Заметки на пути из Петербурга в Барнаул (Небольсин) — ДО

П. Небольсина.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

ВЪ ТИПОГРАФІИ И. ГЛАЗУНОВА И .

1850.

ОГЛАВЛЕНІЕ

Выѣздъ изъ Петербурга. — Остановка въ Торжкѣ

Торжокъ

Нижній-Новгородъ

Казань

Пермь и Екатеринбургъ

Тобольскъ

Бараба

Каинскъ

Колывань

Путь за Обью

Дневникъ неизвѣстнаго господина

Городъ Томскъ

Начало Колыванскихъ Заводовъ

Народонаселеніе Томской-Губерніи

Казаки на Руси до Петра Великаго

Старинные казаки въ Сибири

Нынѣшніе сибирскіе казаки

Нынѣшнія казачьи сословія внѣ Сибири

Заграничная торговля въ Томскомъ-Краѣ

Василій Сизыхъ

Выѣздъ изъ Томска

Тамбаръ

Томская-Тайга

Таёжные анекдоты

Барнаулъ

I. Выѣздъ изъ Петербурга. — Остановка въ Торжкѣ.

Изъ Петербурга можно достигнуть Тобольска тремя путями, и выборъ любаго изъ нихъ представляетъ довольно-затруднительную задачу для предпринимающаго путешествіе въ Сибирь. Первый трактъ, главный, пролегаетъ чрезъ Москву и Нижній-Новгородъ на Пермь; второй — чрезъ Рыбинскъ, Ярославль и Вятку тоже на Пермь; третій — чрезъ Вологду, Устюгъ-Великій на Верхотурье прямо въ Тобольскъ.

Каждый изъ этихъ трактовъ имѣетъ свой особенный интересъ для охотника, любителя, имѣющаго и досугъ, и средства, и удобства располагать своимъ временемъ и посвящать его, ничѣмъ невозмущаемому наблюденію природы и людей того края, по которому онъ странствуетъ. Но тамъ, гдѣ дѣло идетъ только объ удобствахъ, возможномъ комфортѣ, возможной быстротѣ и возможномъ уничтоженіи всѣхъ докукъ страннической жизни, безъ всякихъ постороннихъ предположеній — тамъ выборъ не затруднителенъ: спокойный экипажъ, дешевизна и быстрота принуждаютъ большинство нашихъ туристовъ ѣхать на Москву и записываться въ «Отдѣленіи Почтовыхъ-Каретъ».

Такъ сдѣлалъ и я; и въ одинъ прекрасный полдень лѣта 1845 года «Демидовъ-Переулокъ» огласился торжественными звуками почтоваго рожка, возвѣщавшаго петербургскому міру объ отъѣздѣ экстра-почты.

Спутникомъ моимъ въ дорогѣ до Москвы былъ человѣкъ весьма-молчаливый.

Я первый старался прекратить томительное молчаніе, закуривъ сигару и замѣтивъ молчаливому сосѣду объ удовольствіи путешествовать, то-есть, ѣздить по дорогамъ лѣтомъ не въ жаркую погоду. Сосѣдъ долго мялся въ отвѣтахъ на вопросы и замѣчанія, которыми я рѣшился надоѣдать ему, чтобъ самому не умереть со скуки и тоски; наконецъ онъ сказалъ:

— Да, я много видѣлъ, много наблюдалъ и много вояжировалъ, по желѣзнымъ дорогамъ и моремъ; но, представьте себѣ, у меня никогда не хватало духу пуститься въ вояжъ по Россіи.

— Да отчего же-съ?

— Да такъ. Мнѣ предстоитъ теперь дорога въ Одессу, гдѣ мнѣ необходимо быть. Вотъ я волей-неволей и совершаю наконецъ путешествіе и знаю напередъ, что мнѣ и уснуть порядкомъ нигдѣ не удастся, и поголодать иногда прійдется, вмѣсто лошадей, запрягать воловъ подъ экипажъ, и тонуть въ грязяхъ, и мучиться съ хохлами, жиды меня съ ума сведутъ…

— Да вѣдь такова участь всякаго путешественника; за то эти ничтожныя огорченія, если онѣ и дѣйствительно будутъ, окупятся тысячью другихъ наслажденій. Вамъ этотъ край знакомъ?

— Впервые ѣду — а вы знаете, что у насъ почти нѣтъ никакихъ пособій для путешествія, кромѣ картъ и казенныхъ маршрутовъ.

— Но край, куда вы отправляетесь, давно описанъ…

— Помилуйте! Кто описалъ? и гдѣ? У насъ ни одного нѣтъ «Guide», а что и писано, такъ тоже подъ сомнѣніемъ. Нѣтъ, я положилъ себѣ не вѣрить ничему, кромѣ собственныхъ наблюденій. Вотъ, напримѣръ, пріѣдемъ мы въ Новгородъ и прикажемъ кондуктору насъ ждать, а между-тѣмъ часа два-три и посвятимъ обозрѣнію города и историческимъ воспоминаніямъ…

— Но развѣ вы забыли, что мы ѣдемъ съ экстра-почтой?

— Нѣтъ, а что?

— Да мы будемъ въ Новгородѣ ночью: намъ дадутъ только полчаса отдыха, пока почта неразберется.

— А вотъ посмотримъ! У меня, сударь, есть талисманъ, что будь хоть раз-экстра, такъ почтальйонъ — покорнѣйшій мой слуга.

— Вы полагаете? Жестоко ошибетесь.

— Ну, вспомните мое слово: въ каждомъ городѣ, чрезъ который мы проѣдемъ, два-три часа всегда будутъ къ нашимъ услугамъ.

Я не счелъ за нужное разувѣрять самоувѣреннаго сосѣда въ могуществѣ его талисмана и спокойно прекратилъ разговоръ, предавшись созерцанію природы.

Шоссейное полотно тянулось неизмѣримо и прямою нитью въ недосягаемую даль; края его живописно были обставлены то превосходно-раскрашенными верстами, радушно бѣжавшими на встрѣчу путника, то подобіемъ березокъ, лѣниво раскинувшихъ вѣтвистые сучки, съ которыхъ давнымъ-давно уже, спали всѣ листочки. По обѣимъ сторонамъ полотна дороги раскинулись сѣро-зеленыя болота и утомленный путникъ, тщетно ищетъ вдали предмета, на которомъ могъ бы онъ остановить усталый взоръ свой или свои мысли. Одна, развѣ, далекая черта, едва-едва отдѣлявшая темно-сѣрую землю отъ свѣтло-сѣраго неба, могла навести фейлюсуфа на мысль о безграничности человѣческихъ желаній и вѣчной неблагодарности смертнаго къ природѣ, осыпающей его дарами.

Быстро летѣлъ экипажъ; столбы пыли, поднятые нашимъ поѣздомъ, смѣшанные съ благораствореніемъ благоуханныхъ болотъ, живительно дѣйствовали на наши дыхательные органы; но поднять оконъ мы не хотѣли: напротивъ, мы хотѣли, принести и свою лепту въ даръ природѣ и ароматическій запахъ атмосферы наполняли клубами дыма отъ настоящихъ гаванскихъ сигаръ гамбургскаго издѣлія.

Глухой стукъ раздавался въ ушахъ отъ топота лошадей по крѣпкому грунту; шумъ колесъ и пріятные взвизги желѣза по неубитому мѣстами щебню и по ненаѣзженнымъ колеямъ, радостно напоминали намъ про одиночество и скуку, которыя мы осуждены были бы терпѣть цѣлые двое сутокъ, еслибъ природа и умныя рѣчи сосѣда не сокращали долготы путешествія. По временамъ музыкальные напѣвы почтоваго рожка возбуждали у насъ минутные, но горячіе споры о томъ, подъѣзжаемъ ли мы къ станціи или даемъ о себѣ знать ѣдущимъ впереди возамъ? Какая-то неземная радость слетала въ наши сердца, когда, наконецъ, приходила очередь остановиться на нѣсколько мгновеній для новой перекладки лошадей.

— Вотъ, видите, что значитъ ѣхать «нашему брату», остроумно замѣтно лъ мой сосѣдъ: — кондукторъ такъ и гонитъ; въ лошадяхъ нѣтъ недостатка. И на-водку никто не смѣетъ просить.

— Да на этотъ счетъ можно отдать полную справедливость почтовымъ каретамъ — нигдѣ ни одной минуты лишней задержки, противъ положенія; а въ Новѣгородѣ все-таки намъ дадутъ времени столько, сколько нужно для того, чтобъ, не торопясь, съ удовольствіемъ напиться чаю и закусить на сонъ грядущій.

— Погодите еще, до Новагорода далеко, а мы тамъ займемся съ вами наблюденіями.

— Какія наблюденія? Чтобъ видѣть что-нибудь, а не однѣ городскія стѣны, надо пожить недѣльку-другую на мѣстѣ, сдѣлать знакомства, имѣть время ко всему присмотрѣться…

— Мало ли чего вы захотите.

Разговоръ нашъ прекратился, чѣмъ и закончились наши путевыя впечатлѣнія перваго дня, ознаменованнаго только обѣдомъ въ Помераньи; но описать этотъ обѣдъ у меня не хватаетъ умѣнья.

Среди ночи насъ разбудилъ докладъ кондуктора, что мы въ Новгородѣ и что можемъ предоставить себѣ полную свободу на извѣстное число минутъ.

Полусонные, не во-время разбуженные, мы не-хотя вошли въ какія-то палаты съ серьёзными портретами по стѣнамъ и съ салфетками на столахъ. Было далеко за-полночь, но собесѣдникъ мой по экипажу былъ очень-доволенъ, когда увидѣлъ, что здѣсь давно уже насъ какъ-будто поджидали и всѣ приказанія наши исполняли безъ замедленія, вѣроятно изъ уваженія къ «нашему брату».

Наблюденія и обозрѣнія были забыты: мы промѣняли ихъ на вкусный ужинъ. Совѣстно, однакожъ, было моему сосѣду; онъ обратился къ служителю, въ надеждѣ черезъ него познакомиться съ мѣстными достопамятностями.

— Эй, человѣкъ!

— Что прикажете-съ?

— Много у васъ здѣсь бываетъ проѣзжающихъ?

— Оченно-много-съ, отдыха нѣтъ.

— Ну, а скажи, пожалуйста, что у васъ здѣсь, въ Новѣгородѣ, есть самое замѣчательное?

— Да много есть замѣчательнаго-съ…

— А на-примѣръ?

— Да вотъ, хоша, примѣромъ, Волховъ: его нельзя не замѣтить; бѣдовая рѣка.

— Э, братецъ, не то: ты мнѣ скажи про какіе-нибудь мѣстные продукты… ну, про рѣдкости, про памятники старины Великаго-Новагорода.

— Рѣдкостная вещь здѣсь одна-съ, пастила въ ящикахъ, рябиновая, яблочная, всякая разная-съ — на удивленье дѣлаютъ! Памятникъ тоже одинъ, вонъ у Кремля: проѣзжать будете, увидите.

— Какой же это памятникъ?

— Чугунный-съ.

— По какому же случаю онъ воздвигнутъ?

— Да ужь такъ, отъ начальства приказано-съ.

— Кому же памятникъ? Фу, ты какой, братецъ, безтолковый: Марѳѣ-Посадницѣ или Минину и Пожарскому?

— Минину и Пожарскому-съ! отвѣчалъ съ неудовольствіемъ служитель, схватилъ часть посуды и оставилъ насъ однихъ въ залѣ.

— Видишь, вѣдь ты, гордое животное! глубокомысленно замѣтилъ мой собесѣдникъ: — духъ древнихъ Новгородцевъ изъ тебя вѣрно еще не вышибли! Забылъ, вѣрно, битву шелонскую? Забылъ гнѣвъ Іоанна?.. А въ-самомъ-дѣлѣ, пастила здѣсь отличная: мнѣ привозилъ одинъ здѣшній хлѣбный торговецъ — просто, я вамъ скажу, объяденье.

— Не угодно ли пожаловать? Почта готова! сказалъ нашъ почтальйонъ и въ то же мгновеніе раздались знакомые звуки знакомаго рожка.

— Поѣдемте, въ-самомъ-дѣлѣ. У меня, признаться, нѣтъ охоты по ночамъ дѣлать наблюденія, да и спать крѣпко хочется: — Посмотрите, однакожъ! продолжалъ мой сосѣдъ проѣзжая городомъ: — какіе здѣсь домины настроены: точно какъ у насъ въ Петербургѣ! И гостиный дворъ; и какой мостъ прекрасный — вотъ что значитъ близость къ столицѣ!

— Васъ, кажется, это очень удивляетъ? спросилъ я.

— Да какъ же, помилуйте, въ губернскомъ городѣ — и такія зданія! Вѣдь это въ провинціи; понимаете ли вы, что значитъ «провинція»?

— Немножко смыслю толкъ въ этомъ, и полагаю, что здѣсь такіе же люди какъ и вездѣ, такія же потребности, какія и вездѣ…

— Да, толкуйте-себѣ; а мнѣ бы хотѣлось знать, промѣняли ли бы вы Петербургъ, положимъ, хоть на городъ… ну, Царевосанчурскъ? хотѣли ли бы вы пріобрѣсти прозвище провинціала?.. Спокойной ночи!

Такъ заключилъ свои мудрыя рѣчи мой спутникъ и чрезвычайно-пригласительно зѣвнулъ во весь ротъ. Эта гримаса очень-заразительна: зѣвота не замедлила постигнуть и меня и оба мы погрузились въ полу-сонъ, полу-дремоту, изрѣдка нарушаемую то визгомъ колесъ по ненаѣзжаной еще колеѣ, то трубными звуками кондуктора, то говоромъ ямщиковъ, суетившихся около экипажа. Наконецъ мы очнулись, на другой день, на краю какого-то селенія, откуда открывался обширный видъ на роскошную природу, съ длинною нитью шоссе, съ верстами и кучками щебня, съ сѣро-зелеными болотами по краямъ дороги, и съ сѣрыми облаками въ воздухѣ. На горизонтѣ холмились едва примѣтныя, но тѣмъ не менѣе знаменитыя Валдайскія-Горы, Алаунскія, то-жь.

— Какъ жаль, замѣтилъ я: — что мы вчера скоро заснули за Новгородомъ и не успѣли полюбоваться знаменитымъ Бронницкимъ-Мостомъ!

— А что, хорошій мостъ? Каменный? или висячій, чугунный?

— Нѣтъ, кромѣ дерева вы ничего не могли бы замѣтить, но при всей ограниченности моихъ знаній въ архитектоникѣ, надобно признаться, что мостъ этотъ прямо говоритъ о торжествѣ искусства.

— Деревянный мостъ и торжество искусства! эти два понятія какъ-то худо идутъ одно къ другому… А гдѣ мы теперь, кондукторъ?

— Въ Крестцахъ.

— А что это, Крестцы, кажется городъ?

— Точно-такъ; въ Валдаѣ, коли угодно, будемъ обѣдать.

Быстро миновали мы разстояніе, отдѣляющее Крестцы отъ Валдая, слегка только вздохнувъ въ Яжелбицахъ о томъ, что «по положенію» намъ нельзя отвѣдать тамъ «мѣстнаго продукта» — форелей.

— Ну, что это за дрянной городишко? говорилъ ни чѣмъ недовольный мои спутникъ, остановившись въ Зимогорьѣ и принявъ его за Валдай, въ которомъ почтовые экипажи никогда не останавливаются: — И это уѣздный городъ?

— На баранковъ, на баранковъ! Купи, золотой, баранковъ! Купи, золотой, у меня! Купи, поцалую!! кричала, обступивъ насъ, стая жирныхъ нимфъ Валдая, стараясь навязать и обвѣшать насъ, со всѣхъ сторонъ, связками «мѣстнаго продукта».

Мой спутникъ гордо пошелъ на проломъ огромной ватаги бабъ и дѣвокъ, расчистилъ себѣ дорогу на лѣстницу и, умильно взглянувъ на одну пригоженькую молодицу, ласково потрепалъ ее по щечкѣ и по пухленькимъ плечикамъ. Ободренная красавица пошла за нимъ въ другую комнату, положила ему на колѣни нѣсколько мочалочныхъ снурковъ съ нанизанными на нихъ кренделями и баранками и, придвинувъ свою хорошенькую рожицу къ благосклонной физіономіи проѣзжаго, сказала:

— На, графчикъ, на; возьми, красавецъ, себѣ въ гостинцы; возьми, золотой мой, откушай! За все про все, да за то, что потрепалъ меня, рубля серебромъ довольно, а прибавишь еще — поцалую!

— Поди ты, съ Богомъ: куда мнѣ съ твоими баранками дѣваться!

— Купи, золотой, купи ты, мой графчикъ: не даромъ же тебѣ бѣдной молодкѣ подмигивать. Купи, поневолься! Купи, золотой, поцалую!

— Да отстань же ты отъ меня, съ гнѣвомъ вскричалъ разсерженный мой спутникъ: — что ты ко мнѣ привязалась… дурочка!! прибавилъ онъ, сейчасъ же, очень-ласковымъ тономъ, спохватясь, что не совсѣмъ-то ловко обошелся съ прекрасною представительницей валдайскихъ торговокъ баранками.

Но было уже поздно: оскорбленная невинность надула свѣженькія губки и вышла вонъ изъ комнаты. Женская месть изобрѣтательна: цѣлая дюжина загорѣлыхъ старухъ съ дикими воплями окружила нещедраго барина. Его называли графчикомъ, молодчикомъ, золотымъ, золотомъ, разными другими нѣжными эпитетами и угрожали ему поцалуями давно уже недѣвственныхъ устъ. Ошеломленный ихъ докуками, путешественникъ выходилъ изъ себя, грозилъ послать за приставомъ — ни что не помогало: одно только появленіе кондуктора и провозглашеніе объ отъѣздѣ заставило разбѣжаться сладострастныхъ мегеръ.

— Каковъ народъ-то! Каковы женщины! восклицалъ обиженный путникъ: — Это дерзость! Это нестерпимо!

— Да что жь онѣ вамъ сдѣлали? За что вы на нихъ сердитесь? Онѣ были въ своемъ правѣ, предлагая вамъ купить «мѣстный продуктъ» и сопровождая свою продажу манерами, по ихъ мнѣнію, самыми убѣдительными.

Ни мое заступничество, ни вѣчный девизъ другаго «мѣстнаго продукта»: «кого люблю, того дарю — литъ въ Валдаѣ», ни красовавшаяся вывѣска «Илья Колоколовъ льетъ колоколы», долго не могли прояснить отуманенную гнѣвомъ физіономію моего спутника.

Въ такомъ напряженномъ состояніи духа онъ снова сѣлъ въ карету; перебивалъ мои замѣчанія объ «Осташахъ», Полякахъ и стрѣльцахъ — послѣдовательно, одни за другими населявшихъ эти мѣста въ старые годы — посторонними и неестественными въ его положеніи вопросами; наконецъ приткнулся въ уголъ и захрапѣлъ.

За Валдаемъ, близъ Едрова, шоссейная дорога пересѣкаетъ «Петровскую-Просѣку», которую великій преобразователь Россіи совершенно-прямою линіею прорубилъ между Петербургомъ и Москвою. Просѣка эта была всегда въ забвеніи и постоянно все болѣе и болѣе выходила изъ памяти народа, однакожъ, существованіе ея неоспоримо доказывается «Атласомъ Россійскимъ» (изд. въ 1745 году, Академіею Наукъ), гдѣ просѣка эта показана какъ на генеральной картѣ Россіи, такъ и на двухъ спеціальныхъ.

Дорога, прямою линіею, проведена Петромъ-Великимъ не отъ самаго Петербурга, но отъ берега моря близъ Стрѣльны, гдѣ предполагалось учредить гавань. Она пересѣкала рѣки Славянку, Ижору, Тосну, Тигоду и Волховъ при селѣ Никольскомъ и тутъ предполагалось учредить новую пристань. За Волховомъ она должна была проходить селенія Городечно, Концы, Лутно, Хубецкое и пересѣчь рѣку Мету, при селеніи Дубно. Миновавъ Великую-Ниву «Просѣка» шла почти параллельно нынѣшнему пути, оставляя вправо Валдай, Едрово и Хотилово, влѣво Вышній-Волочокъ и опять вправо Торжокъ, пересѣкала Тверцу и Волгу недалеко отъ Твери, оставляя ее влѣво на самомъ близкомъ разстояніи; потомъ, вправо отъ Городни и Завидова, шла на село Изановское и, проходя между Дмитровомъ и Клиномъ, оканчивалась у Москвы.

Почти этому же направленію слѣдуетъ и наша Петербурго-Московская желѣзная дорога.

Прелестный, хорошенькій, немножко ужь слишкомъ однообразный городокъ, Вышній-Волочокъ, съ его каналами, шлюзами, барками, съ кудрявыми деревьями аллей и съ веселыми на видъ фасадами, съ его хлѣбной торговлей и судорабочими промелькнулъ мимо нашихъ глазъ, какъ сновидѣніе.

Духъ противорѣчія, которымъ въ совершенствѣ обладалъ мой достопочтенный собесѣдникъ и всесокрушающія его убѣжденія, а также и собственное недовольство собой, внушили мнѣ мысль отплатить ему за споры и немножко пораззадорить. Именно въ этихъ видахъ я обратился къ нему съ такимъ замѣчаніемъ.

— Ну, вотъ, гдѣ же ваши предположенія? Вы еще вчера сбирались посвятить нѣсколько минутъ наблюденіямъ и осмотрѣть Новгородъ, а вотъ мы проѣхали еще три города и вы все-таки ничего не видали, даже не прошлись пѣшкомъ впередъ по шоссе. И все это отъ того, что боитесь опоздать сѣсть въ карету, зная, что экстра-почта не будетъ васъ дожидаться, хоть вы и не хотѣли сознаться мнѣ въ этомъ.

— Кто? Я боюсь опоздать? Да помилуйте, я въ любомъ мѣстѣ отдамъ приказаніе кондуктору ждать меня три часа, онъ и будетъ ждать три часа!

— Самоувѣренность — прекрасное дѣло съ вашей стороны, но позвольте мнѣ не вѣрить въ счастливый успѣхъ.

— Вы сомнѣваетесь?

— Не сомнѣваюсь, а убѣжденъ, что ни вы не рискнете заставлять кондуктора ждать себя три часа, ни онъ не осмѣлится это исполнить.

— Ну, повѣрьте же мнѣ!

— Не могу, извините, тѣмъ болѣе, что скоро ночь и вы опять разоспитесь.

— Даю вамъ честное слово, что будетъ все по-моему, благо я выспался вдоволь, и вчера, и сегодня.

— Даю вамъ честное слово, что при малѣйшей мѣшкатности карета уѣдетъ, а вы — останетесь!

— Я?? Ха, ха, ха, ха! вотъ прекрасно! Я непремѣнно пробуду три часа въ первомъ городѣ. Хотите пари? Какой у насъ будетъ теперь городъ?

— Торжокъ съ котлетами и сапогами.

— Торжокъ? прекрасно! Будь я не я, если по пріѣздѣ въ Торжокъ не остановлюсь у Пожарской… кажется такъ?.. не съѣмъ хорошую порцію котлетъ, не пройдусь или не проѣдусь вдоль и поперегъ по городу, и на прощанье, не отъужинаю отличнѣйшимъ образомъ съ шампанскимъ и не проведу такимъ-образомъ, въ Торжкѣ, трехъ пріятныхъ часовъ. Угодно пари?

— А карета уѣдетъ!

— Угодно пари?

— Какого рода?

— Сами предпишите условія. Я отъ своего честнаго слова не отступаюсь и отвѣчаю за все.

— Извольте. И такъ по пріѣздѣ въ Торжокъ вы заказываете превосходный ужинъ, я пью чай и потомъ вы отправляетесь гулять на полтора часа, наконецъ возвращаетесь и ужинаете. Если кондукторъ будетъ васъ ждать, я плачу за ужинъ и за все, что бы вы тутъ ни истратили и до какой бы суммы это ни простиралось; если же мы уѣдемъ и оставимъ васъ — то…

— Какъ «оставимъ васъ?» нѣтъ, ужь не угодно ли вамъ вмѣстѣ со мной прогуляться по городу, вмѣстѣ со мной и отъужинать; вы, пожалуй, вздумаете, сбивать съ толка кондуктора!

— Да я не хочу оставаться и терять мѣсто въ каретѣ!

— Во-первыхъ, этого не будетъ, а во-вторыхъ, если бы это и дѣйствительно могло произойти (но этого не можемъ произойти — я вамъ ручаюсь честнымъ словомъ), я обязываюсь доставить васъ самымъ комфортебльнымъ образомъ въ Москву, какъ виноватый, на свой щетъ. Согласны?

Предложеніе было довольно-щекотливое: я зналъ напередъ, что почтовой кареты намъ не видать какъ своихъ ушей, но мнѣ ужасно хотѣлось осадить дерзкую самоувѣренность моего гордеца; день-другой лишній — куда нешло! все, что-нибудь новенькое узнаешь; полторы-сутки постоянной ѣзды въ душномъ экипажѣ мнѣ порядочно надоѣли; разстояніе между Торжкомъ и Москвою не значительное и меня заманивала поѣздка въ этихъ мѣстахъ въ открытомъ экипажѣ. — Ну, нечего дѣлать! Извольте, я согласенъ!

— По-рукамъ! кончено?

— Кончено.

Въ назидательной бесѣдѣ о выборѣ блюдъ къ ужину и прочихъ аттрибутовъ стола мы провели большую часть дороги и въ десять часовъ вечера въѣхали въ Торжокъ.

Напившись на-скоро чаю, мы взяли фуражки и отправились въ путь.

— Послушай, любезный кондукторъ, сказалъ спорщикъ, встрѣтившись съ нимъ въ другой комнатѣ и отводя къ окну: — вотъ тебѣ 5 руб. сер.; ты, братецъ, поужинай хорошенько, а я черезъ два часа буду — мнѣ непремѣнно здѣсь нужно пробыть два часа. На же, возьми.

— Карета черезъ полчаса отправится.

— Знаю, знаю, любезный… На же, возьми это: черезъ два часа ты получишь еще двѣ такія же бумажки.

— Ровно черезъ полчаса карета отправится, отвѣчалъ кондукторъ, не принимая подарка.

— Да я-то, не буду здѣсь черезъ полчаса.

— Не могу знать, сударь: экстра черезъ полчаса уйдетъ.

— Сними колесо, какъ-будто въ починку — вотъ и законная причина, а вотъ это, братецъ, спрячь себѣ: — это красненькая депозитка.

— Если черезъ тридцать три минуты вы не пожалуете, а по третьему рожку послѣ того не сядете въ карету — экстра уйдетъ.

— А я??

— Останетесь.

— Онъ шутитъ!.. Вы, пожалуйста не безпокойтесь! сказалъ мнѣ мой товарищъ сладенькимъ, но глухимъ, голосомъ, прибавивъ къ этому тоже чрезвычайно-нѣжно: — онъ этого не сдѣлаетъ!

Въ эту минуту онъ окончательно мнѣ опротивѣлъ; но отказаться отъ прогулки съ нимъ было нельзя; храбрецъ струсилъ бы непремѣнно, призналъ бы меня отступившимъ отъ слова и ничего бы не вышло. Но такъ-какъ подобныя сближенія не рѣдки, а между-тѣмъ судьба сводила ужь меня съ разными людьми, то отчего жъ бы мнѣ и не поужинать вмѣстѣ съ человѣкомъ, который такъ-великолѣпно щетинится?

Нечего дѣлать — пошли мы по городу; извозчиковъ нѣтъ, всѣ разъѣхались по домамъ; пришлось колесить пѣшкомъ. Подошли мы къ низенькому зданію гауптвахты; закутанный въ плащъ уланъ окликнулъ насъ своимъ громкимъ «кто идетъ?» За гауптвахтой мы вышли на бульваръ и въ сумракѣ ночи разслушали въ сторонѣ женскіе голоса съ носовымъ произношеніемъ буквы и; внизу слышались легкіе всплески волнъ на рѣкѣ, протекавшей подъ нашими ногами. Городъ расположенъ преимущественно на противоположномъ берегу: мы сошли по крутому спуску къ бревенчатому мосту, о настилку котораго разбивались водные побѣги. Та же тишина царствовала и на площади. Свѣта въ окнахъ ни гдѣ не было: давно все погрузилось въ сонъ; лишь изрѣдка кое-гдѣ наталкивались мы на нѣжныя парочки, которыя шопотомъ бесѣдовали у воротъ дома какой-нибудь красавицы; лай собакъ въ сторонѣ и стукъ караульщиковъ на базарѣ, напоминали намъ, что мы не во-время вышли на прогулку. Въ одномъ только мѣстѣ мы услышали громкую бесѣду. Говорилъ, казалось, на улицѣ мужской голосъ, но словъ его разобрать мы не могли. При нашемъ приближеніи изъ окна втораго этажа раздался непонятой нами отвѣтъ:

— Я давно не «щелываню!»

— О, женщины!! воскликнулъ мужской голосъ.

— О, жен (н на манеръ французскаго in)… о-женщыны!! отвѣчалъ, передразнивая его, свѣженькій серебряный голосокъ… Апчхи!!! апчхи!!!

— «Салфетъ вашей милости», Елена Дмитріевна! привѣтствовалъ ея чиханье мужской голосъ.

— «Красота вашей чести!» нѣжно отвѣчалъ серебряный голосокъ дѣвушки: это съ насморка, Алексѣй Петровичъ… Добро, прощайте, накалякались… до завтра — продолжала красавица и захлопнула окошко.

Въ это же мгновеніе раздались, далеко позади насъ, знакомые звуки почтоваго рожка и первымъ движеніемъ моего спутника было пуститься благимъ матомъ въ-припрыжку по направленію къ рѣкѣ.

— Что, бѣжать? не догоните; пойдемте-себѣ шажкомъ.

— Кто? я бѣгу? не-уже-ли вы считаете меня такимъ трусомъ? неуже-ли вы полагаете, что почтальйонъ осмѣлится оставить меня въ дуракахъ?

Я былъ очень-доволенъ этимъ возраженіемъ и не хотѣлъ его разъувѣрять по-пустому. Тѣмъ же слѣдомъ мы возвратились, съ грѣхомъ по-поламъ и чуть не сбившись съ дороги, въ гостинницу Пожарской.

Ужинъ насъ ждалъ, это правда, а кареты и слѣдъ простылъ.

II. Торжокъ.

Приготовленный моимъ спутникомъ ужинъ и полуночная встрѣча съ разъѣзжавшимися откуда-то гостями, заѣхавшими на перепутье къ Пожарской, доставили мнѣ случай свести кой-какія знакомства и при пособіи ихъ разсмотрѣть довольно-поверхностно Торжокъ и его обитателей.

Вообще въ Тверской-Губерніи помѣщичьихъ крестьянъ вдвое болѣе чѣмъ государственныхъ, включая сюда же и небольшой итогъ удѣльныхъ. Однакожъ большихъ селеній не много; помѣщиковъ мало: большая часть живетъ по своимъ деревнямъ; нѣкоторые на зиму переселяются въ Москву или Петербургъ. Чиновный классъ здѣшняго городскаго общества состоитъ изъ дворянъ, служащихъ по выборамъ, изъ чиновниковъ, занимающихъ разныя должности въ административныхъ и судебныхъ учрежденіяхъ, а цвѣтъ городскаго населенія составляютъ уланскіе штабъ и оберъ-офицеры.

Купечество здѣшнее, чрезвычайно-богатое, занимается преимущественно хлѣбною торговлею и, разумѣется, хозяева, какъ скупщики изъ первыхъ рукъ, не могутъ не вести своихъ дѣлъ счастливо и удачно.

Я хотѣлъ сдѣлать утромъ визитъ одному очень-почтенному и почетному купцу. Въ уѣздныхъ, а иногда и въ губернскихъ, городахъ довольно назвать имя и отчество какого-нибудь лица, чтобъ призванный извощикъ подвезъ васъ прямо къ дому того, кого вы ищете. Такъ и здѣсь, меня подвезли къ высокимъ хоромамъ и высадили у титаническихъ воротъ, окрашенныхъ черной краской. Я потянулъ за звонокъ — нѣтъ отвѣта; я потянулъ другой разъ — тотъ же успѣхъ; я еще, еще — наконецъ, черезъ десять минутъ вышла ко мнѣ здоровенная бабища, въ сарафанѣ, передникѣ, въ блестящей бѣлизны рукавахъ рубахи, въ черной косынкѣ, плотно-повязанной на головѣ, такъчто ни одного волоска не было видно. Послѣ безчисленныхъ вопросовъ «да вамъ зачѣмъ?» «да вамъ на што?» она ввела меня въ нижній этажъ, оставила въ передней, въ которой я насчиталъ четыре огромныхъ самовара, а сама пошла докладывать хозяину, что-дескать «чужой пришелъ».

— Извините, государь мои милостивый, прошу садиться; позвольте мнѣ на-минутку докончить свое дѣло.

И съ этими словами онъ вышелъ въ другую комнату, изъ которой до меня дошли слѣдующія рѣчи, сказанныя твердымъ и громкимъ голосомъ.

— Ты!.. Ониська, живо самоваръ! А ты, хозяйка, завари скорѣе чаю, вишь гость пришелъ, да вечорошной булки отрѣжь… калачиковъ нѣтъ ли?.. А ты, сударь, я те проучу! Вѣдь ужо ты у меня сидѣлъ три дня въ закутѣ, этого мало? Лѣнь должность свою исправлять? Ну, такъ я те прошколю и узнаешь какъ справки наводить, да какъ счеты писать. Я хочу, чтобъ у меня подчиненные были въ порядкѣ; мошенниковъ не потерплю; самъ вамъ деньгами и всякимъ добромъ помогаю, а все-то имъ мало, дирявые вы мѣшки этакіе! Молодость только жаль загубить: вамъ бы порку, да порку — какъ рукой бы сняло… Смотри жь ты у меня, парень: вотъ-те Богъ, а вотъ-те и мое слово. Мало, то-есть, мальски замѣчу я за тобой неподобныя шалости, да запущеніе дѣлъ, да такое еще что-нибудь — ну, такъ ужь, братъ, ты на меня не пѣняй: ужь тогда ты лучше самъ выкопай себѣ яму, да и ложись въ землю… Слышалъ? помни это! Ступай же, пока… мальчишка, щенокъ!

Я въ это время успѣлъ осмотрѣть залу; она была обставлена старинною дѣдовскою мебелью; богатые зеркала висѣли въ раззолоченныхъ рамахъ, обвернутыхъ кисеей; чьи-то портреты, также изукрашенные, тоже были укутаны кисеей; огромные часы въ ящикѣ стариннаго фасона отбивали погребальныя четверти; въ переднемъ углу стояла кивота со множествомъ образовъ въ золотыхъ окладахъ.

Вскорѣ дверь изъ сосѣдней комнаты растворилась и тучный хозяинъ, провожая племянника, сказалъ: до свиданья.

Здѣсь нѣтъ обычая представлять посѣтителей, какъ говорится «съ вѣтра», хозяйкамъ дома; подобная честь дѣлается только тому, кто прямо принадлежитъ къ купеческому кругу: исключенія составляютъ только тѣ лица, передъ которыми торгующее сословіе принуждено заискивать благорасположенія.

Новоторскіе горожане живутъ весьма-сосредоточенно и не развлекаютъ себя постоянно большимъ обществомъ: и занятія и заботы только о себѣ не вселяютъ въ нихъ охоты сбираться на обычные у насъ бесѣды и вечера. Здѣсь каждый хозяинъ строитъ домъ только про себя; нижній этажъ занимаетъ онъ съ женой и съ сыновьями; въ верхнемъ отдѣляется часть для помѣщенія дочерей. Но главное назначеніе верхняго этажа то, что здѣсь «парадныя комнаты», великолѣпно, на старинный манеръ, убранныя.

Весьма-часто зажиточный Новоторъ, у котораго денегъ — куры не клюютъ, и огромные сундуки полны серебра и золота, у котораго нѣсколько лѣтъ гніютъ цѣлые ящики бѣлья, а въ холодномъ мѣстѣ сохраняется бездна платья изъ драгоцѣнныхъ мѣховъ, ходитъ дома и въ должность въ засаленномъ длинномъ сюртукѣ, зимой надѣваетъ заячью или волчью шубу, и только на время катанья, да въ Божій храмъ еще, накидываетъ себѣ на плеча соболя или енота..

Здѣшніе горожане, какъ кажется, не считаютъ нужнымъ дѣльное, хорошее теоретическое, образованіе для своихъ сыновей, «а храни Богъ для дочери: знаетъ грамотѣ — и довольно! А то куда, да и кчему знать по-французски, али что другое. Слава-Богу: наши и отцы, да и дѣды потому жь, прожили-себѣ, въ добрый часъ будь сказано, счастливѣйшимъ, то-есть образомъ и безъ французскаго языка и безъ исторій. Ну, другое дѣло, отчего дитятѣ не знать кадрили, или тамъ вальцовъ, что-ли? Пускай ее тѣшится на здоровье!»

Въ первомъ часу дня въ домѣ здѣшняго купца вся семья, съ чады и домочадцы, т. е. сыновья и дочери, прикащики и женская домашняя прислуга, собираются въ огромной кухнѣ. На широкомъ столѣ, обставленномъ лавками, разстилается скатерётка, разставляются глубокія тарелки съ вилкою, ножомъ и деревянной ложкой на каждой; въ очень-рѣдкихъ домахъ кладутъ и серебряныя ложки. Хлѣбъ рѣжется разновременно, сообразно требованіямъ каждаго. По положеніи извѣстнаго числа поклоновъ передъ образами, семья помѣщается около стола и раздѣляетъ трапезу. Понедѣльникъ, середа и пятница — дни постные; въ обыкновенные дни обѣдъ начинаютъ супомъ или щами, которые прямо изъ печки въ томъ же горшкѣ ставятся на столъ и различаются по тарелкамъ. Наварная говядина крошится разомъ на небольшіе куски и передается отъ одного другому. Послѣ щей выступаетъ на сцену каша, крутая, красная съ янтарнымъ, крупичатымъ русскимъ масломъ. Запивъ ее жбаномъ холоднаго кваса, честная компанія встаетъ, лобызаетъ руку своего отца, расходится по мѣстамъ и заваливается спать. Вино, жаркое или кофей — тутъ лишняя затѣя: non multa, sed multum — премудрое правило! Въ праздники прибавляются разные жаркіе, кисели, аладьи, кулебяки. Но если дѣло пойдетъ на пиръ — у русскаго купца нѣтъ ничего завѣтнаго: онъ выпроситъ у предводителя поваровъ, выпишетъ драгоцѣнныхъ пряностей и плодовъ, добудетъ винъ заморскихъ дорогихъ и покажетъ себя въ полномъ блескѣ. А дома, между собой — кчему разносолы: диви бы чужіе люди пришли? Отчего тогда не показать себя!

Русская старинная одежда въ древнемъ городѣ Новомъ-Торжкѣ, первоначально новгородской колоніи — нынѣ мало-по-малу выводится даже между дамами средняго класса, и нерѣдко можно встрѣтить богатую горожанку, какъ и вездѣ, въ нѣмецкомъ платьѣ, въ чепчикѣ и въ шляпкѣ съ перомъ, со всѣми аттрибутами парижскаго моднаго когда-то костюма. Но при всемъ томъ національная одежда еще преобладаетъ и та же самая горожанка выходитъ послѣ обѣда гулять, подъ стать съ прочими горожанками, въ матерчатомъ сарафанѣ (съ тальею и со шнипомъ). Тонкіе полотняные или кисейные, рѣдко батистовые, рукавчики и воротъ рубахи съ дорогой запонкой, какъ снѣгъ пушатся по роскошному тѣлу русской дѣвы; сверхъ сарафана накинута на плеча тѣлогрѣя (получившая полное право гражданства во времена Ѳеодора Алексѣевича, вмѣстѣ съ мужскими кафтанами). Она надѣвается обыкновенно на одинъ лѣрый рукавъ. Тѣлогрѣи эти бываютъ штофныя, обшитыя глазетомъ и золотымъ кружевомъ; правый рукавъ гораздо длиннѣе лѣваго и свободно виситъ вдоль стана горожанки. Красавица обыкновенно прихватываетъ рукой край правой полочки тѣлогрѣи и слегка прикрываетъ имъ свой подбородокъ. Въ такомъ положеніи рукава тѣлогрѣи приходятъ въ симметрію, а частыя сборки ея и блескъ золотыхъ обшивокъ весьма-красиво оттѣняютъ талію и весь станъ щеголихи. Надобно прибавить къ этому дорогія ожерелья на шеѣ, дорогіе перстни на рукахъ, дорогія серьги въ ушахъ, иногда бѣлыя лайковыя перчатки, шитые золотомъ башмачки, яркаго цвѣта косыночку, повязанную, сверхъ головы и зашпиленную надъ лбомъ узорочной брошкой, франтовской парасоль и малую-толику бѣлилъ и румянъ, независимо отъ сопровождающаго красавицу благовонія розовой воды — и тогда нетрудно уже будетъ составить себѣ понятіе о костюмѣ Новоторокъ.

Женскій полъ здѣсь очень-красивъ, настоящихъ красавицъ весьма-довольно; но къ сожалѣнію чорные зубы, дебелыя руки, несчастная буква н, преднамѣренное картавленье — сбавляютъ пятьдесятъ процентовъ съ общаго итога всѣхъ достоинствъ здѣшняго прекраснаго пола. Но разница между дѣвушкой и замужней женщиной состоитъ, кажется, исключительно въ манерѣ повязывать косынки на голову. Манеру эту передать трудно: можно замѣтить только одно, что женщинѣ непозволительно выказывать изъ-подъ платка ни одного волоса: по-здѣшнему — это верхъ неприличія. Дѣвушки, напротивъ, пользуются въ этомъ отношеніи полною свободою; кромѣ-того завѣтъ отцовъ обязываетъ ихъ, идя въ церковь Божію, расплетать косу и распускать ее безъ всякихъ украшеній, по плечамъ. — Должно однакожъ сознаться, что изъ нѣсколькихъ сотъ хорошенькихъ головокъ, можно насчитать только весьма-ограниченное число такихъ косъ, которыя однѣ въ-состояніи затуманить какое угодно холодное воображеніе. И надобно сказать въ-добавокъ, что эти немногія косы принадлежали истиннымъ красавицамъ, которыя никакъ не могли скрыть отъ постороннихъ опытныхъ взоровъ наклонности сурмиться, бѣлиться и румяниться.

Обычай требуетъ здѣсь, чтобъ каждая мѣщаночка (за купчихъ поручиться нельзя), или ямщичка, находясь еще подъ кровомъ родительскимъ, имѣла у себя непремѣнно cavalière servente, пожалуй — дружка; мѣщанки называютъ его «компальйономъ» при первомъ сближеніи и «предметомъ» при болѣе дружескомъ знакомствѣ; ямщички просто — «полюбовникомъ». Число дружковъ у дѣвушки не ограничено: ей предоставляется полная свобода гулять съ ними, ходить на бесѣду, повѣрять имъ свои секреты, а между прочимъ наблюдать за ними и изъ нихъ выбирать себѣ жениха. «Компальйонъ» награждаетъ иногда «сахарнымъ словечкомъ» или поцалуемъ, и вообще имѣетъ право на маленькія вольности. Дурныхъ отношеній между «юношей» и «дѣвой» не бываетъ, и никто ихъ не подозрѣваетъ. И эта вѣра родителей въ хорошую нравственность дѣтей и предоставленіе имъ извѣстной свободы въ поступкахъ, имѣютъ самыя благодѣтельныя послѣдствія. Дѣвушка ловка, весела, разговорчива, наблюдательна, тверда въ правилахъ; жена — истинная подруга, и не сожительница, а полная хозяйка дома.

Новоторочка безъ «полюбовничка» не можетъ быть, иначе это недосказанная мысль, каша безъ масла, книга съ бѣлыми страницами: на каждомъ шагу ее ожидаютъ насмѣшки родныхъ и знакомыхъ. По понятіямъ людей одного съ нею кружка, надо предполагать, что подобная дѣвушка или такъ дурна собой, или такъ глупа, или наконецъ такъ подозрительна въ поведеніи, что ни одинъ Новоторъ не захочетъ искать ея «благосклонности» и вниманія.

Дѣвушка, какъ бы бѣдна или богата она ни была, всячески старается здѣсь заработать себѣ своими руками трудовую копѣйку. Главное занятіе горожанокъ — шитье золотомъ, серебромъ и шелками, по сэфьяну и по бархату. Нерукодѣльницы, съ наступленіемъ лѣта, собираются въ артели, выбираютъ изъ среды себя по общему приговору, зачинщицу и идутъ въ походъ — кирпичи работать. Это именно занятіе — искусство шить золотомъ и дѣлать кирпичи съ одной стороны, а съ другой торгъ спальною обувью, извѣстною подъ названіемъ «торжковскихъ сапожковъ» и укоренившееся съ древнихъ лѣтъ кожевенное и солодовенное производство даютъ городу отличительный промышленый характеръ. Съ исходомъ лѣта торжковскій бульваръ оживляется исчезавшими на время щеголихами, и все принимаетъ праздничный видъ.