Любовная сказка

Front matter

Любовная сказка

Проза русских поэтов XIX века. Сост., подготовка текста и примеч. А. Л. Осповата.

М., «Советская Россия», 1982

2

Милостивый государь, Егор Васильевич.

Между нами все должно кончиться. Не обманывайте меня. Это будет напрасно. Если б вам в самом деле было без меня грустно, вы не гуляли бы с другой по Невскому, не дарили бы ей пунсовых лент! Я все знаю, все… хотя желала бы ничего не знать. Прощайте же, Егор Васильевич, и будьте счастливы с той, для кого вы покинули вашу

Наденьку.

3

Добрый, несравненный друг мой Надя!

Ты напрасно сердишься на меня. Я никогда ни с кем не гулял по Невскому и никому не дарил пунсовых лент. Это все налгал тебе глупый музыкантишка, потому что ему захотелось поссорить нас. Будь уверена, что я тебя люблю по-прежнему и всю жизнь не забуду счастливых часов, проведенных с тобой. Но ты сама виновата отчасти, что мы так давно не видались. Ты переменила квартиру, не только не известив меня о том, но даже не оставив дворнику своего адреса. Я искал тебя по городу целый месяц, спрашивал о тебе всех подруг твоих, но все было тщетно. Наконец третьего дня попалась мне на улице Катя, и уж от нее-то узнал я, что ты лишилась отца и переехала к тетке в Коломну. Я решился написать к тебе первый, а ты на письмо мое отвечала упреками, бог знает за что! Повторяю тебе, что все это сплетни, которым ты не должна верить. Докажи же, что Жорж твой еще не совсем забыт тобой, и приходи завтра вечером в Пассаж. Бросим все наши глупые ссоры… подаю тебе руку примирения и прошу тебя сделать то же. Итак, до свидания.

Я буду ждать тебя в Пассаже от шести часов в полной уверенности, что ты придешь, если в сердце твоем есть еще хоть искра любви ко мне.

Твой навсегда

Егор Шолмин.

4

Егор Васильевич.

Если упреки мои несправедливы, то ваши и того пуще. Напрасно вы говорите, что я не повестила вас о перемене своей квартиры… Я на другой же день после папенькиной кончины написала вам по городской почте записку; если она не дошла до вас, то вина не моя. Впрочем, мне кажется, на городской почте записки не теряются. А мне было это очень больно, что вы даже после такого несчастия меня не проведали. Ко всему этому прибавлю, что я целые две недели пролежала в постели от разных огорчений. В Пассаже я буду завтра вечером, ибо очень желаю переговорить с вами.

Искренно преданная вам

Наденька.

II

В Пассаже

Было шесть часов вечера. Газовые рожки засветились в Пассаже, он мало-помалу стал наполняться группами праздных фланеров и отчаянных меломанов, жаждущих звуков оркестра Гильмана. Около булочницы собрался кружок юных франтов без усов и с усами, нещадно коверкавших бедный немецкий язык и поглощавших несметное количество пирожков всякого рода. На скамейках у магазинов сидели солидные господа в енотовых и медвежьих шубах, храня глубокомысленное молчание и искоса поглядывая на не совсем солидные шляпки, шмыгавшие мимо их. Между людьми, по-видимому, привлеченными в Пассаж какой-нибудь особенной целью, можно было заметить молодого человека в темном пальто и пунсовом кашемировом шарфе. Заложив руки в карманы и насвистывая мотив венецианского карнавала, когда-то занесенный под наше серое небо гениальным Эрнстом и с тех пор безотвязно преследующий петербургских меломанов, молодой человек неровным и скорым шагом шел по направлению к концертной зале. При встрече с женщинами он пристально устремлял на них свои большие голубые глаза, которые, казалось, кого-то искали. Наружность его была не дурна. Густые темно-русые волосы довольно живописно выбивались из-под низенькой модной шляпы, оттеняя его бледные, приятные черты. Он уже был близко от выхода и хотел повернуть назад, как с ним столкнулась молоденькая женщина в пестром байковом салопе и зеленой шляпке; она только что сбежала сверху. Взор молодого человека невольно остановился на ней и встретился с ее взором, бойким, огненным, проницательным. Молодой человек не успел еще опомниться, как она схватила его за руку и быстро произнесла:

— Ради бога, дайте мне вашу руку…

Он не верил себе, и, несмотря на прикосновение к нему маленькой ручки, обтянутой в темную лайковую перчатку, думал, что слова эти относились к другому, что тут была какая-нибудь ошибка, но незнакомка, видя, что он колеблется, и не дожидаясь его ответа, обвила свою руку около его руки и увлекла за собой.

— Говорите со мной что-нибудь, ради бога, говорите; да будьте естественнее, проще, как будто вы идете с женой… и, пожалуйста, не говорите комплиментов, потому что по лицу мужчины можно сейчас узнать, что он говорит комплименты.

Молодой человек решительно не находил, что сказать в ответ на все это. Он был в каком-то опрокинутом положении.

В эту минуту с ними поравнялся господин высокого роста, с большими черными усами, с выразительной, угловатой физиономией, и вообще с весьма независимым видом.

Он искоса посмотрел на незнакомку и ее спутника и прошел мимо.

— Это он! — прошептала незнакомка тихим, дрожащим голосом, прижавшись к молодому человеку локтем, и потом прибавила вслух: — Не пора ли нам на музыку, как ты думаешь?

Молодой человек ровно ничего не думал, но, желая поддержать свою даму, твердо и решительно отвечал:

— Да… скоро начнут.

— Посмотрим часы.

Они подошли к магазину часовщика. Незнакомка обернулась, чтоб посмотреть, не исчез ли господин с независимым видом, и увидев, что он у самого выхода поворотил назад, снова увлекла молодого человека.

— Пойдемте скорее в залу, — сказала она едва слышно.

Они уже хотели подняться на лестницу, ведущую во второй этаж, как им встретилась девушка с скромным, невинным личиком, одетая в траур. Уста молодого человека издали какое-то восклицание, и он рванулся от своей незнакомки… но она так крепко уцепилась за его руку, что попытка его осталась решительно без успеха.

Девушка в трауре пристально поглядела на них и потом, покраснев, потупила глазки.

— Мне нужно… — пробормотал молодой человек.

— Я вас не выпущу, как хотите! — отвечала его похитительница.

Незнакомка просто втащила на лестницу молодого человека, который беспрестанно оглядывался назад, стараясь отличить в толпе знакомую ему черную шляпку: она еще долго мелькала перед ним и, наконец, исчезла из вида, смешавшись с морем голубых, розовых, белых и всяких других женских шляпок.

Когда они вошли в концертную залу, там играли какую-то польку. Публика была очень немногочисленная и притом такая, которой глаза были больше заняты, нежели уши. Слушатели глядели на слушательниц, слушательницы глядели на весьма красивый белый жилет капельмейстера, капельмейстер тоже куда-то глядел, только не в ноты, отчего в оркестре господствовала некоторая дисгармония. С хор глядели вниз, снизу глядели на хоры, казалось, все пришли более для антрактов, во время которых можно так хорошо пить чай в маленьких кабинетах — правда, несколько сырых и холодных, но зато совершенно отдельных и скрытых от любопытных взоров толпы толстыми ситцевыми гардинами. Молодой человек с незнакомкой поместились у одного из столиков, так живописно разбросанных по зале, и также начали глядеть. Не прошло пяти минут, как напротив их у другого столика появились независимые усы. Они сели уединенно и погрузились в чтение программы концерта, от времени до времени бросая исподлобья взгляды на молодую чету.

— Боже мой… он решительно не намерен отстать, — сказала незнакомка молодому человеку, также поднося довольно близко к глазам программу, вероятно для того, чтоб усы не догадались о смысле сказанной фразы.

— Скоро будет антракт, — заметил молодой человек.

— Прошу вас, будьте добры до конца, и пойдемте пить чай в особую комнату…

— От таких предложений я никогда не отказываюсь.

Оркестр заиграл Djamdridi-польку, заключавшую собой первую часть концерта. Сердца меломанов сладостно встрепенулись от нетерпеливого восторга. На хорах уже задвигали стульями. Маленькая дверь с надписью «Salon du cafe-restaurant» начала довольно часто поскрипывать. Предусмотрительные люди спешили запастись лучшими комнатами. Наконец, давно ожидаемый последний аккорд грянул, и публика ринулась вон из залы, кто наверх, кто в галерею. В зале остались только несколько отцов семейства, несколько гувернанток да два-три меломана, принадлежавших, вероятно, к школе искусства для искусства. Они находились еще под слишком свежим впечатлением от Djamdridi-польки и, не покидая мест своих, жаждали новых звуков.

Незнакомка с своим спутником тоже бросилась наверх и мигом очутилась в узеньком коридоре, освещенном лампами. По обеим сторонам коридора тянулся ряд дверей, ведущих в отдельные кабинеты, которые уже почти все были набиты народом. Незнакомка не позволяла молодому человеку опередить себя ни на шаг, даже для того, чтоб заказать заранее чаю. Независимые усы следовали за ними до тех пор, пока они, войдя в один из кабинетов, не захлопнули за собою двери.

Когда они остались с глазу на глаз, незнакомка нагнулась и приложила ухо к двери, давая знать жестом молодому человеку, чтоб он молчал.

— Комната рядом с этим нумером не занята? — раздался в коридоре звучный, мужественный голос.

— Все заняты, — отвечал слуга, бежавший с подносом, на котором звенели рюмки.

Вслед за тем послышались шаги, удалявшиеся из коридора.

— Он ушел. Слава богу! — сказала незнакомка и, бросившись к молодому человеку, с чувством пожала ему руку. — О! как мне благодарить вас! Я не ошиблась, я по вашему лицу заключила, что вы добрый, снисходительный человек!

— Я не так добр, как вы думаете, — отвечал молодой человек, улыбаясь. — Я ничего не делаю даром.

— Как?.. — с некоторым смущением произнесла незнакомка.

— Услуга за услугу. Вы будете пить со мной чай и расскажете мне свою историю; я без этого не выйду.

— О! С охотой! — отвечала она весело. Но потом она вдруг замолчала. По лицу ее было видно, что она о чем-то раздумывает. Казалось, она уже раскаивалась в своем обещании и не знала, рассказывать ей или нет.

— Вы колеблетесь, — сказал молодой человек. Помолчав еще с минуту, она наконец отвечала:

— Извольте, так и быть… я расскажу вам все откровенно, тем более, что я не мастерица сочинять и что вы внушаете мне доверие… Знаете, я немножко физиономистка.

— Постараюсь доказать вам, что я достоин этого доверия.

— Вы можете оправдать его, не вынося отсюда того, что услышите.

— Даю вам слово, если только слово незнакомого человека для вас что-нибудь значит.

Им подали чай. Молодой человек предложил своей даме папироску, которую она закурила. В продолжение рассказа ее он мог подробнее рассмотреть ее одушевленные, выразительные черты, потому что она поместилась прямо против него на диване.

III

Ее история

— Вы должны иметь обо мне очень дурное понятие, — начала незнакомка.

Молодой человек хотел что-то отвечать, но она перебила его к прибавила:

— Не возражайте, это очень естественно! Как! женщина, которую вы видите в первый раз, навязывается вам на шею, не покидает вас ни на шаг, отвлекает вас, может быть, от каких-нибудь нужных дел, потому что не все же приходят в Пассаж без цели…

— С вами можно забыть всякое дело и всякую цель…

— Это более вежливо, чем справедливо, и доказательством тому служит ваше давишнее покушение вырваться от меня… Помните, когда мы взбирались на лестницу?

— То есть, вот видите ли… я не то, чтобы… я только хотел сказать два слова одному знакомому, который ждал меня.

— Не одной ли знакомой?

— Ну, пожалуй, хоть одной знакомой.

— В таком случае мне очень досадно. Может быть, она еще здесь… ступайте, сыщите ее.

— А ваша история.?..

— Когда-нибудь… Да и зачем вам знать ее? Она, право, не интересна.

— Нет, уж как хотите. Знакомая моя теперь ушла, в этом я уверен, значит, мне нечего ее отыскивать… А вас я решительно не отпущу, пока вы не расскажете мне, что побудило вас…

— Ну, хорошо, я расскажу вам все, и тем более, что мне не хочется, чтоб вы думали обо мне бог знает что…

— Я отличаюсь терпимостью, особенно в отношении к женщинам.

— Слушайте же. Я постараюсь быть как можно короче, потому что, повторяю вам, история вовсе не занимательна.

— Всякая история делается интересною, если в ней участвуют лица, которым мы сочувствуем, а я, право, сочувствую вам. Знаете ли, вы мне сказали, что я внушаю вам доверие, а вы с каждой минутой внушаете мне все более и более симпатии… Но я перебил вас, простите, я слушаю.

— Я была очень молода летами и совершенный ребенок сердцем, когда умерли у меня отец и мать. Мы ничего почти не имели; отец мой жил жалованьем, которого едва доставало на наше содержание. Оставшись круглой, бесприютной сиротой, я была из сострадания взята в дом двоюродной сестры батюшки, жены одного чиновника. Обремененные огромным семейством и сами люди довольно бедные, они бы, может быть, не решились на такой великодушный поступок, если бы… если бы… Вот видите ли… я была не дурна собой, они надеялись выгодно пристроить меня, и, следовательно, не остаться в убытке за свое благодеяние, но пристроить бедную девушку вовсе не так легко. К нам ездило несколько богатых людей, но так как я была вовсе не мастерица кокетничать, то они не обращали на меня особенного внимания, а обходились со мной, как с ребенком. Время шло, благодетели мои начинали досадовать. Они всячески старались выставить меня напоказ, отпускали часто с одной из своих знакомых гулять, кататься, в театр, шили мне нарядные платья, одевали меня как куколку. Я, конечно, была вне себя от радости и благодарила судьбу за то, что попалась к таким добрым, прекрасным людям, которые готовы себе отказать, чтобы только потешить меня. Наконец, однажды утром знакомая, о которой я уже сказала вам, явилась к моей благодетельнице с сияющим от восторга лицом и, отведя ее в сторону, долго о чем-то шепталась с ней. Обе они от времени до времени искоса поглядывали на меня, из чего я могла заключить, что дело идет обо мне. И действительно, нашептавшись вдоволь, они подозвали меня к себе и объявили, что повезут меня вечером в какой-то клуб, где мне будет очень весело, потому что будет много кавалеров. Я любила общество и была рада предложению нашей знакомой. Не лишенная некоторой проницательности, я в то же время догадалась, что тут что-нибудь да недаром, — и не ошиблась. На вечере представили мне одного старичка, плешивого и с таким лицом, которое только встречается в карикатурах. Он меня ангажировал на все кадрили… можете себе представить, на все! Каково же мне было, несчастной! Он немилосердно подлипал ко мне, говорил мне комплименты самые сладкие, самые пошлые, каких даже не говорят и в романах, жаловался на свое одиночество, рассказывал разные подробности своей биографии, как будто все это могло меня интересовать. Я была просто как на иголках весь этот вечер и возблагодарила судьбу, когда он кончился. Старичок проводил меня до подъезда, посадил в карету и просил позволения приехать на другой день к нам. Я, как водится, отвечала «очень рада». Была ли я в самом деле рада, об этом вы можете судить сами. Не стану докучать вам подробностями о том, что было со мной после бала, о тех вопросах, которыми осыпали меня мои благодетели, о тех похвалах, которые они расточали плешивому старичку (носившему, к довершению всех его прелестей, фамилию господина Подошвина), и в особенности его многочисленным каменным домам во всех частях города. Благодетель мой выражался, что это человек с практической головой, не мечтатель, что он умел приобресть на службе и что его семейство, если только у него будет семейство, не умрет с голода. Благодетельница дополнила эту мысль, распространившись о том, как приятно быть женой подобного человека, какие наслаждения он может доставлять жене своей, н проч. Результаты всего этого угадать не трудно. Старичок сдержал свое слово. На другое утро он осчастливил нас своим посещением и через две недели предложил мне руку и сердце…

— Которые вам приказано было принять…

— Но которые я не приняла.

— Как?

— Да так же. Я отказала ему наотрез и дала себе слово противиться до последней крайности. Одна физиономия его была уже для меня отвратительна… но еще отвратительнее его способность приобретать… Никто и не подозревал, что мне удалось подслушать на бале разговор каких-то двух молодых людей об этом господине. Этот-то разговор всего более побудил меня к отказу. Если б не это обстоятельство, то, может быть, я бы сделалась госпожой Подошвиной. Иметь мужем старика, конечно, не весело, но, по необходимости, что ж делать… Иметь же подобного человека мужем… О! я согласилась бы скорей умереть или, что еще хуже, остаться старой девой… как и остаюсь…

— Вы?.. старая дева?.. Да вам на вид восемнадцать лет.

— Мне двадцать первый год.

— Какой же вы подслушали разговор?

— А вот какой:

— Ты знаешь этого старика? — говорил, указывая на господина Подошвина, один черненький мужчина, в палевых перчатках и плотно обстриженный, стоявшему рядом с ним офицеру.

— Нет, — отвечал он.

— Посмотри, как он подлипает к этой бедной девочке. Она такая миленькая (это их слова), так робеет… сколько невинности на лице ее! Головой поручусь, что она попадет к нему в лапы, потому что он страшно богат, а она, говорят, ничего не имеет.

— Ну, что ж? — отвечал офицер. — Попадет, так ему же хуже. Надувать его будет.

— А если она неспособна надувать мужа. Если она считает это преступлением… Если, наконец, она еще неопытна, молода, он ее запугает, загонит бедняжку, и…

— Что у тебя за мысли! — перебил офицер. — Он, может быть, отличнейший человек… ты везде романы видишь. Вы все, господа, такие фантазеры!

— Я не виноват, что действительность похожа на сказку. Господин этот вовсе не отличнейший, как ты выразился, он известен за человека, замучившего двух жен своей скупостью и ревностью, — это раз. Во-вторых, он взятками нажил себе состояние, наконец, господин Подошвин отрекся от векселя, данного им одному разорившемуся негоцианту, который недавно умер, оставив после себя, в бедности, большое семейство… Оно протестовало вексель, и господин Подошвин объявил, что подпись подложная…

— Ну что ж?.. Может быть, она и действительно не его.

— Покойник известен был всем и каждому за честного человека, и еще притом оказал господину Подошвину значительные услуги, за которые он бы должен был помочь его семейству.

Офицер махнул рукой и отошел в сторону, разговор прекратился. С меня было довольно. Вы поймете теперь, почему у меня достало твердости отказать господину Подошвину.

— И я радуюсь за вас.

— Погодите радоваться. Выслушайте до конца. С того самого дня, как я отказала старику, благодетели мои перестают быть моими благодетелями.

— Таким образом, в стотысячный раз подтверждается истина этой фразы: on ne fait souvent du bien que pour pouvoir impunêment faire du mal, — произнес почти бессознательно молодой человек, не ожидая, что его поймут.

— Это сказал Ларошфуко.

— А, вы знаете его?

— Как же… я тоже кое-что читала… немного, правда, и без разбора, все, что могла достать. На десять книг плохих попадалось две-три хороших.

— Ларошфуко вы к каким относите?

— К очень хорошим. Правда, он видел людей немножко в мрачном цвете, хорошая сторона их как-то ускользала от него. Да это ничего. В жизни это полезно. Поменьше доверчивости — поменьше будет обманутых.

— О! да вы сами ударились в скептицизм.

— Не совсем, как видите, если доверяюсь вам с первой встречи. И хотела бы, да не могу… я женщина, а женщин чувства всегда увлекают наперекор рассудку. Я продолжаю.

Меня начали преследовать, гнать. Мне каждую минуту попрекали, что я ем чужой хлеб, добытый тяжелым трудом, что я неблагодарна и не умею ценить благодеяний. Сначала хотели взять ласками, потом перешли к притеснениям. К первым я была чувствительна и чуть не поколебалась, но вторые уничтожили во мне всякую борьбу, и я положила не сдаваться. Между тем семейство моего благодетеля увеличилось еще двумя членами: у него родился сын и поселилась сестра его, приехавшая из Калуги, где она жила у кого-то в компаньонках. Это приращение требовало новых издержек. Положение моего благодетеля становилось все затруднительнее и затруднительнее. У него чаще стала разливаться желчь. Но как жена его не позволяла ему распространять своего гнева ни на нее, ни на маленьких чад ее и как старая дева, овладевшая совершенно характером своего брата, беспрестанно поджигала его на меня, которую она за что-то невзлюбила, то я и платилась одна за все. Если мой благодетель чувствовал потребность излить на кого-нибудь свое негодование, то непременно придирался ко мне, изобретал мне какую-нибудь вину и осыпал меня бранью и попреками. Семейство присоединялось к нему и хором накидывалось на меня, говоря, что я имела случай быть им всем полезною, да не захотела, и что они этого век не забудут. В самом деле, как я узнала после, старичок предлагал моему благодетелю какое-то очень выгодное место и брался уплатить все долги его, если только я соглашусь называться госпожой Подошвиной. Долго терпела я его, но, наконец, мера терпения моего переполнилась, и я стала думать о выходе из этого грустного положения. Семейные сцены, ежедневно повторявшиеся, расстраивали, возмущали меня. Я после них была как в лихорадке. Признаюсь, на меня находили минуты, когда я даже раскаивалась, что не вышла за старика: я не могла представить себе пытки мучительнее, невыносимее той, которой я подвергалась каждый день аккуратно. Порой мне приходило на мысль наняться куда-нибудь в магазин или поступить в няньки… Но кто бы взял меня? Меня не приучали к работе, меня воспитали в праздности, нежили, берегли. Из меня заботились сделать невесту, умеющую хорошо танцевать и бессмысленно лепетать по-французски. Я ни к чему не годилась, да и благодетели мои не отпустили бы меня из дома. Гордость их восстала бы против этого. Я решительно начинала отчаиваться… Но дайте мне отдохнуть. Здесь начинается новый период моей жизни… в котором решена была вся моя будущность.

Незнакомка замолчала. Она облокотилась на стол и подперла ладонью лицо. Глаза ее были устремлены в пустой угол комнаты; грудь тяжело дышала.

Она была видимо встревожена.

Молодой человек тоже молчал и не переставал смотреть на нее. Черты ее казались ему в эту минуту невыразимо-прекрасными: они были в каком-то страстном одушевлении.

Вдруг из залы послышались звуки оркестра.

— Слышите ли? антракт кончился, — сказала незнакомка, подымая глаза. — Продолжать ли мне?..

— Если только эти воспоминания не слишком тягостны для вас, — отвечал молодой человек, — то, ради бога, продолжайте. Я готов вас слушать хоть до утра… да и притом, я пришел сюда вовсе не для музыки. Но я хотел предложить вам вина: оно может придать вам силы.

— И развязать язык более, чем насколько нужно.

— О! не думайте, чтоб у меня была эта цель! Я даже готов возвратить вам назад ваше обещание… услуга моя так ничтожна…

— Нет, нет. Я сама рада, что хоть кому-нибудь могу высказаться… На душе накопилось так много, так много… Я буду продолжать: велите в самом деле подать немного вина.

Когда принесли шампанское, она налила себе стакан и, отпивая из него по глотку, продолжала.

IV

Продолжение истории незнакомки

— Однажды я возвращалась домой из Гостиного Двора, куда меня посылали за покупками. Когда я вышла из дома, погода была прекрасная: ни одного облачка не было видно на небе; но потом бог знает откуда набежали тучи, и не успела я дойти до Исакиевского моста (мы жили в Четвертой Линии), как пошел ужасный дождь; я была одета очень легко, на ногах у меня были прюнелевые ботинки…

— Но скажите, пожалуйста, как вас отпустили одну?

— С тех пор, как я отказала старику, меня перестали и лелеять. Обо мне никто не заботился; если я уходила куда-нибудь, никто не спрашивал, куда и зачем я иду.

— Я понимаю их тактику… ваши мнимые благодетели были низкие люди!

— Бог им судья… но слушайте дальше. При переходе через Большой проспект я встретила молодого человека, черноволосого, с усами, в пальто. Увидев меня, он остановился. Я переходила с большой осторожностью, придерживая свой марселиновый капот, который ужасно боялась загрязнить, и выказав таким образом свою ногу. Молодой человек взглянул на мои мокрые ботинки и в каком-то насильном порыве воскликнул: «В такую грязь без галош! Как это можно!» В голосе его было слышно непритворное участие. Я сначала покраснела и невольно улыбнулась, но потом опомнилась тотчас, нахмурила брови, боясь, чтоб молодой человек не истолковал себе дурно этой улыбки и не счел себя вправе завести со мной разговор. Но, видно, все-таки моя физиономия приняла не такое строгое выражение, чтоб могла уничтожить со стороны незнакомца всякое покушение преследовать меня, или я ему так понравилась, что он не в состоянии был отстать от меня, не узнав сначала, где я живу, — как бы то ни было, но только, повернув в улицу, я услышала за собой мужские шаги и не переставала слышать их вплоть до самого дома. Заговорить со мной, однако ж, незнакомец не решался. По возвращении домой я переоделась и села к окну. Мне казалось, что он непременно будет ходить мимо взад и вперед. В самом деле, он прошелся несколько раз, так что я принуждена была отойти от окна. С этого времени он постоянно, каждый день, гулял мимо наших окон и, наконец, решился написать мне письмо, которое передал через дворника моей горничной. Письмо было написано горячо, искренно. Как я ни была неопытна в делах подобного рода, однако ж понимала, что притворство и лицемерие не могут так выражаться. На первое письмо его я не отвечала…

В эту минуту слушатель незнакомки улыбнулся.

— Что вы смеетесь? — спросила она.

— Я? Ничего… так… я тоже припомнил одну историю.

— Которая была с вами?

— Да… и в которой большую роль играют записки… Искренности их не всегда можно верить…

— Дайте мне слово рассказать потом эту историю.

— Пожалуй. Но продолжайте свою; мы на самом интересном месте.

— Да… так я говорю, что первая записка его осталась без ответа. Мне хотелось немножко помучить моего влюбленного, по свойственному всем женщинам кокетству. Наконец, третья записка дышала таким глубоким отчаянием, что я решительно не могла больше молчать. У меня очень доброе сердце, и мне больно, когда за меня кто-нибудь страдает…

— Если б все женщины поступали так! — заметил молодой человек, стараясь скрыть улыбку, слегка подернувшую его губы.

— Есть женщины до того жестокие и надменные, что они не удостоивают взором человека, умирающего от любви к ним, хотя и знают его страдания… я не принадлежу к ним; если я не могу разделять любовь человека, то найду в своем сердце хоть какое-нибудь утешительное слово для него. Иногда одно слово, сказанное любимой женщиной, одно простое слово дружбы может если не исцелить совершенно, то по крайней мере сильно облегчить страдание, но это все в скобках — я продолжаю рассказ.

В третьем письме у меня просили свидания. «Видеть вас, говорить с вами — вот единственное счастье, которого я добиваюсь», — писали мне.

— Ну, да. Это обыкновенно так пишут.

— Может быть, но только все-таки я утверждаю, что в письме было много искренности.

— Вы хотите оправдаться в том, что решились на свидание. К чему это? Вы поступили как девушка с сердцем…

— Скажите, как девушка, у которой сердце берет верх над головой.

— Верьте мне, что это свойство превосходное… Что касается до меня лично, то всякая женщина, поступающая иначе, не возбуждает во мне симпатии. Терпеть не могу женщин без энтузиазма, без увлечения, у которых сердце здесь (он показал на голову). Ведь вы любили его?

— И да и нет. Я сама не могла дать себе отчета… Все это было для меня так ново. Как бы то ни было, но я согласилась на свидание и обещалась на другой день, в сумерки, прийти в Александровский парк, к условленному месту. Нужно вам сказать, что в это время притеснения моих благодетелей дошли до последней крайности: меня бранили с утра до вечера, на каждом шагу извлекали средства, чтоб нанесть мне оскорбления, чтоб намекнуть мне, что я в доме лишняя, что я не стою, чтоб меня кормили даром. Я плакала по целым часам, уходя в свою однооконную каморку. Судите же, как отрадно мне было встретить человека, говорившего мне совершенно противное, уверявшего меня, что я достойна любви, что все окружающие не умеют меня ценить…

— Вот вы и опять оправдываетесь…

— Нет… я только рассказываю дело как оно было. Итак, я пошла на свидание. Этого свидания я никогда не забуду. Как билось, как замирало мое сердце! Голова моя кружилась, ноги подкашивались, мне казалось, что я не дойду до назначенного места… Наконец он встретил меня и подал руку. Мы долго гуляли. Он говорил много, говорил увлекательно, с жаром. Он расспрашивал меня о моем житье-бытье — и я рассказала ему все с ребяческой откровенностью. Выслушав внимательно, он стал уговаривать меня, чтоб я оставила своих родственников, чтоб переехала от них на другую квартиру, предлагал мне свои услуги. Он сказал, что готов пожертвовать для меня всем, чем может, если я согласна принадлежать ему, что у него есть процесс, который он надеется выиграть, и тогда непременно женится на мне, но с родней моей никакого дела иметь не хочет. Я слушала его с любопытством, верила всему, что он говорил, но согласиться на его предложение не чувствовала в себе довольно решимости. Мне было как-то страшно, и притом я как-то все считала неблагодарностью бросить моих родственников, не сказав им ни слова. Это свидание кончилось ничем, так же как и второе, последовавшее за первым через несколько дней. Наконец, свидания наши становились все чаще и чаще. В те дни, когда мы не виделись, он писал ко мне, и все письма его клонились к тому, чтоб уговорить меня на побег. Он истощал весь запас своей логики и своего красноречия, чтоб убедить меня, что я ничем не одолжена моим благодетелям, что покинуть их не будет ни грешно, ни стыдно и что их притеснения уже давным-давно избавили меня от обязанности им повиноваться. Мне в первый раз приходилось слушать такие речи — и они вскружили мне голову. После многих просьб и увещаний я, наконец, согласилась бежать из дома. Однажды ночью я завязала в маленький узелок несколько необходимых вещей и, когда все спали, вышла на улицу. Дворник посмотрел на меня с некоторым удивлением, но целковый, сунутый ему в руку, тотчас рассеял это удивление, и калитка родного жилища навсегда захлопнулась за мной. Я была свободна — я думала так, по крайней мере… Вы увидите после, что свобода эта была только мнимая и что другие цепи, не менее тягостные, готовила мне судьба.

Я не назову вам того, кто вызвался быть моим покровителем: вам нет нужды знать его имя. Но вы видели…

— Как… этот господин с черными усами, преследовавший нас?..

— Это он. Я нашла готовую, изящно убранную, хотя и не большую квартиру. Все было к моим услугам, чего бы я ни пожелала. Исполнять каждую прихоть мою считали святою обязанностью. Меня окружили заботами, ласками; я написала к домашним моим письмо, в котором говорила, что не могла оставаться у них долее, что я решилась следовать за тем, кого избрало мое сердце, что я прошу у них прощения…

— В том, что они довели вас до побега?.. Потому что обходись они с вами иначе, вы бы еще долго колебались, не так ли?

— Может быть, смотря по тому, до какой степени дошла бы моя любовь. Я чувствовала, что начинала любить сильно… Они отвечали мне бранью: упрекали, обвиняли в черной неблагодарности, которою я будто бы заплатила за их добро. Я показала этот ответ ему, он с негодованием разорвал его и сказал, что никогда нога моя не будет в их доме. Некоторое время я чувствовала себя счастливою, видела, что меня любили, и привязалась сама. Обращение его со мной так резко противоречило обращению моих родственников, он был со мной так нежен, предупредителен, заботился о моем образовании, нанял мне учительницу музыки, читал мне вслух разные книги и толковал мне то, чего я не понимала в них. Он добрый, хороший человек, думала, он один любит меня, понимает. Я буду ему век благодарна и никогда не расстанусь с ним. Я привязывалась к нему все более и более, пока не узнала короче, что это был за характер…