ что придумалъ: давно ко мнѣ пристаютъ рядовичи: — «что-молъ ты, Антонъ Иванычъ», никогда у себя вечеринки не устроишь? насъ-бы, говорятъ, позвалъ, да и своихъ ребятъ потѣшилъ… Вотъ я и задумалъ на дняхъ вечеринку устроить, пріятелей созвать, да и дочь показать, все знаешь лучше… Ну, а потомъ можно будетъ и сваху подыскать…

— Охъ, Антонъ Иванычъ, дай ты ей попривыкнуть здѣсь, дѣвка-то молода больно....

— Слушай, Устинья; ты мнѣ не перечь, я не терплю этого…

— Твоя воля, я только…

— Молчи! прервалъ Антонъ Иванычъ, стукнувъ кулакомъ по столу. — У насъ сегодня вторникъ?

— Овторникъ.

— Ну, такъ значитъ въ воскресенье вечеринка будетъ. Я ужо вечеромъ денегъ принесу, а ты распорядись пораньше, закупи что надо… Завтра мы объ этомъ дѣлѣ поговоримъ обстоятельнѣе…

Антонъ Иванычъ всталъ изъ-за стола, помолился, и взялъ съ окна шляпу.

— Прощай Аннушка! крикнулъ онъ, заглянувъ въ коридоръ. Анюта вышла въ платьѣ сестры, которое неловко обтягивало ея стройную талью.

— Экая ты у меня красавица писанная! прибавилъ онъ, любуясь дочкой, поцѣловалъ ее, и ушелъ въ лавку. Устинья Никитишну заперла за нимъ двери и вернулась въ дочери.

По лицевой линіи грязнаго Никольскаго рынка помѣщалась лавка подъ знаменитой вывѣской, гласившей: «Продажа суровскова и разнова, товару». Фамилія на вывѣскѣ не значилась, на томъ основаніи, что если въ случаѣ проданный товаръ не окажетъ сходства съ тѣмъ, который продавался, что случалось очень часто, и его принесутъ обратно, то легче было отговориться: «не у насъ покупали». У Антона Иваныча была своя логика: въ номерахъ можно и поспорить, а фамилія дѣло другого рода, иной-де заберетъ ее въ голову, такъ оттуда ее и пестомъ не вышибешь. Представителями, и приказчиками этой фирмы были сыновья Антона Иваныча: Дмитрій, двадцатипятилѣтній юноша, уже вполнѣ постигшій мудрую науку торговли, и двадцатилѣтній братъ его Миша, худенькій, робкій и застѣнчивый. У косяка двери этого магазина стояла жалкая фигура мальчика, въ истасканномъ и подпоясанномъ покромкою тулупчикѣ, и въ огромной шапкѣ, нахлобученной на уши.

Двѣнадцатый часъ. Саечникъ притащилъ лотокъ, нагруженный различными кушаньями; торговцы обступили его и живо начали истреблять съѣстное.

— Миша, саечникъ пришелъ! кричалъ вбѣгая въ лавку Антона Иваныча, сосѣдъ-галантерейщикъ, удалый и красивый малый, ухарски заломивши фуражку. — Идешь что-ли?

— Не хочется, что-то, Назаровъ, отвѣчалъ Миша, выходя изъ-за прилавка.

— Ну, какъ хочешь; а я вотъ поѣлъ немножко, такъ и веселѣй стало… Знаешь-ли что, продолжалъ онъ понижая голосъ, — сегодня на починѣ ко мнѣ опять эта штучка заходила, я было ее и того… и за ручку прихватилъ… а она ничего… клевое дѣло, думаю я, и спрашиваю: въ воскресенье гулять не пойдете ли? «Отчегожъ не идти», говоритъ она. Стало-быть на свиданье можно надѣяться? Она помолчала да и говоритъ: «приходите въ пассажъ къ семи часамъ вечера, я въ магазинъ работу понесу…» Каково дѣлишки-то обдѣлываемъ, а? спросилъ Назаровъ, и хлопнулъ по плечу сосѣда.

— Счастливецъ ты право, отвѣтилъ Миша, — куда захочешь туда и идешь.

— А ты все хмуришься; невелика бѣда, что отецъ лается… Пойдемъ въ пассажъ?

— Нельзя.

— Отчего нельзя?

— Самъ знаешь отчего. Какъ я уйду? И то вотъ помнишь о святой недѣлѣ гулялъ съ тобою, да послѣ девяти часовъ вечера домой пришелъ, такъ — такую гонку задалъ, хоть святыхъ вонъ вынеси… чуть не прибилъ…

— Эва бѣда! головы бы не снялъ съ плечъ, вмѣшался въ разговоръ Дмитрій, вытаскивая изъ-за пазухи сайку съ икрой. — Отъ этой жизни поневолѣ зло возьметъ! только и выходу, что въ лавку, изъ лавки домой, въ субботу въ баню, да къ заутренѣ… Я признаться сказать терплю, терплю да и прорвусь… Закачусь дня на два, нагуляюсь вдоволь и — шабашъ. Только чего мнѣ и стоитъ это — страсть! Такія бани задаетъ, что небу жарко. Разъ хотѣлъ меня въ рабочій домъ упрятать…

— И не говори, знаемъ мы вашего-то воеводу.

— Ей-богу! братъ — тотъ не можетъ, думаетъ лучше, а самому не меньше достается, только все изъ-за книгъ; у насъ дома, кромѣ божественнаго читать ничего нельзя, а Миша читаетъ… ну, навернется на грѣхъ, и — бѣда…

— Что это его нѣтъ долго… видно куда нибудь на торги зашелъ, замѣтилъ Назаровъ, барабаня пальцами по стеклу выставки.

— Я думаю — дома. Къ намъ вѣдь вчера сестра пріѣхала, отвѣтилъ Миша.

— Самъ идетъ! раздался въ дверяхъ голосъ мальчика. Назаровъ выскочилъ изъ лавки. Дмитрій, засунувъ обѣдъ за пазуху, старался проглотить неразжеванный кусокъ сайки. Миша поправлялъ товаръ на полкахъ.

Антонъ Иванычъ вошелъ въ лавку. Долго, размашисто крестясь, молился онъ передъ образомъ, потомъ смахнувши рукою съ лица потъ, осмотрѣлъ всю лавку и остановилъ глаза на Дмитріѣ.

— Только бы пилось да ѣлось, да дѣло на умъ не шло! заворчалъ Антонъ Иванычъ. — Что ротъ-то набилъ? Экая, прости Господи, хлѣбоѣшь! ну, чего глаза-то вытаращилъ, пошелъ на линію! вѣдь покупатели ходитъ, видишь — барыня знакомая прошла… или ужь совсѣмъ отъ дѣла отбились…

Дмитрій откашлянулся и вышелъ на линію.

— Это кто матерію рѣзалъ? обратился отецъ къ Мишѣ, — отрѣзать порядкомъ толку нѣтъ, ну, что губу надулъ, я тебя спрашиваю: кто — рѣзалъ?

— Я-съ.

— Какъ хвачу кускомъ, такъ будешь дѣло знать… Пошелъ на линію!

Миша вышелъ. Антонъ Иванычъ зашелъ за прилавокъ, выдвинулъ ящикъ выручки, посмотрѣлъ въ него и съ досадою задвинулъ. Потомъ походилъ по лавкѣ, и самъ вышелъ на линію.

— Что вы всѣ вылѣзли изъ лавки какъ угорѣлые, пошелъ хоть ты Дмитрій, прибери пуговицы, раскидаютъ да и забудутъ, лукавый васъ знаетъ, о чемъ думаете… А ты заходилъ въ портному? обратился онъ къ мальчику.

— Заходилъ-съ.

— Чтоже онъ сказалъ?

— Говоритъ — денегъ нѣтъ, къ празднику расчитаюсь…

— А ты бы сказалъ: хозяинъ таскаетъ, насъ за то, что отпустили… а ты поди-ко разинулъ ротъ, слова сказать не умѣешь. Выволочку бы вамъ всѣмъ дуракамъ задать надо. Ничего безъ меня не продавали?

— Ничего-съ.

Антонъ Иванычъ постоялъ у лавки, подалъ грошъ нищему, потомъ вытащилъ изъ кармана часы, имѣвшіе форму луковицы, посмотрѣлъ на нихъ и суетливо пошелъ по линіи, не успѣвая отвѣчать на привѣтствія, въ поясъ кланявшихся рядовичей.

III.

Старшій сынъ Антона Иваныча, Дмитрій, былъ красивый и ловкій парень. Грамотѣ выучилъ его самъ отецъ до букварю и псалтыри. Съ торговлѣ привыкъ онъ скоро и полюбилъ ее; съ сосѣдями сошелся съ перваго дня поступленія въ лавку. Отца онъ не боялся нисколько, равнодушно выслушивая брань и перенося всевозможныя затрещины. Покупатели этого рынка, большею частью отставные солдаты, пріѣзжіе мужики, горничныя и небогатыя модистки, любили его за обхожденье и за умѣнье продать. Антонъ Иванычъ замѣчалъ это, и убѣждаясь, что парень дѣло понялъ какъ нельзя лучше, довѣрялъ ему лавку на цѣлые дни. Онъ уже снисходительно начиналъ посматривать на его шалости и рыночные скандалы, подумывая женить его. Дмитрій завелъ дружбу съ сосѣдями, молодыми купчиками, пользовавшимися большею чѣмъ онъ свободою, и имѣвшими въ рукахъ деньги. Онъ какъ-то обратился къ отцу съ просьбою дать ему нѣсколько денегъ, и отпустить погулять. Антонъ Иванычъ не отпустилъ его, а прочелъ нотацію: ты сытъ, обутъ, одѣтъ — на что тебѣ деньги? ты у меня не смѣй и заикаться о нихъ… Дмитрій, послѣ этого аргумента не сталъ заикаться отцу о деньгахъ, а думать-то сталъ, и придумалъ извѣстный способъ доставать ихъ безъ спросу изъ ящика. Накопивши нѣсколько рублей, онъ въ одно воскресенье ушелъ, не сказавшись, изъ дома и пропадалъ цѣлыя сутки. Явясь прямо въ лавку въ разсвирѣпѣвшему родителю, онъ получилъ страшное отеческое наказаніе. На вопросы: гдѣ былъ? съ кѣмъ? онъ ничего не отвѣтилъ, и послѣ потасовки, встряхнувъ кудрями, какъ ни въ чемъ небывало, принялся за обычныя занятія еще съ большимъ усердіемъ. Въ послѣднее время такія штуки онъ началъ выкидывать довольно часто. Отецъ хорошо понималъ въ чемъ дѣло, но все-таки воли ему не давалъ, несмотря на то, что сыну было за двадцать пять лѣтъ.

Братъ его Миша, мальчикъ умный и робкій, отданъ былъ двѣнадцати лѣтъ въ школу, рекомендованную главнымъ кредиторомъ Антона Иваныча. Эту школу, имѣвшую большую популярность въ средѣ мелкаго купечества, секретно содержалъ учитель русскаго языка, выгнанный изъ приходскаго училища за жестокое истязаніе ученика розгами. Въ школѣ воспитывалось до тридцати мальчиковъ, преимущественно изъ торговаго званія. Благодаря методѣ воспитанія, дѣти, ввѣренныя попеченію этого педагога, вмѣсто умственнаго развитія доходили до окончательнаго отупѣнія. Привычка мудраго педагога къ сѣченію превратилась въ страсть, онъ цѣлые дни собственноручно занимался любимой операціей. Это прекрасное качество нравилось чадолюбивымъ отцамъ: лучше, не избалуется, думали они, отдавая сына въ науку. И вотъ приводятъ въ шкоду бойкаго новичка; новичекъ смѣло глядитъ въ глаза учителю и весело осматриваетъ классъ. Послѣ просьбъ и поклоновъ, родители оставляютъ сына. Педагогъ беретъ новаго ученика за руку, ведетъ къ своему столу.

— Нутко, братъ, спрашиваетъ педагогъ, — силенъ ли ты въ грамотѣ?

Мальчикъ молчитъ.,

— Гм… баситъ учитель, — а прочти-ко вотъ эти строки.

Мальчикъ читаетъ, какъ умѣетъ.

— А что такое за звѣрь грамматика?

Мальчикъ, отъ роду не слыхавшій такого слова, вопросительно смотритъ въ глаза педагогу.

— Дуракъ! продолжаетъ педагогъ; — грамматика есть наука, руководящая къ правильному употребленію языка, состоящая изъ этимологіи, синтаксиса и орфографіи. Повтори.

Мальчикъ съ первыхъ словъ сбивается.

— Эге, братъ, видно у тебя память дѣвушкина, къ спинѣ не пришита. Знаешь ли ты, что такое кузькина мать?

— Не знаю-съ, сквозь слезы отвѣчаетъ испытуемый.

— Не знаешь, такъ я тебѣ ее покажу, и кислую шерсть изъ тебя выбью.

Мудрый педагогъ беретъ изъ подъ стола пучекъ розовъ, тащитъ новичка въ скамьѣ, и задаетъ ему секуцію.

— Это, говоритъ онъ, — тебѣ на первый разъ, чтобы помнилъ, а ревѣть будешь, то и не такъ выпорю. Теперь молись Богу, и ступай домой, скажи отцу чтобъ къ завтрашнему дню купилъ арифметику Меморскаго, и пространную грамматику Греча.

Поучившись съ годъ, онъ былъ взятъ отцемъ въ лавку, но лавочная жизнь показалась ему хуже школьной. Въ школѣ онъ хоть что нибудь да узнавалъ, хоть жилъ товариществомъ. Онъ завелъ дружбу съ сыномъ какого-то мѣщанина; мальчикъ носилъ потихоньку въ классъ отцовскія книги и дѣлился ими съ Мишею. Мало по малу жажда въ чтенію усилилась, а читалъ онъ все, что подвертывалось подъ руку. Поступивъ дъ лавку онъ былъ лишенъ и этого развлеченія. Въ первый же вечеръ, придя домой, онъ взялъ было книгу, но Антонъ Иванычъ съ бранью вырвалъ ее изъ рукъ: « теперь тебѣ нечего голову пустяками набивать», говорилъ онъ сыну, «ты у меня дѣломъ занимайся, а не книгами; если дѣлать нечего, то возьми псалтырь и читай, а эту ересь изъ головы выбрось». Но несмотря на такое запрещеніе, Миша познакомился съ букинистомъ, и украдкою читалъ все безъ разбора, пока неожиданный случай не натолкнулъ его на настоящую дорогу.

Въ давку Антона Иваныча заходилъ иногда за мелкими покупками — студентъ. Однажды въ лѣтній день, Миша, пользуясь отсутствіямъ своего родителя, забрался въ уголъ лавки и такъ внимательно занялся чтеніемъ, что не слыхалъ вошедшаго покупателя. Студентъ подошелъ къ прилавку и громко сказалъ:

— Что это васъ такъ заинтересовало?

Миша вздрогнулъ, брошенная книга полетѣла подъ прилавокъ, онъ растерялся, покраснѣлъ и съ минуту не могъ опомниться.

— Чего вы такъ испугались? спрашивалъ удивленный покупатель.

— Извините… я думалъ, что тятенька…

— Развѣ онъ вамъ запрещаетъ читать?

— Да-съ, онъ не любитъ этого.

— Вотъ какъ! что же вы читали?

Миша поднялъ брошенную книгу и подалъ ему. Это былъ только что переведенный «трактатъ о политической экономіи».

Студентъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на Мишу.

— Я не думаю, чтобъ вы хорошо понимали содержаніе этой книги… Что вы читали прежде?

— Романы-съ, «Вѣчнаго жида», «Эпанчу», татарскаго наѣздника, сочиненія Булгарина, а теперь хочется прочесть что нибудь подѣльнѣе…

— Вы очень любите читать?

— Больше всего на свѣтѣ! отвѣчалъ ободренный Миша, — только одно несчастіе, читать-то негдѣ… дома не всегда можно, такъ я больше украдкою…

— Читать все безъ разбора нельзя… я вижу, что некому указать вамъ на выборъ книгъ. Когда вы будете свободны на часъ… на два?…

— Незнаю-съ, развѣ въ субботу, часовъ въ семь… я тогда могу отпроситься во всенощной.

— Такъ вотъ вамъ мой адресъ. Приходите ко мнѣ, я вамъ дажъ хорошія книги, вы извлечете изъ нихъ для себя несомнѣнную пользу. И студентъ ушелъ оставивъ удивленнаго Мишу.

Цѣлне дни, толкаясь около дверей лавки, раздѣляя бесѣды сидѣльцевъ, не слыша ни одного разумнаго слва, Миша начиналъ уже подходить подъ общій уровень нашихъ безграмотныхъ торгашей; но случайное знакомство съ хорошимъ человѣкомъ, принявшемъ въ его судьбѣ доброе участье, много помогло его нравственному развитію, несмотря на трудныя условія, его жизни. Бывало въ квартирѣ Антона Иваныча все спитъ уже мертвымъ сномъ, а Миша, вставъ съ постели, какъ, воръ крадется къ окну, освѣщенному мѣсяцемъ, и съ жадностью читаетъ запретную для него книгу. Малѣйшій шорохъ — и онъ въ постели; — стихнетъ — и онъ опять на окнѣ, читаетъ пока буквы не сольются въ одну черту и утомленные глаза не обезсилятся дремотой. А все-таки ему было скучно: не съ кѣмъ было подѣлиться тайной новаго знакомства, не съ кѣмъ поговорить… Не болѣе раза въ мѣсяцъ онъ могъ видѣться съ своимъ благодѣтелемъ, гдѣ встрѣчалъ и другихъ его университетскихъ товарищей, и цѣлые часы слушалъ полупонятныя еще для него рѣчи. Антонъ Иванычъ не замѣчалъ никакой перемѣны въ своемъ сынѣ, только Устинья Никитишна, озадаченная блѣдностью его лица, спрашивала иногда: «да здоровъ ли ты, Мишенька?»…

IV.

Торговые обороты Антона Иваныча были необширны, они не превышали двадцати тысячъ руб. въ годъ, дававшихъ ему пользы не болѣе десяти процентовъ. На эти двѣ тысячи онъ долженъ былъ жить и оплачивать права на торговлю.

Главнымъ, и почти единственнымъ кредиторомъ Антона Иваныча былъ шестидесятилѣтній капиталистъ Бубновъ, имѣющій кладовую. Антонъ Иванычъ раболѣпствовалъ передъ нимъ и всячески старался быть у него на хорошемъ счету. Это льстило самолюбію старика, онъ дружески относился къ Антону Иванычу, даже давалъ ему совѣты въ семейныхъ дѣлахъ и неразъ заѣзжалъ къ нему на квартиру. Бубновъ былъ вдовецъ, и имѣлъ изъ родныхъ одну племянницу Машу.

Антонъ Иванычъ, по случаю пріѣзда дочери своей, рѣшился устроить вечеринку. Въ назначенный день, въ квартирѣ его, съ ранняго утра происходила страшная хлопотня. Все приготовлялось къ чему-то необычайному: мылось, чистилось. Кухня была завалена съѣстными припасами. Самъ онъ возился около бутыли съ водкой, подкрашивая ее какимъ-то снадобьемъ. Устинья Никитишна съ дочерьми хлопотала въ кухнѣ. Мальчикъ метался изъ угла въ уголъ, поощряемый за нерасторопность подзатыльниками отъ хозяина. Невозмутимая тишина полумертвой квартиры нарушилась. Съ вечеру все было приготовлено, и все затихло. Во всѣхъ комнатахъ зажгли свѣчи, въ углу гостиной появился столъ уставленный бутылками и закусками. Анюта съ сестрой сидѣли у окна и ожидали гостей. Самъ Антонъ Иванычъ напомаженный и вычесанный, въ новомъ сюртукѣ, который вынимался со дна сундука только для особенныхъ случаевъ, ходилъ по комнатѣ съ озабоченнымъ видомъ. Сыновья, получившіе строгую инструкцію насчетъ поведенія, должны были принимать гостей.

Въ седьмомъ часу начали сходиться гости. Позже всѣхъ пріѣхалъ Егоръ Иванычъ Бубновъ, съ племянницею Машей. Его встрѣтили съ особенной почтительностью и радушіемъ, и усадили на первое мѣсто. Гости сидѣли чинно, изрѣдка перекидывась замѣчаніями насчетъ погоды, вопросами о «дѣлишкахъ».

— Гости дорогіе, прошу покорно съ дороги червячка заморить. Егоръ Ивановичъ, покажите вы первый примѣръ. Господа, пожалуйте!.. просилъ хозяинъ, и легко упиравшійся Бубновъ идетъ къ столу, за нимъ отдуваясь движется Сомовъ, приказчикъ богатаго фабриканта, остальные толпою окружаютъ столъ. Разговоръ на минуту умолкаетъ, рюмки опрокидываются въ горло, слышится стукъ ножей и вилокъ. Послѣ выпивки разговоръ дѣлается развязнѣе.

— Ныньче — что! говоритъ Сомовъ Бубнову, — фабричныя дѣла очень измѣнялись, капитала не наживешь. Фабриканты другъ противъ друга цѣну сбиваютъ; выпуститъ фабрикантъ новый товаръ, назначитъ цѣну въ обрѣзъ, а другой — на такой же товаръ еще нѣсколько процентовъ уступитъ, ну, первый и не выдержитъ. Гдѣ же маленькимъ тягаться съ большими, большіе задавятъ, потому у нихъ сила въ капиталѣ. Что имъ значитъ потерять десятки тысячъ? Тьфу! Уничтожатъ конкурента, такъ наживутъ сотни…

— Но и маленькіе тоже наживать могутъ, замѣчаетъ Бубновъ, закуривая сигару.

— Какъ же они наживать могутъ?

— А напримѣръ: выдумаетъ новый узоръ на матерью и назначитъ цѣну подороже…

— Полноте, Егоръ Иванычъ, только выпусти ходовой товаръ, другой тотчасъ наработаетъ такого рисунка и собьетъ цѣну. Вотъ если бы существовало что нибудь въ родѣ привилегіи, тогда — дѣло другого рода.

— А я думаю, что дѣла худы отъ неравенства капиталовъ; слиберальничалъ Назаровъ, молодой сосѣдъ Антона Иваныча, и оконфузился, встрѣтивъ презрительный взглядъ Бубнова.

— Слышали мы эти пѣсни-то, грубо отвѣтилъ Сомовъ, — хорошо поете, да гдѣ-то сядете? Удивительно, Егоръ Иванычъ, какъ ныньче молодежь разсуждаетъ… недаромъ изъ нея ничего и путнаго не выходитъ. Укажите, кто изъ молодыхъ могъ хорошее дѣло устроить? мало того, кто могъ увеличить капиталъ наслѣдственный?…

— Капиталы-то на гнилыхъ фундаментахъ построены, оттого и непрочны, отклинулся Назаровъ.

— На какихъ это на гнилыхъ?

— Да на такихъ… неправильно нажиты…

— Молчалъ бы ты лучше, а то своимъ враньемъ прославился, какъ берестяная табакерка.

Гости захохотали. Назаровъ озлился, въ смутномъ его воображеніи мелькнуло нѣсколько мыслей и доказательствъ, онъ вскочилъ со стула и проговорилъ дрожащимъ голосомъ:

— Извѣстно-съ, одни нажились контрабандой, другіе обдуманной несостоятельностью, третьи отъ подрядовъ, да отъ поставокъ гнилыхъ товаровъ въ казну, черезъ взятки, четвертые…

Назаровъ остановился, его дернулъ за рукавъ подвернувшійся Антонъ Иванычъ, и, хлопнувъ по плечу, сказалъ:

— Ты бы другъ любезный шелъ лучше къ бабамъ, онѣ любятъ языкъ-то чесать, а это по твоей части.

Гости опять захохотали. Назаровъ махнулъ рукой, и ушелъ въ дамское общество:

— Вотъ какіе у нихъ понятія, говоритъ Сомовъ, — и всѣ они таковы, или дураки набитые, или пьяницы, или ужъ такъ умны, что со своимъ разумомъ по міру ходятъ.

— Отъ образованія-съ! вмѣшался овощникъ Дуровъ; — у насъ по овощенной части не такъ: съ десяти лѣтъ въ лавку, бочки откупоривать, мѣшки ворочать до полу-смерти. Примѣровъ брать не съ кого, какъ умается день, да придетъ домой такъ не до разсужденія, а нѣтъ, такъ по отечески дерку задашь… оттого и къ дѣлу рачительны.

Въ дамскомъ обществѣ было очень скромно, шелъ общій разговоръ, говорили всѣ вмѣстѣ и потому трудно было разобрать чью либо рѣчь. Устинья Никитишна подчивала гостей мадерцей и разными сластями. Дѣвицы шептались между собою, хихикали въ платочекъ и угощались пряниками. Назаровъ съ какимъ-то завитымъ франтомъ ходилъ по комнатѣ, отпуская различныя замѣчанія насчетъ прекраснаго пола.

Маша, племянница Бубнова, подошла въ Анютѣ, которая съ дѣтскимъ любопытствомъ глядѣла на незнакомыя ей личности.

— Что же вы сидите такая скучная? сказала она ей, — давайте ходить. — И Маша, обнявъ стройную талью Анюты, начала ходить по комнатѣ. Машѣ самой было скучно въ этомъ обществѣ; она въ первый разъ изъ любопытства рѣшилась ѣхать къ Антону Иванычу. Всматриваясь въ доброе, симпатичное лицо Анюты, она полюбра ее съ перваго взгляда. Ей почему-то стало жаль ее.

— Вамъ скучно здѣсь? говорила она съ сердечнымъ участіемъ.

— Да, мнѣ какъ-то неловко, я еще не привыкла…

— Знаете ли что, Анюта! будемъ друзьями, станемъ ходить другъ къ другу, гулять вмѣстѣ, читать… вы читали что нибудь раньше?

— Какъ же! я была знакома съ однимъ семействомъ, гдѣ выписывались даже журналы.

— Вотъ какъ! такъ мы сойдемся съ вами, я васъ познакомлю.съ моими институтскими подругами… Когда же вы придете во мнѣ?

— Я не знаю… да едвали меня и отпустятъ къ вамъ…

— Это отчего? я попрошу дядюшку, онъ скажетъ вашему отцу, и сама, на дняхъ, занесу вамъ книгу, у васъ, какъ я вижу, никто ничего не читаетъ…

— Батюшка ничего не велитъ читать, кромѣ божественнаго, и Анюта, довѣрчиво разсказала новой подругѣ о своемъ положеніи. Маша почувствовала въ ней еще большую привязанность. Съ первой встрѣчи онѣ полюбили другъ друга.

Между тѣмъ хозяинъ безпрерывно угощалъ своихъ гостей и въ особенности Бубнова; онъ потащилъ его къ закускѣ; усѣвшись у стола они завели разговоръ по Антонъ Иванычъ радъ былъ случаю высказаться своему патрону о трудностяхъ жизни, о семейныхъ заботахъ и т. п. Хитрый Бубновъ посмѣивался надъ нимъ:

— Ты, братъ, смотри, говорилъ онъ шутя, — не обанкруться, злостнымъ сдѣлаю, въ Сибирь упеку…

Антонъ Иванычъ поминутно дополнялъ его рюмку. Бубновъ охмѣлѣлъ; его лицо, всегда желтое и морщинистое, какъ печеное яблоко, — побагровѣло, клочки сѣдыхъ волосъ прильнули въ потнымъ вискамъ.

— Завидую я тебѣ, Антонъ, говорилъ онъ, ероша свои щетитинистыя бакенбарды, — хоть ты и маленькій человѣкъ, но у тебя семейство есть, и все такое… а я сирота, десятый годъ безъ жены живу… одна племянница Маша, и та въ лѣсъ смотритъ… я знаю, она въ гувернантки хочетъ; за это я ее всего лишу… я надъ ней опекунъ, а она дура! вотъ что!

— Молода еще, своего счастья не понимаетъ, подтвердилъ Антонъ Иванычъ.

— Я, давича, Антовъ, долго любовался на твою дочку, Аннушку, скромная она такая, словно жена моя покойная… зачѣмъ ты ее прячешь отъ меня? познакомь, пожалуйста…

— Съ удовольствіемъ Егоръ Иванычъ, я ее сейчасъ кликну…

— Зачѣмъ? лучше сами подойдемъ къ ней.

Анюта еще ходила съ Машею, когда Бубновъ съ ея отцемъ вошли въ комнату. Бубновъ уставилъ свои оловяные глаза на вспыхнувшее лицо дѣвушки и взялъ ее за руку. Маша отошла въ сторону.

— Какая ты хорошенькая! сказалъ онъ, — ну поцѣлуй меня старика? Чтоже? или я противенъ тебѣ?

— Не упрямся Анюта? строго шепнулъ отецъ.

Бубновъ притянулъ къ губамъ пылающую головку Анюты и поцѣловалъ ее. — Славная у тебя, Антонъ, дочка… ей богу! говорилъ онъ, выходя въ гостиную; — приходи братъ завтра ко мнѣ на квартиру, кой о чемъ поговорить надо… прибавилъ онъ въ полголоса.

— Много чести, Егоръ Иванычъ, буду непремѣнно…

— А теперь прощай, домой пора!.. Маша! поѣдемъ!

Уходя онъ крѣпко пожалъ руку Антона Иваныча. Такое расположеніе удивило его, онъ не смѣлъ дать воли своей догадкѣ: что ежели Егоръ Иванычъ вздумаетъ посвататься, да нѣтъ! разсудилъ онъ махнувъ рукою, это только сегодня… а все-таки завтра надо побывать у него…

V.

Бубновъ имѣлъ свой домъ, недалеко отъ квартиры Антона Ивачыча. Имѣя большой капиталъ, онъ давно хотѣлъ бросить торговлю, но продолжалъ ее по привычкѣ. Дѣлами его управлялъ старый артельщикъ. Бубновъ отпиралъ свою кладовую часа на два, и посидѣвши на лавочкѣ, уѣзжалъ домой. Это былъ деспотъ, хитрый и самолюбивый до крайности, служилъ въ думѣ по выборамъ, старался заводить знакомства съ чиновными особами крупнаго чина; угощать ихъ, и приглашать каждое воскресенье на обѣды. Онъ считалъ себя очень умнымъ, имѣлъ библіотеку старинныхъ книгъ, собиралъ разныя рѣдкія вещи, монеты и пр. Лѣтъ двѣнадцать назадъ онъ овдовѣлъ, проживя съ женою два года, дѣтей у него не было, и въ громадной квартирѣ единственнымъ живымъ существомъ остался сѣрый котъ, любимый имъ болѣе всего на свѣтѣ, да Маша, которую онъ называлъ своею «племянницею».

Молодое существо, появившееся въ домѣ Бубнова, въ первое время нѣсколько оживило его мрачную квартиру, но вскорѣ мертвая обстановка навела апатію и на Машу; она стала скучать… Опекунъ хотѣлъ ее выдать за кого-то за мужъ, но встрѣтивъ съ ея стороны твердый отказъ, увидалъ, что съ нею ладить трудно. Придумывая благовидное средство избавиться отъ Маши, онъ далъ ей полную свободу во всемъ; она могла уходить безъ спроса, куда вздумаетъ, и принимать къ себѣ — кого угодно. «Воля заноситъ въ неволю» думалъ старикъ, но ошибался: Маша была не такова, она продолжала учиться, держала себя безупречно, и наконецъ рѣшилась искать мѣсто гувернантки.

На другой день послѣ пирушки, Бубновъ всталъ позже обыкновеннаго, сѣлъ въ кресло и взялъ газету. Въ кабинетъ вошелъ съ низкими поклонами Антонъ Иванычъ.

— За посѣщеніе благодарю-съ, несказанно вы меня этимъ одолжили, заговорилъ, онъ, почтительно раскланиваясь съ хозяиномъ.

— Ну полно, полно… перебилъ Бубновъ, — я тебя давно знаю и жалѣю, семейство у тебя большое, вижу что жить чудновато, дочери на возрастѣ, надо пристроить ихъ, старшая-то, какъ я замѣчаю въ монахини готовится, а объ Анютѣ подумать надо, денегъ ты за нею дать не можешь, а безъ денегъ этотъ товаръ скоро не выживешь… къ тому же она и выросла не здѣсь, трудновато будетъ съ рукъ сбыть… какъ ты объ этомъ подумываешь?