Воспоминания об Англии (Заблоцкий-Десятовский) — ДО

ВОСПОМИНАНІЯ ОБЪ АНГЛІИ.

Статья первая.

1

Отъѣздъ изъ Парижа; воспоминанія полицейскаго комиссара въ Кале о Вологдѣ. — Морская болѣзнь. — Довръ; англійская таможня; паспортный чиновникъ. — Отъѣздъ изъ Довра по желѣзной дорогѣ. — Видъ англійской земли. — Наблюденія по желѣзной дорогѣ днемъ и ночью. — Приближеніе къ Лондону. — Волшебство электрическихъ телеграфовъ. — Всемогущее all right. — Гостининца.

Мы выѣхали изъ Парижа по сѣверной желѣзной дорогѣ въ Лилль, и оттуда обыкновенный дилижансъ доставилъ насъ, на другой день утромъ, въ Кале.

Въ часъ пополудни, мы были у пристани, гдѣ почтовый французскій пароходъ ожидалъ двухъ курьеровъ — французскаго и англійскаго. Дожидаясь отправленія парохода, мы встрѣтились съ полицейскимъ коммиссаромъ, который тотчасъ узналъ, что мы Русскіе. Завязался разговоръ; оказалось, что полицейскій коммиссаръ Дифонбихъ, родственникъ извѣстнаго берлинскаго хирурга, принадлежалъ къ большой арміи Наполеона, былъ при переправѣ черезъ Березину, взятъ въ плѣнъ въ Германіи и отправленъ въ Вологду; нашъ знакомецъ вспоминалъ съ благодарностью о гостепріимствѣ вологодскихъ помѣщиковъ, которые, какъ онъ говорилъ, часто давали ему бумашка, пять рублей.

Звонъ колокольчика далъ знать, что пароходъ отчаливаетъ; мы простились съ г. Дифенбахомъ и скоро обогнули низкую песчаную косу, образующую гавань Кале. Капитанъ парохода восхищался прекрасною погодою, а между-тѣмъ моего товарища, чрезъ четверть часа, стало укачивать, и онъ началъ страшно страдать морскою болѣзнію. Ламаншскій-Проливъ извѣстенъ своею славою въ-отношеніи къ морской болѣзни. Многіе, переѣзжая Океанъ, ne подвергаются этой болѣзни, но въ Ламаншѣ страдаютъ отъ качки. — Скоро показалась излучистые бѣлые берега Англіи, и мало-по-малу начали исчезать низкій берега Франціи. Со всѣхъ сторонъ неслись корабли — крылатые служители туманнаго Альбіона, и чѣмъ ближе къ берегамъ Англіи, тѣмъ ихъ было болѣе. Чрезъ 2½ чага, мы были уже у Довра. Пароходъ, по причинѣ отлива, остановился въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ берега; къ вамъ подъѣхала лодка, но и она не могла пристать вплоть къ берегу; намъ подали скамейку. Лодочникъ потребовалъ по 1 шиллингу съ человѣка, владѣтель скамейки по 6 пенсовъ. Расплата произвела не совсѣмъ-пріятное впечатлѣніе на одного изъ нашихъ спутниковъ; «грабежъ» проворчалъ онъ съ неудовольствіемъ. «Вовсе не грабежъ; это значитъ лишь то, что въ Англіи никакою услуою нельзя пользоваться даромъ, и что здѣсь всякая работа платится и платится дорого» замѣтилъ ему другой.

Съ первымъ шагомъ на землю насъ окружило человѣкъ двадцать коммиссіонеровъ, предлагавшихъ свои услуги на всѣхъ возможныхъ языкахъ, въ томъ числѣ и на русскимъ. Дли насъ всѣ они были равны; выборъ нашъ былъ рѣшена" оригинальностью прически одного коммиссіонера.

Мы были страшно напутаны на континентѣ строгостью англійскихъ таможенъ; на дѣлѣ оказалось, что всѣ эти строгости ограничились вскрытіемъ нашихъ чемодановъ и вопросомъ, нѣтъ ли у насъ чего подлежащаго оплатѣ пошлиною. Отрицательный отвѣтъ нашъ удовольствовалъ таможенныхъ чиновниковъ. — Что еще нужно дѣлать? Спросили мы проводника. — «Пообѣдать, если чувствуете аппетитъ, сѣсть въ карету и ѣхать въ Лондонъ.» — А съ паспортами не нужно ли чего дѣлать? — «Пожалуй, если они у васъ есть, можно отнести ихъ показать особому чиновнику. хотя этого никто не дѣлаетъ.» Мы рѣшились тотчасъ же отправиться къ паспортному чиновнику. Въ одну минуту онъ развернулъ наши паспорты; но бѣда! ни по-русски, ни по-нѣмецки онъ не умѣетъ читать, и потому просилъ насъ написать наши фамиліи французскими буквами; послѣ чего онъ вписалъ наши имена въ одинъ разграфленый листъ, и, отдавая намъ этомъ листъ, вмѣстѣ съ нашими паспортами, сказалъ: «съ этимъ вы можете ѣздить по всѣмъ владѣніямь Великобританіи». — Учтивость паспортнаго чиновника была безгранична: онъ кланялся, благодарилъ насъ. — Что за причина? спросили мы у проводника. — «Обыкновенно, къ нему не заходитъ никто, и потому онъ считаетъ за особенную себѣ честь, что вы адресовались къ нему.» — Странный народъ Англичане! такой, кажется, основательный, и такъ неосновательно поступающій съ такою важною вещью, какъ паспортъ! проговорилъ мой спутникъ.

Въ шесть съ половиною часовъ, поѣздъ желѣзной дороги двинулся къ Лондону и чрезъ нѣсколько мгновеній вдругъ на нѣсколько минутъ наступила ночь; мы въѣхали въ тоннель, которымъ дорога проходитъ сквозь известковую скалу, облегающую Довръ съ югозапада. Неприготовленные ни звукомъ рожка, какъ это бываетъ въ Бельгіи, ни пронзительнымъ визгомъ пароваго свистка, употребляемаго на желѣзныхъ дорогахъ Германіи и Франціи, мы были изумлены такою внезапною перемѣною дня въ ночь. Но таковъ обычай Англичанъ: все они дѣлаютъ молча; и на желѣзныхъ дорогахъ поѣзды отправляются, останавливаются, встрѣчаются, разъѣзжаются — безъ всякихъ шумныхъ сигналовъ; вы сидите спокойно въ каретѣ, и вдругъ слышите страшный шумъ; мгновенно въ умѣ вашемъ раждается мысль объ опасности, о несчастій съ поѣздомъ; вы не успѣли оправиться отъ страха, какъ шумъ уже исчезъ — мимо васъ промчался встрѣчный поѣздъ, даже не сказавъ вамъ пи здравствуй, ни прощай.

Ней это ново, оригинально, какъ и самая страна, по которой вы проѣзжаете — страна луговъ и полей, удивительно воздѣланныхъ и содержимыхъ въ удивительномъ порядкѣ. Мы уже довольно насмотрѣлись на отлично-воздѣланныя земля въ Бельгіи; по тамъ поля обнесены правильными, прямолинѣйными живыми изгородями, скрывающими отъ насъ видъ вдаль, и самыя изгороди подрѣзываются и стригутся; здѣсь деревья, составляющія живую стѣну, растутъ свободно и часто чередуются съ желѣзными легкими рѣшетками, охраняющими поля, ни нескрывающими отъ путешественника ни ихъ, ни луговъ, ни разсѣянныхъ на нихъ отдѣльныхъ купъ деревъ; словомъ, передъ вами обширный парка", прорѣзываемый извилистыми проселочными дорогами (т. е. шоссе, потому-что въ Англіи другихъ дорогъ нѣтъ) и оживленный стадами овецъ и коровъ, не пугающихся шумнаго поѣзда желѣзной дороги, и съ какимъ-то особеннымъ спокойствіемъ разгуливающихъ по пастбищамъ.

Почти на половинѣ дороги начало вечерѣть, и наконецъ совсѣмъ стемнѣло; но темнота ночи мгновенно исчезала, когда мы приближались къ станціямъ, ярко освѣщеннымъ газомъ; поѣздъ останавливался обыкновенно на нѣсколько минутъ; по галереямъ молча двигались толпы и ходившихъ и выходившихъ пассажировъ, и сквозь нихъ за стеклянными дверьми виднѣлись прекрасныя, но неподвижныя лица Англичанокъ, занятыхъ или продажею разныхъ вещей пассажирамъ, или конторскими, счетами. Вамъ покажется, что вы сидите въ театрѣ и смотрите живыя картины: спектакль приближается къ концу, зрители спѣшатъ у ходить, и свистокъ режиссёра еще но давалъ сигнала «пустить занавѣсъ. Изрѣдка долетаетъ до слуха вашего нѣсколько словъ, или, лучше, отрывокъ какого-нибудь слова; но вотъ раздастся ясно и рѣзко all rigiht (все въ порядкѣ — все готово), и все скрывается отъ васъ; поѣздъ двинулся, и вамъ остается только смотрѣть на вашихъ сосѣдей въ каретѣ, и только-что смотрѣть, потому-что вы сидите между Англичанами, не только неохотно вамъ отвѣчающими, еслибъ вы вздумали завести разговоръ, но и между собою храпящими почтительное молчаніе. Но если вы сидите у самаго окошка, или. и того лучше, если взяли мѣсто въ купе, вы можете наблюдать другія ночныя явленія на желѣзной дорогѣ. Смотрите впередъ — на горизонтѣ появляются двѣ или три точки багроваго цвѣта; яркость и величина ихъ быстро усиливаются; вы готовы подумать, что въ встрѣчу вамъ мчится сказочный драконъ и раскрываетъ ужо свою огненную пасть. Но это существо — встрѣчный поѣздъ, безвредно пролетаетъ мимо васъ, и вы уже видите въ хвостѣ чудовища двѣ яркозеленыя свѣтлыя точки, скоро исчезающія въ отдаленной темнотѣ.

На нѣкоторыхъ станціяхъ поѣздъ останавливается долѣе; вы насмотрѣлись уже на галереи и хотите успокоиться въ мягкихъ креслахъ вашего ваггона — не тутъ-то было: вокругъ, васъ начинаютъ бѣсноваться огненныя чудовища: одно за другимъ, съ той и другой стороны вашего поѣзда прогуливаются они, изрыгаютъ дымъ и пламя и мчатъ на себѣ одинокія неподвижныя фигуры машинистовъ, кажущіяся обреченными для преисподней жертвами. Предъ этой сценой знаменитая Walpurgisnacht — кажется дѣтскою игрушкою, и если бы Гёте былъ живъ и прокатился хоть разъ ночью по желѣзной дорогѣ въ Англіи, онъ убѣдился бы, какъ слабъ полетъ его фантазіи предъ дѣйствительностью, — а между-тѣмъ это ничего болѣе, какъ проба паровозовъ, готовящихся смѣнить своихъ усталыхъ товарищей, которые скоро примчать имъ длинныя вереницы ваггоновъ.

Впереди насъ показалось зарево, шире и шире обнимавшее горизонтъ. Затѣмъ начали мелькать мимо насъ газовые фонари, и наконецъ цѣлые ряды фонарей; мы летѣли среди освѣщеннаго города, мы въ Лондонѣ у доврскаго дебаркадера (Dover railway termination). Здѣсь намъ надо было подождать, и вотъ по какому случаю: только-что тронулись мы изъ Довра, мой спутникъ, осмотрѣвшись, замѣтилъ, что съ нимъ нѣтъ легкаго пальто, которое онъ имѣлъ привычку держать на рукахъ, и въ торопяхъ забылъ въ гостиницѣ, гдѣ мы обѣдали; что дѣлать? попробуемъ сказать кондуктору, который былъ очень къ вамъ благо склоненъ, потому-что мы взяли первыя мѣста и, не смотря на строгое запрещеніе, успѣли всунуть ему сикс-пенсъ. Поѣздъ скоро остановился у первой станціи: кондукторъ какъ-тутъ у дверей кареты; мой товарищъ сказалъ въ чемъ дѣло, и тотъ, кивнувъ головой, мгновенно исчезъ; между-тѣмъ, поѣздъ тронулся и чрезъ полчаса снова остановился у второй станціи; чрезъ нѣсколько минутъ кондукторъ всовываетъ голову въ окошко нашей кареты и говоритъ: „если въ Лондонѣ, выйдя у доврскаго дебаркадера, вы подождёте полчаса, то получите ваши вещи, которыя будутъ присланы со слѣдующимъ поѣздомъ“. Сказано — сдѣлано. Мы доя;дались слѣдующаго поѣзда, и тотъ же кондукторъ принесъ наше пальто, да сверхъ того сигарочницу и перчатки, о которыхъ мы и не вспомнили. Все это, скажете вы, похоже на сказку, на волшебство. Да, волшебство это въ электрическихъ телеграфахъ, проведенныхъ вдоль всѣхъ англійскихъ желѣзныхъ дорогъ, въ честности англійскихъ трактирщиковъ я прислужниковъ, и во всемогуществѣ слова all right.

Мы взяли наемную карету, сказали извощику адресъ гостинницы, и тотъ молча помчалъ насъ; гдѣ и куда онъ везъ насъ, мы не знали; видѣли только широкую, чистую, ярко-освѣщенную улицу; проѣхали чрезъ длинный высокій мостъ, гдѣ насъ остановили на минуту, чтобъ взять за проѣздъ два пенса; чѣмъ далѣе мы ѣхали, тѣмъ домы тѣснѣе жались другъ къ другу, ярче дѣлалось освѣщеніе, многолюднѣе массы народа, двигавшіяся по улицамъ. Наконецъ, мы достигли цѣли; мы въ гостинницѣ, которую выбрали по рекомендаціи одного нашего соотечественника-туриста, бывшаго въ Лондонѣ всего дней десять. Намъ дали комнату съ коврами, чистыми постелями, словомъ, съ комфортомъ; цѣпа недорогая, и притомъ же гостинница была на Leicester square — два шага отъ лучшихъ улицъ Piccadilly и Regent street, въ центрѣ аристократической части города West ende. Чего же, кажется, лучше? Но скоро, однако, мы узнали, что нашей гостиницѣ, или, вѣрнѣе, кварталу, гдѣ она находилась, не доставало одного условія, силу котораго узнаешь только въ Англіи, при сношеніяхъ съ Англичанами — респектабельности. Но объ этомъ послѣ…

II.

Первыя впечатлѣнія Лондона; видъ Темзы; лондонскіе мосты. — Приступъ сплина. — Сити; картина движенія на лондонскихъ улицахъ; желаніе скорѣе оставить Лондонъ. — Осмотръ историческихъ памятниковъ; новыя наблюденія по дорогѣ: омнибусы и кебы. — Temple Bar. — Монументъ. — Лондонская башня (Тоwer).

Путешественникъ, прибывъ въ первый разъ въ какой-нибудь большой городъ, желаетъ прежде всего оріентироваться, узнать центральный пунктъ, въ которомъ отражаются главныя черты физіономія города и его населенія, и къ которому на первыхъ, по-крайней-мѣрѣ, порахъ, онъ старается пріурочивать свои наблюденія. На материкѣ, въ большихъ. городахъ легко найдти эти мѣста. Парижъ — самый обширный, самый многолюдный городъ на материкѣ, но въ немъ вы съ перваго дня какъ-будто дома; не смотря на излучистыя, тѣсныя улицы, не смотря на чрезвычайное движеніе народа, вы тотчасъ оріентируетесь: стоить выйдти намъ на бульвары, или на Площадь-Согласія, съ Тюильрійскимъ-Садомъ съ одной и съ Елисейскими-Полями съ другой стороны; вамъ не нуженъ проводникъ. Совсѣмъ не то въ Лондонѣ: ничто здѣсь не похоже на то, что вы видѣли, къ чему привыкли на материкѣ; все здѣсь иное — отъ физіономіи домовъ до физіономіи жителей. Въ Лондонѣ вы скоро попадете въ улицу, запруженную народомъ, но эта улица не главная, потому-что она не единственная. Вы ищете площади — но въ Лондонѣ нѣтъ площадей: есть скверы, то-есть небольшія четвероугольныя или овальныя пространства, обнесенныя решеткою, внутри которой разведенъ садъ и стоить неизбѣжная бронзовая почернѣвшая статуя какого-нибудь Фокса или Питта. Правда, есть два сквера безъ садовъ, но одинъ изъ нихъ Trafalgar square, жалкая пародія Place de la Concorde, а другой Smithfield, замѣчательный только тѣмъ, что, находясь въ центрѣ города, служитъ мѣстомъ продажи бойкаго скота и лошадей по понедѣльникамъ и пятницамъ. Вы слышали о паркахъ; но ихъ въ Лондонѣ нѣсколько, и тамъ въ извѣстный часъ собирается лишь фешёнебельный классъ. Вамъ остается одно — выйдти скорѣе на Темзу, чтобъ по-крайней-мѣрѣ обнять взоромъ возможно-большее пространство города. И вотъ мы стоимъ на парапетѣ Лондонскаго-Моста (London Bridge).

Вниманіе ваше останавливается прежде всего на самой рѣкѣ, величественной и полной, запруженной кораблями; вдали вамъ представляется только лѣсъ корабельныхъ мачтъ; по ближе къ вамъ, вы уже замѣчаете разнообразіе величины и формъ кораблей: видите, какъ ихъ масса раздвигается налѣво и направо, чтобъ дать хотя тѣсный проходъ другимъ судамъ. Между огромными кораблями, стоящими на якоряхъ, или теченіемъ прилива медленно подвигающихся впередъ, вы видите нѣсколько пестрыхъ трубъ (отличительный признакъ шотландскихъ пароходовъ) и множество легкихъ узкихъ пароходовъ, которые, полные пассажировъ, летятъ взадъ и впередъ, на всей силѣ пара, перенося жителей Лондона, за два пенса, съ одного конца города на другой. Одинъ изъ этихъ пароходовъ приближается быстро къ мосту, почтительно наклоняетъ свою трубу, и вотъ онъ уже на другой сторонѣ моста и привлекаетъ туда ваше вниманіе. Лондонскій-Мостъ есть первый отъ входа въ Темзу съ моря, и потому выше его уже не поднимаются корабли. Тамъ исключительное владѣніе рѣчныхъ пароходовъ, которыхъ въ Лондонѣ считается нѣсколько сотъ. Вотъ они мчатся, обгоняютъ другъ друга; отъ однихъ слышится шипѣнье пара, плескъ колесъ и однообразный крикъ мальчика, по слову котораго пароходъ мгновенно останавливается и причаливаетъ къ пристани; отъ другихъ долетаютъ до васъ звуки музыки — это тѣ, которые везутъ въ ближайшія окрестности Лондона пассажировъ, желающихъ вырваться хоть на нѣсколько часовъ изъ его туманно-дымной атмосферы.

Слѣдя за тѣми, которые стремятся вверхъ по рѣкѣ, взоръ вашъ останавливается на мостахъ; предъ вами Соусваркскій (Southwark Bridge), тремя только чугунными арками опоясывающій широкую Темзу; далѣе, въ туманѣ, вы отличаете Блекфрайерскій-Мостъ и иногда можете замѣтить Ватерлооскій, еще, впрочемъ, но послѣдній въ Лондонѣ. А между-тѣмъ подъ собою вы слышите въ одно время, шипѣніе пароходовъ и стукъ экипажей: концы Лондонскаго-Моста арками перекидываются чрезъ двѣ прибрежныя улицы, по которымъ движутся вереницы экипажей всѣхъ возможныхъ формъ. Когда вы вглядитесь пристально въ лондонскіе мосты, то всѣ постройки, какія вамъ удалось видѣть на континентѣ, покажутся вамъ ничтожными предъ этими смѣлыми сооруженіями.

Но довольно; вы наглядѣлись на рѣку, хотите познакомиться съ набережными; набережныхъ въ Лондонѣ нѣтъ, и ни одна улица не пролегаетъ вдоль береговъ Темзы, окруженныхъ массою кирпичныхъ, почернѣлыхъ отъ копоти строеній: изъ воды прямо возвышаются пяти, шести и девяти-этажныя зданія, большею частію магазины съ сырыми продуктами, питающими фабрики праваго берега Темзы, надъ которыми пирамидально возвышаются гигантскія, вѣчно-дымящіяся трубы. Въ этой массѣ строеній вы тщетно усиливаетесь открыть характеръ архитектуры — его въ нихъ нѣтъ; изрѣдка только между этими обиталищами трудолюбія и промышлености выглядываютъ величественныя колоннады и перистили немногихъ общественныхъ зданій: таможни, Соммерсет-гауза; но и тугъ вы тщетно хотите удовлетворить художественный вашъ инстинктъ, вглядѣться въ подробности. Надъ рѣкою и надъ прибрежьями виситъ полупрозрачная атмосфера, составленная изъ дыма и тумана, въ которой рисуются лишь неопредѣленными чертами готическіе шпицы Тауера и Уэстминстера; сквозь туманъ прорѣзываются также пылающая урна Монумента и куполъ св. Павла; но золотыя ихъ вершины не горятъ, потому-что до нихъ не достигаютъ лучи солнца, кажущагося раскаленнымъ шаромъ.

Все это кажется вамъ хаосомъ, картиною величественною, но съ тѣмъ вмѣстѣ мрачною» которая оковываетъ ваше воображеніе, сжимаетъ мысль; вы не привыкли дышать дымомъ каменнаго угля, вамъ дѣлается тяжко — вы чувствуете первые приступы сплина. Сходите съ моста: предъ вами широкая улица King William street, и движущаяся масса народа увлекаетъ васъ въ Сити.

Сити — древнѣйшая часть Лондона, есть центръ движенія и торговли. Здѣсь вы видите Англичанина въ сердцѣ Англіи, окруженнаго могуществомъ торговли и богатства. Здѣсь то необычайное движеніе людей, о которомъ нельзя имѣть понятія ни въ какомъ другомъ городѣ. Это движеніе не представляетъ собою того, такъ-сказать, коповорота, который замѣчается, на-пр., въ Парижѣ, и который распредѣленъ почти равно по всей метрополіи. Движеніе Лондона — это движеніе потока подчинено болѣе-строгому механическому порядку; оно сосредоточивается лишь на извѣстныхъ улицахъ и какъ-бы слѣдуетъ за направленіемъ Темзы; начинаясь на западѣ въ Оксфордстритѣ, направляется оно къ Темзѣ но Реджентстритѣ, поворачиваетъ на востокъ чрезъ Палмалъ и Трафалгар-скверъ, въ Стрендъ, входитъ чрезъ Темпль-Баръ въ Сити, идетъ по Флит-Стриту, около церкви св. Павла, и мимо Банка по Чинсайду, теряясь въ глубинѣ Сити и отдѣляя одинъ потокъ на Лондонскій-Мостъ. Рѣдкій изъ жителей Лондона не имѣетъ нужды пройдти или проѣхать по-крайней-мѣрѣ одинъ разъ въ день по этой живой рѣкѣ; а въ Лондонѣ 2.000,000 жителей! Но если вы хотите наблюдать этотъ потокъ, то лучше всего можете это сдѣлать на Чипсайдѣ, одной изъ главнѣйшихъ улицъ. Здѣсь представляются вамъ все англійскія, чистыя англійскія физіономіи; здѣсь увидите Англію путешествующую въ дилижансахъ (mail and slages-coaches), въ омнибусахъ, кебахъ, тильбюри, въ каретахъ и фіакрахъ. Здѣсь вы увидите массы товаровъ, перевозимыхъ на огромныхъ телегахъ, запряженныхъ лошадьми, которыя поражаютъ своими размѣрами, силою и пропорціональностью своихъ формъ, словомъ, лошадьми той породы, которая свойственна только Англіи. И все это безчисленное множество экипажей, людей, животныхъ — движется въ разныхъ направленіяхъ, молча, безъ шума, безъ крика, безъ ругательствъ. На всемъ одинъ ничѣмъ неизмѣняемый отпечатокъ важности. Молчаніе погонщиковъ, кучеровъ и пассажировъ не прерывается даже явною опасностью раздавить пѣшехода, который самъ долженъ заботиться о своей безопасности. Это движеніе всеобщее, но не праздное; цѣль его — не удовольствіе; движеніе это столь же серьёзное, какъ и характеръ жителей: это движеніе дѣлъ, движеніе интересовъ торговли и промышлености. Вы не встрѣтите на этихъ улицахъ фланеровъ, зѣвающихъ въ окна лавокъ; непрерываемая масса пѣшеходовъ толпится вдоль тротуаровъ, тѣснитъ другъ друга, толкаетъ, наступаетъ на ноги, и никто не остановится, чтобъ извиниться: ни у него для этого нѣтъ времени, и это не въ обычаѣ. Эта масса народа стремится, но не бѣжитъ; она идетъ твердымъ, ускореннымъ шагомъ, свойственнымъ только Англичанамъ. Въ самой одеждѣ этой многочисленной толпы то же единство: въ ней преобладаетъ простота — костюмъ темнаго цвѣта. Эту темную массу разнообразитъ только или пунцовый мундиръ солдата королевской гвардіи, или красная ливрея кучера и кондуктора почтоваго дилижанса. Имперіалы этихъ экипажей и обыкновенныхъ дилижансовъ, несущіе на себѣ 12 или 14 путешественниковъ, въ клокахъ, пальто, въ шотландскихъ плэдахъ, макинтошахъ, но отнюдь не въ шинеляхъ, представляютъ новое зрѣлище, котораго вы нигдѣ не увидите, кромѣ Лондона. Это особый міръ, витающій въ возвышенной сферѣ, старающійся найдти равновѣсіе на имперіалѣ. Вы видите этихъ людей, сидящихъ на различныхъ высотахъ, свѣсившихъ спокойно ноги съ своихъ тѣсныхъ воздушныхъ сѣдалищъ; развевающіяся платья, платки и вуали женщинъ, часто держащихъ на рукахъ дѣтей, дѣлаютъ это зрѣлище еще болѣе живописнымъ. Издали эти группы кажутся плывущими надъ массою каретъ и пѣшеходовъ, запружающею улицы; это живая эмблема путешествующаго генія Англіи, несомаго въ тріумфѣ по улицамъ Лондона!

При видѣ этого безсчетнаго числа экипажей и путешественниковъ, вамъ покажется, будто всѣ они уѣзжаютъ и никто не пріѣзжаетъ; вы невольно спрашиваете себя: «что за причина этого всеобщаго переселенія? не грозитъ ли метрополіи какое-либо страшное бѣдствіе?» Но довольство, здоровье, спокойствіе, выказывающееся на всѣхъ лицахъ, разувѣряютъ васъ въ этой печальной мысли. Нѣтъ, это движеніе величайшаго въ мірѣ города. Торговля и промышленость дали широкое развитіе врожденной наклонности Англичанъ къ путешествіямъ, наклонности, обратившейся въ страсть, поддерживаемую, конечно, и географическимъ положеніемъ ихъ страны. Движеніе на улицахъ Лондона есть движеніе потока, увлекающаго васъ, подобно большой рѣкѣ, воды которой вѣчно стремятся, не уменьшаясь и не возвращаясь. Вы не можете остановиться среди этого потока людей: вы должны безпрестанно озираться, если не желаете быть раздавленнымъ. Одна волна народа стремится за другою, у васъ кружится голова, и вы не можете удержаться отъ желанія быть унесенну этимъ волнами. Но это движеніе никуда васъ не приближаетъ: вездѣ вы стоите какъ-будто въ центрѣ, изъ котораго расходятся лучи и теряются лишь въ дали, для васъ невидимой. И вы чувствуете среди этого движенія свое одиночество, чувствуете, что вы на островѣ, что вы отдѣлены отъ остальной земли противоположною стихіею! Не этимъ ли объясняется стремленіе Англичанъ къ эмиграціи? Не отъ-того ли они охотно любятъ оставлять, по-крайней-мѣрѣ на нѣсколько мѣсяцевъ въ году, свою метрополію, въ которой они какъ-бы тяготятся собственнымъ своимъ величіемъ?

Какъ бы то ни было, но во всякомъ иностранцѣ, прежде, нежели онъ познакомится хорошо съ Лондономъ, съ Англичанами и ихъ нравами, пробуждается желаніе поскорѣе оставить городъ, гдѣ все такъ дорого, гдѣ все, что обыкновенно возбуждаетъ интересъ туриста, показывается не иначе, какъ за установленную плату, гдѣ на каждомъ шагу должно опускать руку въ кошелекъ!

И большая часть путешественниковъ, ноль вліяніемъ этого чувства, недолго остаются въ Лондонѣ и спѣшатъ возвратиться на материкъ, унося съ собою одни лишь непріятныя впечатлѣнія.

Но если вы устоите противъ первыхъ впечатлѣній, вы скоро примиритесь со многимъ, станете удивляться многому, по-мѣрѣ-того, какъ станете болѣе изучать этотъ колоссальный городъ въ его памятникахъ историческихъ, въ его учрежденіяхъ, порожденныхъ глубоко-развитою общественностію, любовію къ наукѣ и искусствамъ, въ его источникахъ промышлености и богатства, стекающагося сюда со всѣхъ концовъ міра.

Но, можетъ-быть, васъ не интересуетъ промышленость, вы не сочувствуете меркантильному стремленію нашего времени, ищете предметовъ, которые бы перенесли ваше воображеніе въ другіе вѣка, повѣяли бы на васъ поэзіею прошедшаго. — успокойтесь: въ этомъ, отношеніи и Англія вообще и Лондонъ въ-особенности удовлетворятъ вашу пытливость; листы вашего путеваго журнала не останутся бѣлыми, если вы но страсти, или но обычаю туристовъ записываете каждый день, гдѣ были, что видѣли, что чувствовали. Слѣдуетъ только вамъ замѣтить одно: если вы любитель развалинъ, то ступайте въ Грецію, Италію, на берега Рейна; вамъ не за чѣмъ ѣздить въ Англію, тѣмъ болѣе въ Лондонъ, гдѣ нѣтъ развалинъ.

Отправимся въ Сити смотрѣть лондонскія древности. Мы съ вами въ Всстёнде, и потому намъ надо ѣхать.

Выйдемте на Режент-Стритъ, спустимся по такъ-называемому квадранту, и остановимся на углу Пикадилли на перекресткѣ, образующему здѣсь небольшую круглую площадку (circus); и вотъ, мимо насъ несутся аристократическія коляски, кареты, влекомыя каждая не болѣе какъ нарою прекраснѣйшихъ въ мірѣ лошадей, съ однимъ или двумя ливрейными лакеями, въ пудренныхъ парикахъ, въ бѣлыхъ жилетахъ, галстухахъ и чулкахъ и нерѣдко съ булавами въ рукахъ; вотъ лордъ или богатый коммонеръ верхомъ въ сопровожденіи жокея, или въ легкомъ тильбюри, — спѣшитъ въ парламентъ, и легкимъ наклоненіемъ головы привѣтствуетъ амазонку, галопирующую но дорогѣ въ Гейд-Паркъ на утреннюю прогулку. Вотъ длинная вереница публичныхъ каретъ, столь же чистыхъ и изящныхъ, какъ и аристократическіе экипажи, съ тою только разницею, что они въ одну лошадь и не имѣютъ гербовъ; между этимл экипажами вниманіе ваше останавливается въ особенности на кебахъ (cab), которыхъ вы нигдѣ не увидите, кромѣ Лондона. Это двуколесныя кареты, открытыя только спереди и висящія на низкихъ лежачихъ рессорахъ; кучеръ сидитъ на возвышеніи сзади кареты и можетъ разговаривать съ вами не иначе, какъ открывая маленькое окошечко въ имперіалѣ. Только изобрѣтательность и механическій пистиктъ Англичанъ могъ устроить эти покойные и въ высшей степени безопасные экипажи; они такъ низко висятъ на рессорахъ, что вы сидите почти на землѣ,и потому паденіе для васъ не страшно; но и то надо сказать, что въ кебахъ можно только ѣздить по англійскимъ мостовыми и дорогамъ.

Здѣсь тихо движутся огромныя черныя телеги, нагруженныя каменнымъ углемъ и везомыя двумя, гусемъ запряженными, огромными лошадьми. Но мы съ вами рѣшились ѣхать въ омнибусѣ; омнибусы не заставятъ себя ждать: вотъ мѣрною рысью приближается Солнце, за нимъ спѣшитъ Ватерло, Веллингтонъ и т. д. Пропустимъ ихъ, потому-что они ѣдутъ по направленію въ Кенсингтонъ; сядемъ лучше въ Нильсона, который ѣдетъ въ Сити, и сядемъ не въ карету, а на карету, на имперіалъ. Кучеръ уже отгадалъ наше желаніе, безъ нашего спроса остановилъ лошадей, и сидящій подлѣ него джентльменъ протягиваетъ вамъ молча руку, видя, что вы еще не привыкли лазить на эти воздушныя сѣдалища; пользуйтесь этою услугою какъ-будто по праву, безъ всякаго знака благодарности — это по въ обычаѣ страны — и садитесь поскорѣе, если можно, рядомъ съ кучеромъ: это почетное мѣсто, которое, сверхъ-того, даетъ возможность все видѣть и все наблюдать. Сзади васъ раздастся голосъ кондуктора: «all right», и привычныя животныя пускаются далѣе. Вашъ сосѣдъ кучеръ, такой же джентльменъ, какъ и прочіе сосѣди, также чисто одѣтый, ловитъ глазами прохожихъ и безпрестанно поднимаетъ бичъ; но это не угроза ни проходящимъ, ни лошадямъ, которыя едва-ли и знакомы съ ударами — это знакъ, что въ омнибусѣ есть мѣста и приглашеніе занять ихъ; въ то же время, съ тою же цѣлію, кондукторъ, стоящій сзади у дверей, направо и налѣво поднимаетъ руку, вскрикивая по-временамъ: Bank, Kensington, Chelsea, имя того мѣста, куда идетъ омнибусъ. Мы подъѣзжаемъ къ небольшой покатости; омнибусъ останавливается на мгновеніе, и ожидающій тутъ служитель подкладываетъ тормазъ, а тамъ внизу ждетъ другой, чтобъ вынуть его. И вотъ, пока мы наблюдали эти правы англійскихъ омнибусовъ, мы подъѣхали къ Temple Bar, единственной заставѣ, оставшейся отъ древнихъ предѣловъ Сити, замѣчательной не столько въ архитектурномъ отношеніи, хотя она есть произведеніе знаменитаго Рена (Wren) и украшена статуями, съ одной стороны, Елизаветы и Іакова I, а съ другой Карла I и Карла II, сколько историческими воспоминаніями. Въ эпоху внутреннихъ раздоровъ Англіи, на этихъ воротахъ выставляли головы казненныхъ за государственную измѣну; время смягчило правы и уничтожило этотъ жестокій обычай; теперь эти ворота служатъ лишь по-временамъ сценою особаго церемоніала, совершаемаго въ память древнихъ привилегій Сити: здѣсь лондонская корпорація, въ торжественныхъ случаяхъ, встрѣчаетъ короля или королеву. Но въ знакъ того, что лордъ-мэръ въ Сити облеченъ властію почти независимою, но древнему обычаю, запираютъ ворота, когда король или королева приближаются церемоніально и отпираютъ ихъ не иначе, какъ по просьбѣ отъ имени королевы; дань позволеніе, лордъ-мэръ въ парадной одеждѣ чрезъ отворенныя ворота выѣзжаетъ на встрѣчу королевѣ и въ знакъ своей покорности представляетъ ей свою шпагу, которая ему въ ту же минуту возвращается, и онъ предшествуетъ королевской каретѣ верхамъ съ открытою головою. Разумѣется, подобные случаи бываютъ рѣдко, чаще всего при какихъ-нибудь торжественныхъ обѣдахъ, даваемыхъ королевской фамиліи лордомъ-мэромъ отъ имени лондонской корпораціи.

Чрезъ Темпль-Баръ мы въѣзжаемъ въ Флит-Стритъ, минуемъ церковь св. Павла, достигаемъ Банка, оставляемъ здѣсь омнибусъ и пойдемъ пѣшкомъ. Пройдя по King William street и поворотивъ къ Лондонскому Мосту, мы тотчасъ очутимся у подножія такъ-называемаго Монумента (Monument) — величественной дорической колонны, высочайшей изъ всѣхъ извѣстныхъ памятниковъ этого рода. Въ жизни народовъ, какъ и въ жизни человѣка, бываютъ минуты, какъ-будто обреченныя на гибель; природа и люди, обстоятельства случайныя и необходимость историческая сходятся вмѣстѣ и составляютъ страшный союзъ на погибель жертвы — и тогда спасается тотъ народъ и тотъ человѣкъ, кого Божественное Провидѣніе надѣлило силою характера, несокрушимою мощью духа. 1666 годъ былъ такою эпохою для Англіи и въ-особенности для Лондона. Несчастная война, въ которой Голландцы нанесли страшные удары англійскому флоту, истощала богатства и силы народа, какъ вдругъ (1665 г.) появилась въ столицѣ чума; семейства и цѣлые кварталы вымирали; умолкъ шумъ промышленной дѣятельности; на улицахъ водворилась мертвая тишина, прерываемая только отъ времени до времени страшнымъ восклицаніемъ мортусовъ: «выносите ваши трупы». Въ тринадцать мѣсяцевъ погибло болѣе 100,000 человѣкъ. Едва кончилось это бѣдствіе, какъ 2-го сентября 1666 года вспыхнулъ огонь въ домѣ одного булочника. Лондонъ въ то время былъ еще городомъ средне-вѣковымъ, съ тѣсными улицами, загроможденными деревянною постройкою, по которой огонь распространился быстро съ страшною силою; пожаръ продолжался три дня и три ночи, истребилъ 89 церквей, множество публичныхъ зданій и 13,200 домовъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ того мѣста, гдѣ начался этотъ пожаръ, воздвигнутъ памятникъ по повелѣнію парламента, знаменитымъ Христофоромъ Реномъ, въ воспоминаніе пожара 1666 года и быстраго послѣ того возстановленія столицы. На пьедесталѣ съ трехъ сторонъ надписи на латинскомъ языкѣ: первая разсказываетъ страшныя бѣдствія; вторая свидѣтельствуетъ о дѣятельности, съ которою городъ была, вновь выстроенъ въ царствованіе Карла II; на третьей читаете имена главныхъ городскихъ властей, способствовавшихъ сооруженію Монумента. На западной сторонѣ барельефъ, представляющій Время, воздвигающее Лондонъ подъ покровительствомъ Карла II и герцога Йоркскаго, съ помощію Воображенія, Архитектуры. Внизу короля — Зависть, сзади — фортуна и Война; вдали налѣво — пылающій городъ, направо — трудящіеся работники. Съ восточной стороны — дверь, ведущая по лѣстницѣ, въ 345 ступеней, изъ чернаго мрамора, на вершину колонны, увѣнчанной бронзовою вызолоченною пылающею урною — въ 42 фута вышины.

Эмблема древнихъ бѣдствій столицы, этотъ монументъ былъ не разъ сценою новыхъ событій, равно печальныхъ, не смотря на великолѣпный видъ, который представляется зрителю съ вершины на весь Лондонъ и часть его окрестностей, красующихся благосостояніемъ и богатствомъ. Вамъ разскажутъ, что нерѣдко, въ минуты сплина, или безнадежнаго отчаянія, несчастные бросались съ ужасной высоты колонны, чтобъ у подножія ея найдти вѣрную смерть, за которую они всё-таки должны были заплатить предварительно сикс-пенсъ стражу печальнаго памятника.

Не увлекайтесь, однакожъ, этими грустными впечатлѣніями Монумента: онъ вамъ тутъ же напомнитъ о той зиждительной силѣ лондонскихъ гражданъ, которая, какъ гласитъ надпись, сдѣлала въ три года то, на что нуженъ былъ бы цѣлый вѣкъ. И эта надпись — не пустая фраза, если вы знакомы съ исторіею Лондона, если вы вспомните, что едва-ли есть другой городъ, падь которымъ въ-течсніе вѣковъ разражалось столько бѣдствій.

Видя нынѣшнее положеніе столицы Великобританіи, вы скажете, что тяжкія бѣдствія въ прошедшемъ разражались надъ Лондономъ для того только, чтобъ изъ разрушенія вызвать роскошь и богатство, которыми нынѣ справедливо гордится этотъ городъ; вы скажете, что величіе Лондона создала исторія, для доказательства, что среди измѣняющихся и разрушительныхъ элементовъ времени торжественно проходитъ вѣчное начало порядка. Эта обширная метрополія, гордящаяся своими правами, которыя она пріобрѣтала, теряла и вновь завоевывала, передала ихъ временамъ настоящимъ, какъ историческій залогъ ея благосостоянія, основаннаго на интересахъ торговли я промышлености, сообщившихъ особое направленіе цивилизаціи Англичанъ и придавшихъ особый характеръ ихъ національности.

Кончимъ пашу пѣшеходную прогулку обозрѣніемъ Тауера; это недалеко.

..... this is the way

To Julius Caesar’s ill erected tower…

(Вотъ дорога къ башнѣ Юлія Цезаря, башнѣ сооруженной назло).

Именемъ Тауера (The Tower of London) называется Лондонскій Кремль, крѣпость, находящаяся на сѣверномъ берегу Темзы, въ восточномъ концѣ Сити. Это неправильная масса построекъ, окруженная, въ видѣ пятіугольника, кирпичною стѣною и рвомъ. Въ срединѣ возвышается четыреугольное зданіе, украшенное но угламъ такими же башенками; это и есть собственно Лондонская или Бѣлая Башня (the While Tower), построенная еще Вильгельмомъ-Завоевателемъ; во второмъ этажѣ ея доселѣ сохраняется прекрасный остатокъ норманской архитектуры — часовня св. Іоанна, гдѣ древніе короли совершали таинства покаянія и причащенія. Только со временъ Елизаветы, Тауеръ пересталъ быть резиденціею королей, не измѣняя еще долго своего главнаго назначенія — мѣста заключенія и казни государственныхъ преступниковъ. Но въ послѣднее время, Тауеръ сдѣлался не болѣе, какъ арсеналомъ древняго оружія, трофеевъ и нѣкоторыхъ другихъ историческихъ памятниковъ. Конечно, изъ бойницъ Тауера и теперь глядятъ пушки; но громъ ихъ раздается только въ торжественныхъ случаяхъ.

Однакоже, и нынѣ ворота Тауера открываются каждое утро и запираются каждый вечеръ съ особымъ церемоніаломъ, который напоминаетъ прежнее пребываніе здѣсь королей. Когда привратникъ (yeoman porter) въ шесть часовъ утра приходитъ къ губернатору за ключами, или вечеромъ въ одиннадцать часовъ приносить ихъ къ нему, караульный офицеръ и солдаты становятся въ боевой порядокъ и притомъ происходитъ слѣдующій разговоръ:

— Who goes there?

— The Keys.

— What Keys?

— Queen Victoria’s.

— Queen Victoria’s Keys, pass!

То-есть: Кто идетъ?

— Ключи.

— Какіе ключи?

— Королевы Викторіи.

— Ключи королевы Викторіи, проходи!

Затѣмъ привратникъ восклицаетъ торжественнымъ голосомъ: God save the Queen (Боже храпи королеву). — «Аминь» отвѣчаютъ всѣ солдаты.

Главный начальникъ Тауера носитъ названіе констабля (constable of the Tower); подъ его начальствомъ состоитъ губернаторъ или комендантъ крѣпости (governor), одинъ майоръ, одинъ gentleman porter, одинъ yeoman porter, тюремщикъ, которому также присвояется титулъ gentleman, нѣсколько артиллеристовъ, сорокъ стражсіі (Marders) и отрядъ пѣхоты. Почетное званіе констабля носитъ обыкновенно лицо изъ знаменитѣйшей фамиліи соединенныхъ королевствъ, какъ потому, что ему ввѣряется сохраненіе королевскихъ регаліи, такъ и потому-что Копстабль играетъ важную роль при коронаціяхъ и другихъ торжественныхъ случаяхъ. Филиппъ и Марія во второй или третіи годъ ихъ царствованія (1556) утвердили слѣдующій штатъ констабля Тауера: 10і) фунтовъ стерлинговъ жалованья, 100 ф. стерл. на продовольствіе узниковъ, которые не могли имѣть своего стола. Но самая любопытная часть штата заключалась въ слѣдующемъ: если въ Тауеръ былъ заключаемъ герцогъ, то онъ обязанъ былъ платить констаблю:

1) За желѣзную одежду (suit of iron) 20 ф.; эта сумма должна быть заплачена при входѣ, и не измѣнялась, продолжалось ли заключеніе 10 дней или 10 лѣтѣ'.

2) За столъ 3 ф. 10 ш. (около 40 руб. сер. на нынѣшнюю монету) въ недѣлю.

3) За столъ своего капеллана въ недѣлю 6 шил. 8 пенсовъ.