В стране контрастов (Шелгунова) — ДО

ОГЛАВЛЕНІЕ.

ГЛАВА I. Найденышъ. Перевязочный пунктъ. — Садъ. — Ребенокъ. — Взятіе Ургута. — Иллюминація лагеря

ГЛАВА II. Передовой пунктъ. Погребеніе убитыхъ. — Сарты. — Переходъ на передовой пунктъ. — Казарма. — Арба

ГЛАВА III. Коля Сартовъ уѣзжаетъ. Смерть доктора. — Старикъ кальянщикъ. — Бирюзовая серьга. — Больной солдатъ. — Грабежъ и убійство. — Коля въ Ташкентѣ и Вѣрномъ

ГЛАВА IV. Тоска по родинѣ. Коля въ гимназіи. — Разговоры съ сартомъ. — Разсказъ о рабствѣ. — Освобожденіе рабовъ русскими

ГЛАВА V. Отъѣздъ. Рѣшеніе поѣхать. — Покупка коня. — Землетрясеніе. — Возвращеніе вѣрнаго коня. — Отъѣздъ

ГЛАВА VI. Историческій очеркъ. Иранская Бактрія. — Александръ Македонскій. — Туркестанъ. — Тимуръ. — Угощеніе при Тимурѣ. — Русскія завоеванія

ГЛАВА VII. Озеро и горы. Описаніе Иссыкъ-Куля. — Географическое положеніе его. — Исчезновеніе лошадей. — Бѣгунъ въ роли гувернера. — Рыбацкая хижина. — Кудлашка. — Заговоръ негодяевъ. — Бѣгство. — Ледники. — Переходъ черезъ горы

ГЛАВА VIII. Зима. Исторія водъ Туркестана. — Долина Ферганы. — Андижанъ. — Наманганъ. — Кокандъ

ГЛАВА IX. Алай и Памиръ. Онъ. — Алай. — Киргизское кочевье. — Переходъ черезъ Памиръ

ГЛАВА X. Самаркандъ. Медрессе. — Постройки. — Баня. — Сакля узбека. — Ташкентъ. — Билля

ГЛАВА XI. Балхашъ и Кизилъ-Кумъ. — Камыши. — Лужа. — Киргизы. — Кибитка. — Оспа, — Жажда. — Мертвый городъ. — Спасеніе

ГЛАВА XII. Казарма и охота. Разговоръ съ солдатами. — Дмитричъ. — Тигръ и Тамырка. — Секундантъ. — Тигръ убитъ

ГЛАВА XIII. Ниточка. Разсказъ о тигрѣ. — Фельдшеръ. — Зарявшанъ. — Посѣвъ риса. — Курганъ. — Шелководство

ГЛАВА XIV. Озеро Курчунъ-Ата и Бухара. Грязи. — Бухара. — Процессія дервишей. — Пески

ГЛАВА XV. Мервъ. Нагайка. — Кудлашка и Воронъ. — Аму-Дарья. — Переправа. — Песчаная буря. — Исторія Мерва. — Коля находитъ фельдшера и узнаетъ мѣсто своего рожденія. — Болѣзнь Кудлашки

ГЛАВА XVI. Ургутъ. Туркмены. — Ущелье. — Городъ. — Текинцы

ГЛАВА XVII. Клубокъ. Разсказъ Коли. — Кубъ, — Распространеніе извѣстій. — Обманъ. — Братъ. — Родной аулъ. — Отецъ. — Свадьба. — Игры

ГЛАВА I. Найденышъ.

Лѣтомъ, 12 мая, 1868 года стоялъ чудный день. На крышѣ высокой сакли виднѣлись расписные значки, а на полу сакли на разостланномъ коврѣ лежалъ раненый въ голову русскій офицеръ и слегка стоналъ. Небольшого роста добродушный докторъ, Николай Петровичъ Сапожковъ, сдѣлалъ перевязку сначала ему, а потомъ занялся и другими ранеными; фельдшеръ помогалъ ему.

— Ухъ, какъ жарко! — проговорилъ онъ, протирая очки.

— Вы бы отдохнули немного, Николай Петровичъ, фельдшеръ пока поработаетъ за васъ, — сказалъ кто-то изъ офицеровъ линейнаго батальона. — Тутъ славный тѣнистый садъ.

Николай Петровичъ направился къ двери и вышелъ въ садъ, или во дворъ, полъ котораго былъ вымощенъ плитою. Посреди двора въ бѣломъ мраморномъ бассейнѣ, прозрачная, какъ стекло, вода, такъ и манила къ себѣ. Маленькій дворикъ былъ окруженъ роскошнымъ виноградникомъ, прикрѣпленнымъ къ деревяннымъ подставкамъ. Одинъ уголъ дворика выходилъ въ тѣнистый садъ, куда и направился Николай Петровичъ.

Очевидно, что сакля эта была поспѣшно брошена ея обитателями, потому что, заглянувъ въ дверь кухни, Николай Петровичъ увидалъ тамъ нарѣзанное кусками мясо, только что приготовленное для жаренья.

Войдя въ садъ, докторъ съ наслажденіемъ осмотрѣлся. Роскошныя фруктовыя деревья давали такую тѣнь, что даже знойное солнце Туркестана не могло проникнуть ее, и не успѣвшая еще потерять свою яркость трава мѣстами представляла роскошный коверъ яркихъ цвѣтовъ.

— Что за прелесть! — невольно воскликнулъ докторъ и хотѣлъ уже опуститься на землю, какъ услыхалъ гдѣ-то въ другомъ концѣ жалобный дѣтскій плачъ и стонъ,

Докторъ тотчасъ же пошелъ на дѣтскій голосъ.

Въ дальнемъ концѣ сада, около каменной стѣны, выходившей на улицу, онъ увидалъ что-то пестрое. При его приближеніи пестрый халатъ или балахонъ хотѣлъ привстать и бѣжать, но не могъ. На лицѣ лежавшаго ребенка докторъ прочелъ невыразимый ужасъ. Должно-быть, страхъ былъ дѣйствительно великъ, потому что ребенокъ поблѣднѣлъ и безъ чувствъ опрокинулся навзничь.

Докторъ подошелъ къ протекавшему черезъ садъ арыку и, зачерпнувъ бѣлой военной фуражкой воды, облилъ лицо и грудь ребенка. Передъ Николаемъ Петровичемъ лежалъ прелестный черномазый мальчикъ лѣтъ пяти. Коротенькій носикъ его былъ слегка приплюснутъ, но это нисколько не портило его. Когда, придя въ чувство, онъ открылъ глаза, то совсѣмъ очаровалъ доктора. Николаю Петровичу тотчасъ же пришла въ голову его Марья Ивановна, которая такъ любила красивыхъ дѣтей. А кудрявый мальчикъ, лежавшій передъ нимъ, дѣйствительно, былъ красивъ.

— Гдѣ болитъ? — спросилъ докторъ у мальчика.

— Нога, — отвѣчалъ ребенокъ.

Осмотрѣть ногу было нетрудно, потому что на мальчикѣ, кромѣ халата, никакой одежды не было, да и халатъ-то былъ не дѣтскій, а женскій, ярко пестрый, слегка накинутый на ребенка. Нога оказалась сломанной. Докторъ говорилъ немного на туземномъ нарѣчіи, и потому продолжалъ разговоръ.

— Откуда ты упалъ?

— Татка бросилъ черезъ заборъ.

Николай Петровичъ взялъ мальчика на руки и понесъ въ саклю.

— Вотъ моя военная добыча, — сказалъ онъ, положивъ голаго ребенка на коверъ.

Перевязки было немного, потому что взятіе города Ургута совершилось очень счастливо для русскихъ.

Послѣ занятія Самарканда прошла цѣлая недѣля, и со всѣхъ окрестныхъ мѣстечекъ являлись ежедневныя депутаціи къ генералъ-губернатору и привозили ему большіе круглые мѣдные подносы съ лепешками, изюмомъ, сушенымъ урюкомъ и разными мѣстными сластями. Только одинъ изъ городковъ, повидимому, не желалъ признавать русской власти, это былъ Ургутъ, который лежалъ верстахъ въ сорока отъ Самарканда, въ глухомъ живописномъ ущельѣ. Старшины Ургута надѣялись, что ущелье спасетъ ихъ отъ какого угодно войска, и усомъ не вели даже и тогда, когда отрядъ русскихъ появился верстахъ въ шести отъ города и, вставъ лагеремъ, развелъ огни изъ кровель второпяхъ покинутыхъ саклей.

Къ правителю города пришлось послать депутата, такъ какъ русскіе вовсе не желали кровопролитія и надѣялись рѣшить вопросъ о сдачѣ города мирнымъ путемъ, но правитель положительно отказался пріѣхать для переговоровъ въ русскій лагерь, который вскорѣ оказался окруженнымъ непріятельскимъ отрядомъ. Наши солдаты выступили, и по линіи пронеслась команда: «Становись!»

Вдругъ изъ-за ближайшаго пригорка показался бѣлый дымокъ, и нѣсколько пуль съ визгомъ пронеслось надъ выстроившимися колоннами. Вслѣдъ за этимъ отчетливо послышалась команда:, Картечь — первая!"Со свистомъ разсѣкая воздухъ, шурша врѣзалась картечь въ непріятельскую конницу. За первымъ залпомъ послышался второй, и вся окрестность застонала отъ топота убѣгавшихъ лошадей и заунывнаго гигиканья. Фронтъ передъ русскими очистился, и ургутцы, какъ черти, носились только кругомъ нашего отряда. Русскіе тремя колоннами двинулись къ ближайшимъ садамъ, вотъ ужъ перебрались черезъ кремнистую рѣчку, уже близко сѣрыя стѣнки, за которыми забѣгали сотни пестрыхъ головъ. Немного не доходя Садовъ, пущено было нѣсколько картечныхъ выстрѣловъ. Съ страшнымъ крикомъ отхлынули нестройныя массы и, неловко прыгая въ своихъ тяжелыхъ халатахъ черезъ стѣнки, очищали переднюю линію ограды. Въ эту самую минуту наши крикнули: «Ура!» и бѣгомъ бросились за отступающими. Все скрылось и перемѣшалось въ массахъ земли. Отдѣльные выстрѣлы, недружные урывчатые крики «ура!» вопли «уръ!» «уръ!» (бей! бей!) и мусульманская ругань — все слилось въ какой-то дикій хаосъ звуковъ, и только отчетливый огонь нашихъ винтовокъ да рѣзкіе, дребезжащіе звуки сигнальныхъ рожковъ, подвигаясь все далѣе впередъ и впередъ, указывали приблизительно направленія, по которымъ шли штурмующія роты.

Русскіе стрѣлки, какъ шли цѣпью, такъ и ворвались въ сады, разбившись по случайнымъ кучкамъ. Сомкнутыя же роты шли по узкимъ улицамъ, заваленнымъ баррикадами изъ свѣженарубленнаго лѣса.

Одна изъ ротъ сжалась въ тѣсномъ проходѣ между двухъ высокихъ стѣнъ подъ нависшими густыми вѣтвями фруктовыхъ деревьевъ. Вдругъ раздался говоръ: «Майоръ убитъ! майора ранили!» Дѣйствительно, майоръ былъ раненъ, но Николай Петровичъ поспѣшно перевязалъ ему рану тутъ же, на улицѣ, и майоръ сѣлъ на коня.

Замявшаяся на минуту рота снова бросилась впередъ. Одинъ полувзводъ, поднявшись съ помощью товарищей -на стѣну, перелѣзъ въ садъ, изъ котораго больше всего безпокоили солдатъ обороняющіеся; за стѣнкою закипѣла горячая схватка. Ургутцы приняли нашихъ въ батаки: это оружіе допотопное, но, тѣмъ не менѣе, страшное; оно состоитъ изъ чугунной съ острыми шипами шишки, насаженной на длинное, гибкое древко. Нѣсколько нашихъ солдатъ, зарвавшихся слишкомъ впередъ, были со всѣхъ сторонъ окружены густой толпой сартовъ. Стрѣлки, прижавшись къ саклѣ, отбивались, штыками, такъ какъ не имѣли времени зарядить ружья. Почти у всѣхъ нашихъ солдатъ были разбиты головы, и липкая кровь текла по лицамъ и слѣпила глаза защищавшимся. Но съ улицы было уже замѣчено критическое положеніе русскихъ солдатъ, и человѣкъ двадцать товарищей вразсыпную: бѣжали къ нимъ на помощь. Впереди всѣхъ,: прыгая черезъ заборы и срубленныя деревья, безъ шапки, несся молодой офицеръ и ринулся съ разбѣга въ густую толпу сартовъ. Онъ разметалъ ближайшихъ и уже почти пробился къ стрѣлкамъ, какъ вдругъ тяжелый батакъ опустился ему на голову. Въ эту минуту загремѣли выстрѣлы и началась бойня. Въ нѣсколько минутъ всюду по саду застонали сарты. Русскіе солдаты при видѣ нашихъ израненныхъ стрѣлковъ вышли изъ себя.

«Когда солдаты дошли до предмѣстья и ворвались въ самый городъ, защитники бросились бѣжать, и по плоскимъ саклямъ виднѣлись только развѣвающіеся пестрые халаты. Надъ городомъ носился дикій стонъ и отчаянные вопли, и защитники впопыхахъ забыли даже запереть ворота въ цитадель, куда русскіе безпрепятственно и вошли.

Тамъ-то Николай Петровичъ и нашелъ своего голаго сартенка. Вскорѣ отряду приказано было выходить изъ города, гдѣ опасно было оставаться на ночь. Не успѣли еще наступить сумерки, какъ послѣдніе солдаты выбрались изъ Ургута и пришли въ лагерь.

Докторъ продолжалъ дѣлать перевязки. Маленькаго сартенка онъ положилъ къ себѣ въ палатку и, войдя послѣ перевязки къ себѣ, засталъ его неспящимъ. Ребенокъ глядѣлъ во всѣ глаза и жалобно проговорилъ:

— Хочу къ таткѣ.

— А мама у тебя есть? — спросилъ докторъ.

— Аллахъ взялъ, — съ серьезностью взрослаго отвѣчалъ мальчикъ.

— А отецъ?

— Бѣлая рубашка ударила въ лобъ, и пошла кровь, — отвѣчалъ мальчикъ.

— И онъ упалъ?

— Нѣтъ, онъ меня завернулъ въ халатъ и бросилъ.

— А какъ тебя зовутъ?

— Ляля.

— Ну, что за Ляля, будь ты лучше Коля.

— Коля, — повторилъ мальчикъ и сталъ внимательно смотрѣть въ отверстіе палатки.

Солдаты принесли изъ города вмѣстѣ съ массою различныхъ вещей очень много сальныхъ свѣчей и уставили ихъ цѣлыми рядами передъ палатками, такъ что иллюминація вышла хоть куда.

Долго-долго смотрѣлъ новый Коля на огоньки и, вѣроятно, они ему очень нравились, потому что онъ такъ улыбаясь и заснулъ.

Какъ родного сына, бережно перевезъ Николай Петровичъ Колю Сартова, какъ онъ его назвалъ, въ Самаркандъ и тамъ положилъ въ госпиталь.

Онъ въ тотъ же день написалъ своей Марьѣ Ивановнѣ, жившей въ Ташкентѣ, какого миленькаго пріемнаго сына нашелъ въ саду сакли, и составлялъ цѣлые планы, какъ они будутъ его растить и воспитывать.

ГЛАВА II. Передовой пунктъ.

Коля лежалъ въ госпиталѣ и думалъ о послѣднемъ днѣ, проведенномъ имъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ горѣло столько свѣчей и гдѣ на другой день, когда его перенесли на какую-то телѣгу, онъ видѣлъ, какъ бѣлыя рубахи вырѣзали дернъ, снимали его, потомъ начинали рыть яму, потомъ бросали въ яму запачканныя въ крови бѣлыя рубашки, съ такими страшными лицами, потомъ сыпали землю и закладывали опять дерномъ. Колѣ сказали, что это хоронятъ мертвыхъ, и онъ очень дивился, что русскіе хоронили не такъ, какъ хоронили его маму. Русскіе поступали такъ потому, что имъ прежде всего надо было скрыть отъ туземцевъ мѣсто погребенія, и потому они отвозили далеко оставшуюся землю, а иначе, найдя могилу, сарты непремѣнно разрыли бы ее и отрѣзали бы головы, чтобы свезти въ Бухару, гдѣ за голову русскаго имъ бы дали, по крайней мѣрѣ, по халату.

Въ то время, когда Колю положили съ сломанной ногой, госпиталь помѣщался во дворцѣ бухарскаго хана. Дворецъ этотъ назывался Котъ-тамъ. Когда раненые стали привозиться со всѣхъ пунктовъ, то мѣста въ зданіи не хватило, и Колю перенесли въ кибитку, поставленную на дворикѣ, вымощенномъ плитами.

Маленькаго Колю всѣ звали сартомъ, хотя никто не зналъ его родителей, а звали его сартомъ потому, что большая часть осѣдлыхъ жителей Туркестана называется сартами. Кочующіе народы съ презрѣніемъ смотрятъ на сарта, а между тѣмъ это народъ очень способный, и живущіе въ настоящее время русскіе въ Туркестанѣ очень любятъ и очень цѣнятъ сартовъ.

Дома сартовъ раздѣляются на двѣ половины, каждая съ отдѣльнымъ дворомъ. На одномъ дворѣ женщины заняты своими домашними работами, и защищены отъ нескромныхъ взоровъ, такъ какъ женъ своихъ сарты никому не показываютъ, а на другомъ дворѣ ставятъ арбы, телѣги, лошадей, и мужчины развлекаются одни.

Одѣваются сарты въ длинную коленкоровую или полотняную рубашку, въ короткіе широкіе панталоны, тоже изъ коленкора или холста, и сверху надѣваютъ халатъ. Богатые сарты надѣваютъ нѣсколько халатовъ одинъ на другой и подвязываютъ ихъ длиннымъ полотнянымъ бинтомъ. Верхній же халатъ не подвязываютъ, а завязываютъ на груди шнурками. Грудь у сартовъ всегда бываетъ открыта, и обуви они не признаютъ, кромѣ кожаныхъ вышитыхъ чулокъ.

Говорятъ, что сарты любятъ лгать. Можетъ быть, это и такъ.

Сарты такъ часто, терпѣли отъ различныхъ покорителей своихъ, что поневолѣ пріучились лгать.

Маленькій Коля, лежа въ госпиталѣ среди русскихъ, солдатъ, очень скоро выучился понимать, что говорятъ бѣлыя рубашки, и когда черезъ шесть недѣль Николай Петровичъ разбинтовалъ его ногу, онъ уже очень порядочно объяснялся по-русски.

Коля не ходилъ больше голымъ, а денщикъ каждый день одѣвалъ его въ бѣлую рубашку и бѣлые панталоны. Жизнь въ казармахъ, которыя были устроены въ мечетяхъ, такъ однообразна и скучна, что маленькій сартъ служилъ забавою батальону, и всѣ съ нимъ играли и занимались.

Добрый Николай Петровичъ былъ отправленъ въ началѣ марта на передовой пунктъ вмѣстѣ съ посланнымъ туда отрядомъ. Долго шелъ отрядъ по отвратительной липкой грязи, и до передового пункта оставался только одинъ переходъ.

Рано утромъ двинулся отрядъ дошагивать послѣднюю станцію. Мелкій и частый дождикъ осыпалъ солдатъ, шлепавшихъ по жидкой глинѣ. Передъ подъемомъ на гору раздалась команда:

— Зарядить ружья.

Зазвенѣли шомполы. Пули забивались особенно тщательно, такъ какъ тутъ можно было нечаянно натолкнуться на непріятеля. По той самой дорогѣ, по которой шелъ теперь отрядъ, наканунѣ туркмены сдѣлали нападеніе на русскихъ.

Зарядивъ ружья, батальонъ тронулся. Дорога повертывала въ узкую долину, посреди которой бѣжала маленькая быстрая бурливая рѣчка. Она вилась то вправо, то влѣво, какъ звѣрекъ, убѣгавшій отъ преслѣдованій, и потому солдатамъ постоянно приходилось переходить ее въ бродъ. Хотя липкой глины теперь стало и меньше, но зато приходилось чаще итти по водѣ, да и дождь пошелъ сильнѣе, и вмѣстѣ съ дождемъ повалили хлопья снѣгу. Солдаты, однакоже, точно не замѣчали ни вѣтра ни непогоды, потому что каждую минуту ждали засады и шли, постоянно озираясь и сторожась. Вотъ дошли, наконецъ, и до рокового мѣста, гдѣ наканунѣ было сдѣлано нападеніе и гдѣ нѣсколько человѣкъ отбивалось отъ цѣлой сотни. На дорогѣ валялась нагайка и бѣлѣли среди грязи бумажки отъ разстрѣлянныхъ патроновъ. Всѣ оживились, каждому хотѣлось самому непремѣнно видѣть бумажки, взглянуть на историческое мѣсто.

Много часовъ шагали солдаты по камню, глаза перестали упорно смотрѣть на вершины горъ. Сѣрыя шинели становились все тяжелѣе и тяжелѣе, намокнувъ отъ дождя. Шаровары давно промокли на колѣняхъ, а въ сапогахъ хлипала вода, попавшая за голенища во время перехода черезъ рѣчку. Впереди ѣхала карета, запряженная тройкою лошадей, въ ней везли раненаго наканунѣ офицера и, другого больного. На козлахъ сидѣлъ офицеръ, не имѣвшій лошади. Всѣ остальные офицеры ѣхали верхами, прикрывая лицо отъ бившаго снѣга и дождя. За каретой ѣхала телѣга съ нѣсколькими ранеными наканунѣ солдатами, и сзади ковыляла раненая лошадь.

Солдаты уже перестали выбирать сухія мѣста, а шли цѣликомъ — все равно вездѣ вод;а. О привалѣ не могло быть и рѣчи. Наконецъ долина понемногу стала расширяться. Вдоль рѣчки стали попадаться лужайки, болотники, и показался выходъ изъ горъ.

Теперь засады бояться уже было нечего, но зато грязь сильно задерживала ноги.

— Ну, вотъ и укрѣпленіе! — крикнулъ кто-то, когда до мѣста оставалось еще добрыхъ версты двѣ.

Передъ отрядомъ, сзади котораго ѣхалъ Николай Петровичъ, закутанный въ башлыкъ, открылась теперь широкая долина, съ возвышеніемъ въ концѣ ея. Все было уныло и пусто кругомъ. Укрѣпленіе походило на курганъ, на верху котораго виднѣлись не то сакли, не то разрушенныя стѣны. Внизу у подножія кургана полумѣсяцемъ расположились низенькіе, приплюснутые домики, гдѣ жило все русское населеніе передового пункта. Кругомъ все точно вымерло или бѣжало.

Оно, впрочемъ, такъ и было: кругомъ все вымерло и бѣжало отъ недавно бывшей тутъ войны.

Въ непріятную погоду и въ хорошихъ новыхъ мѣстахъ пріѣзжему кажется какъ-то скучно, а голая мѣстность передового пункта показалась ужасной.

Около кургана всѣ люди попрятались по своимъ норамъ, и даже теперь извѣстіе о прибытіи новаго батальона и новыхъ товарищей не заставило солдатъ выглянуть изъ своихъ теплыхъ угловъ.

— Господа, сюда пожалуйте! — раздался въ это время густой басъ справа.

Офицеры оглянулись. На порогѣ одной маленькой хатки стоялъ капитанъ и махалъ рукой.

— Милости просимъ. Идите сюда отдохнуть и закусить.

Офицеры и докторъ гурьбой двинулись въ гостепріимную хату и, пройдя что-то похожее на кухню, вошли въ помѣщеніе хозяина.

Нужно быть очень неизбалованнымъ, чтобы жить въ такомъ помѣщеніи. Въ низенькой, небольшой комнатѣ въ маленькихъ окнахъ, вмѣсто стеколъ, была вставлена просаленная бумага. Помѣщеніе это походило скорѣе на амбаръ, чѣмъ на комнату. Посреди потолка на веревкахъ держалась большая кошма, а подъ этой кошмой на табуреткахъ и на обрубкахъ сидѣли офицеры, собравшіеся по поводу прибытія новыхъ товарищей. Въ комнатѣ было холодно и сыро, а съ потолка всюду капала грязная вода, вслѣдствіе чего на полу смѣшалась густая грязь и мѣстами стояли небольшія, глубокія лужи. На складной кровати была поставлена тарелка, въ которую звонко шлепали грязныя капли.

На грубо сколоченномъ столѣ рядомъ съ чернильницей и книгами стояла сковорода съ жареной говядиной и коробка съ сардинками.

Нечего и говорить, съ какимъ наслажденіемъ промокшіе и прозябшіе офицеры сняли свои башлыки и пальто и принялись за закуску и горячій чай.

— Однако у васъ тутъ помѣщеніе не очень роскошное, — замѣтилъ докторъ.

— Что же? помѣщеніе хоть куда! — отозвался хозяинъ. — А вотъ полковникъ-то изловчился отлично и поставилъ среди комнаты палатку.

— А вы когда уходите? — спросилъ одинъ изъ пріѣхавшихъ офицеровъ хозяина.

— Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Завтра, благо вы пришли намъ на смѣну. Еще скажите спасибо, что мы вамъ хоть такое-то помѣщеніе приготовили… А то здѣсь было поле.

— Вы и строили все это?

— А какъ же? Мы. Мы и кирпичи дѣлали, только кирпичи-то наши дождя не выдерживаютъ.

Доктору не сидѣлось на мѣстѣ.

— Куда вы, докторъ? — спросилъ капитанъ.

— Пойду посмотрѣть, какъ помѣстились мои паціенты, — отвѣчалъ онъ.

Никто не задерживалъ доктора.

Солдатики, придя на мѣсто, не сейчасъ избавились отъ дождя: имъ пришлось ждать, построясь развернутымъ фронтомъ.

Наконецъ ихъ повели къ низенькой двери казармъ. Густымъ туманомъ обдало ихъ изъ этихъ дверей, и вслѣдъ, затѣмъ они попали въ страшную темноту. Въ первый моментъ глазъ видѣлъ только какія-то свѣтлыя четырехугольныя пятна сквозь дымку застилавшаго всѣ казармы тумана.

Нужно, было простоять нѣсколько времени, чтобы приглядѣться къ этой темнотѣ. Лишь мало-по-малу начинали солдаты разбирать, куда они попали. Низенькое длинное зданіе, съ темными земляными стѣнами и крошечными окнами, заклеенными сѣрой печатной и даже синей сахарной бумагой, были биткомъ набиты народомъ. Потолокъ казармы, подпертый посреди шестами, былъ сдѣланъ изъ вѣтвей деревьевъ, засыпанныхъ землей. Кругомъ стѣнъ были понадѣланы нары и самодѣльныя кровати. Съ потолка торчали разные сучья и вѣточки и служили вѣшалками для солдатскаго имущества. На полу казармъ была такая грязь, что ноги такъ и разъѣзжались. Надъ своими кроватями солдаты растянули разные куски холста, платки и скатерти, чтобы прикрыться отъ капавшаго дождя. Почти всѣ обитатели казармы сидѣли или лежали на постеляхъ.

— Ну, казарма, нечего сказать! — проговорилъ кто-то изъ вновь прибывшихъ.

— Все же лучше, чѣмъ стоять-то на дворѣ, — тотчасъ же послышался отвѣтъ.

— Гдѣ же намъ расположиться? — опять спросилъ кто-то.

— А гдѣ придется, тамъ и ладно, — снова послышалось въ отвѣтъ.

Промокшіе солдаты постояли, постояли, да и начали пробираться по стѣнкамъ. Они поставили ружья, махнувъ руками, стряхнули грязь съ пальцевъ, промокшими насквозь рукавами шинелей обтерли себѣ лица и продолжали стоять., не снимая шинелей, отъ мокроты торчавшихъ какъ кожаныя.

— Чего стоите? присядьте, — проговорилъ кое-кто изъ обитателей казармъ.

Гости присѣли на края постелей. Разговоръ начался съ разспросовъ, кто изъ какой губерніи.

Наконецъ солдатамъ принесли водки. Не торопясь подходили мокрыя фигуры къ ведру, поставленному на нарахъ, черпали жестяной кружкой свою порцію, выпивали ее и отходили въ сторону.

— Съ этого не согрѣешься, когда на тебѣ сухой нитки нѣтъ, — замѣтилъ кто-то.

Все-таки послѣ водки всѣмъ какъ-то стало повеселѣе. Пришельцы стряхнули съ себя лишнюю воду, высмотрѣли себѣ свободныя мѣстечки, кое-что поразвѣсили и стали заводить знакомства.

Такъ прошелъ вечеръ, и появившійся дежурный пригласилъ итти за ужиномъ. Хозяева отправились съ чашками и пригласили съ собой гостей. Черезъ нѣсколько минутъ всѣ сидѣли кучками, рѣзали хлѣбъ, а прибывшіе доставали изъ обшлаговъ и голенищъ крѣпкія деревянныя ложки.

Прибывшіе разсказывали, какъ скверно было имъ итти по дождю.

— Еще намъ-то что, все же до мѣста дошли, — замѣтилъ кто-то изъ нихъ, — а вотъ съ обозомъ-то теперь такъ бьются. Имъ-то хуже нашего.

Сейчасъ послѣ ужина солдаты стали укладываться спать, что было далеко не легко, такъ какъ всѣмъ приходилось потѣсниться.

Обозу, дѣйствительно, было хуже, чѣмъ солдатамъ. До самой ночи бились съ нимъ и лошади и люди. Солдаты вязли въ грязи, стараясь плечами поддержать вязнувшія въ топь арбы. Когда стало ^ совсѣмъ темно, рѣшено было переночевать.

Отпрягли киргизы своихъ лошадей и опустили задніе концы арбяныхъ площадокъ на землю. Высоко поднялись неподвижныя оглобли арбъ и образовали своими площадками нѣчто въ родѣ косыхъ навѣсовъ, съ боковъ которыхъ приходились рѣдкія, тонкія спицы саженныхъ колесъ.

Арба — это единственная колесная повозка, имѣющаяся во всемъ Туркестанѣ, гдѣ есть осѣдлое населеніе. Она состоитъ изъ толстой деревянной оси, длиною около 4½ аршинъ, на концахъ которой надѣты два саженныя колеса. На ось ставится платформа, сдѣланная изъ двухъ длинныхъ брусьевъ, задняя часть которыхъ переплетается тальникомъ, а суживающаяся передняя служитъ оглоблями. Колесо съ 16 спицами становится не прямо, а вкось, такъ что ходъ арбы шире, чѣмъ разстояніе между верхними частями колесъ, вслѣдствіе этого арба не валка и удобна по сквернымъ дорогамъ. Извозчикъ садится верхомъ на впряженную лошадь и ноги кладетъ на оглобли. Когда нагруженная тяжестью арба поднимается въ гору, то платформа очень перетягиваетъ назадъ, и возница въ такихъ случаяхъ становится на оглобли и уравновѣшиваетъ тяжесть.

Офицеръ, шедшій съ обозомъ, подлѣзъ подъ одну изъ арбъ и легъ, закрывшись со всѣхъ сторонъ, а солдаты частью ходили кругомъ, какъ караульные, а частью стояли, прислонившись спиною къ чему-нибудь изъ обоза, потому что прилечь было некуда, такъ какъ жидкая грязь стояла вершка на два, на три, а то и больше. Долго тянулась эта мучительная, тяжелая ночь. Наконецъ на востокѣ, по черному, какъ черное сукно, небу, показалась сѣроватая полоса, и обозные встрепенулись.

— Вставайте, ваше благородіе! — говорили обрадовавшіеся свѣту солдаты. — Вставайте, брезжитъ.

Все зашевелилось, и черезъ полчаса по пустому унылому мѣсту снова послышалось:

— Да ну, подпирай, ребята! Айда! Айда.

Ребята подпирали и чуть что везли не на себѣ. Наконецъ и эта мука кончилась, и обозъ доѣхалъ до передового пункта, гдѣ собирался уже народъ къ выходу. Весенніе дожди шли еще цѣлую недѣлю, переставая иногда часа на три, на четыре, а солдаты все жили въ своихъ душныхъ казармахъ, выбѣгая только въ промежуткахъ бѣлье помыть.

— Что, ребята, плохое тутъ житье? — спрашивалъ иногда Николай Петровичъ, проходя по казармѣ.

— Плохое, — ваше высокоблагородіе, — отвѣчали ему.

— Крѣпитесь, скоро пройдетъ. Только не хворайте у меня, а то бѣда.

Но ребята крѣпились, и дождались солнечныхъ дней. Все кругомъ зазеленѣло, все оживилось. Грязь скорехонько высохла, казармы цѣлыми днями стояли настежь, постели, одежда и все высохло!

ГЛАВА III. Коля Сартовъ уѣзжаетъ.

Кругомъ передового форта стало такъ хорошо, что теперь-то бы и пользоваться жизнью, а на дѣлѣ-то вышло не такъ. У двухъ солдатиковъ заболѣла голова, и на другой день ихъ привели въ госпиталь, а тамъ, смотришь, и пятерыхъ привели, и начали, наши солдатики переѣзжать изъ казармы-то въ госпиталь.

Долго крѣпился Николай Петровичъ, но и его разъ утромъ денщикъ засталъ въ бреду.

Что дѣлать? Положили его въ отдѣльную хату, и сталъ его лѣчить фельдшеръ Кованько.

— Плохо дѣло, плохо! — говорилъ его пріятель капитанъ, постоянно навѣщавшій его.

И, дѣйствительно, плохо было дѣло Николая Петровича, постоянно бредившаго женой и сартенкомъ.

— Иванъ Семеновичъ, — проговорилъ онъ однажды, очнувшись при приходѣ капитана, — плохъ я, слабъ, могу не встать. Пожалуйста, пошли Колю… сарта… что я принялъ… къ женѣ въ Ташкентъ… непремѣнно…

Черезъ недѣлю товарищи опускали тѣло доктора, котораго всѣ такъ любили, въ могилу.

Воля его была въ точности исполнена.

Прислонясь къ самой горѣ, стояла крошечная избушка или, лучше сказать, мазанка, сдѣланная изъ глины, перемѣшанной съ мякиной. Въ единственной комнаткѣ этой мазанки было полторы сажени длины и сажень ширины, но стѣны, потолокъ и полъ были тщательно вымазаны гли, ной. Посреди одной изъ стѣнъ, выходившей на большую дорогу, было оставлено квадратное отверстіе, служившее и выходомъ, и окномъ, и дымовой трубой. Въ ненастную погоду отверстіе это завѣшивалось кошмою. Въ Самой серединѣ комнаты, на полу была вырыта ямка, и въ ней. постоянно тлѣли горячіе уголья. Зимою обитатели мазанки грѣлись около этихъ угольевъ, а лѣтомъ они нужны были для хозяйской торговли. По стѣнамъ на вбитыхъ деревянныхъ колышкахъ висѣли хозяйскія одежды, а въ углу на полу лежала старая кошма (или войлокъ), покрытая двумя ватными ситцевыми одѣялами, и въ самомъ углу торчала маленькая грязная подушка въ видѣ цилиндра. Этимъ и ограничивалась воя внутренняя обстановка мазанки, въ переднемъ углу которой стояло два мѣшка: одинъ съ табакомъ, а другой съ рисомъ.

Въ этой землянкѣ спокойно жилось восьмидесятилѣтнему старику и. веселой внучкѣ его, дѣвочкѣ лѣтъ шести, по имени Тилля. У Тилли былъ другъ — маленькая мохнатая, кривоногая шафка, ни на минуту не покидавшая свою черномазую, черноволосую госпожу.

Передъ входомъ въ мазанку, на чисто разметенной площадкѣ былъ разостланъ коврикъ, и стоялъ длинный всегда готовый кальянъ. Кальянъ — это трубка, длинный мягкій чубукъ которой проходитъ черезъ сосудъ съ холодной водой. Кальянъ былъ единственнымъ доходомъ стараго дѣда. Всѣ проѣзжающіе и прохожіе по бухарской дорогѣ непремѣнно останавливались и затягивались раза два-три крѣпкимъ табакомъ. За такое удовольствіе платилось всего только по одной чеки, то-есть по одной четверти нашей копейки, а старикъ съ внучкой и шафкой безбѣдно жили на эти чеки.

Бухарская дорога постоянно оживлена. Вотъ старикъ, заслышалъ звонъ колокольчиковъ и торопливо набиваетъ и приготовляетъ свой кальянъ. Это идетъ караванъ изъ Бухары въ Ташкентъ, и погонщики, конечно, остановятся, чтобы затянуться. Арбы высоко нагружены, и всѣ арбенщики, т.-е. извозчики, непремѣнно забѣгутъ къ старику. Тутъ же проходятъ и караваны съ верблюдами, тутъ же идутъ богомольцы изъ Бухары въ Самаркандъ поклониться праху Тимура, погребеннаго въ Самаркандѣ. У всѣхъ богомольцевъ за плечами котомки и за поясами страшно затасканныхъ и изорванныхъ халатовъ болтаются разныя дорожныя мелочи и непремѣнно маленькія выдолбленныя тыквы съ нюхательнымъ табакомъ, который они ежеминутно закладываютъ себѣ за щеку. Богомольцы опираются на короткія палки, выточенныя узорами или раскрашенныя яркими красками, съ желѣзными наконечниками.

Дѣдушка иногда ѣздитъ въ сосѣднюю деревню за табакомъ и провизіей, и тогда вся торговля и хозяйство остаются на попеченіи маленькой Тилли и ея друга шафки. Тилля была дѣвочка. красивая, она ходила обыкновенно въ красной кумачной рубашкѣ, съ заплетенными въ нѣсколько косичекъ черными волосами, а на шеѣ носила нитку бусъ и маленькую бирюзовую сережку въ правой ноздрѣ. Дѣдушка же носилъ только бѣлую длинную рубашку, и неподвижно, какъ статуя, сидѣлъ у входа въ свое жилище и собиралъ чеки въ висѣвшій у него у пояса красный вышитый кошелекъ.

Вдали показались всадники, и Тилля, сидѣвшая на крышѣ и оттуда со смѣхомъ посылавшая свою шафку за быстро прятавшимися въ норы сусликами, закричала дѣдушкѣ:

— Это джигиты! У нихъ кони всѣ въ мылѣ.

Передовой джигитъ, съ винтовкой за спиной, былъ въ кольчугѣ.

— Эй, старикъ, — закричалъ онъ, — русскіе идутъ! Убирайся, пока цѣлъ.

— Куда я пойду? Зачѣмъ? — печально отвѣтилъ старикъ. — Не съѣдятъ они меня.

— Ну, какъ знаешь, — проговорилъ кто-то изъ отъѣхавшихъ уже джигитовъ, — а то садись, мы довеземъ и тебя и дѣвочку.

Старикъ махнулъ рукой, и джигиты, или сторожевой пикетъ бухарскихъ войскъ, скрылись.

Прошло часа два. Дѣвочка, услыхавъ, что русскіе идутъ, пріутихла и спустилась внизъ къ дѣдушкѣ.

— Никто какъ Богъ! — шепталъ старикъ. — Вѣдь и русскіе тоже люди. Шли и къ Самарканду, да ничего не сдѣлали. А теперь что…

Со стороны Самарканда показалась точка пыли, и вотъ точка эта росла, росла и старикъ началъ различать уже бѣлыя рубашки и сверкавшіе на солнцѣ штыки. Солдаты шли вразсыпную, а офицеры ѣхали на лошадяхъ верхомъ. Поравнявшись съ землянкой, солдатики стали забѣгать покурить, и нѣкоторые платили, а другіе и такъ — на даровщинку. Старикъ угрюмо молчалъ, а дѣвочка пряталась за его спину. Послѣ войска потянулся и обозъ и остановился лошадей попоить. Погонщики всѣ безъ исключенія остановились покурить.

Вдругъ къ Тилли подбѣжалъ мальчикъ въ бѣлой рубашкѣ и бѣлыхъ штанишкахъ. Мальчикъ былъ смуглый; но не грязный, хотя и босой.

Тилля тотчасъ же вышла изъ-за спины дѣда. Мальчикъ осмотрѣлъ помѣщеніе и пригласилъ дѣвочку пойти съ собой.

— Коля, смотри, не забѣги куда-нибудь, — крикнулъ ему фельдшеръ.

— Нѣтъ, нѣтъ, мы посидимъ только на крышѣ, — отвѣчалъ знакомый нашъ Коля, взбираясь на крышу.

Шафка между тѣмъ знакомилась съ батальонными собаками, никогда не отстававшими отъ своихъ солдатъ.

Коля и Тилля тотчасъ же узнали другъ у друга, какъ ихъ зовутъ, и стали разговаривать, какъ старые знакомые.

— Бѣдный, такъ тебя русскіе увели, — говорила Тилля.

— Я не бѣдный, мнѣ хорошо. Мнѣ очень весело. И играю и учусь. Я азбуку знаю.

— Азбуку? Что это?

— А то, что учатъ въ медрессе, Только я знаю азбуку русскую, а потомъ, сказалъ дядя, меня будутъ учить и нашей азбукѣ. Я теперь знаю, что руками ѣсть нехорошо, не надо.

— А чѣмъ же? — съ удивленіемъ опросила дѣвочка.

— Ложкой. Солдаты ѣдятъ деревянной ложкой, а у моего дяди ложка блеститъ, и есть вилка.

Коля разсказывалъ дѣвочкѣ, что онъ не спитъ болѣе на полу, и вообще внушилъ ей необыкновенное къ себѣ почтеніе.

— Зачѣмъ носишь кольцо въ носу, это нехорошо, — продолжалъ онъ, и дѣвочка такъ сконфузилась, что тотчасъ же разстегнула серьгу и, снявъ ее, замяла въ кулачкѣ. — Это нехорошо, это мѣшаетъ сморкаться…

— Нѣтъ, — проговорила Тилля.

— Какъ нѣтъ, да. Ты сморкаешься рукой, и это нехорошо; а я сморкаюсь въ платокъ, — и Коля, вытащивъ его изъ кармана, показалъ, какъ онъ теперь сморкался.

Коля цѣлый годъ прожилъ у русскихъ и, конечно, настолько цивилизовался, что могъ учить маленькую дикарку.

— Коля, — крикнулъ фельдшеръ, собирайся, простись.

— Ну, прощай, Тилля, помни меня. Дай мнѣ что-нибудь на память, а я тебѣ подарю вотъ это колечко.

Коля снялъ съ руки маленькое мѣдное съ зеленымъ камешкомъ колечко, а Тилля протянула ему свой грязный кулачокъ и разжала его у него на ладони, куда упала бирюзовая сережка. Коля же надѣлъ ей перстенекъ на палецъ.

— Руки вымой, грязныя! — поучительнымъ тономъ проговорилъ онъ и побѣжалъ къ обозу.

Грязная маленькая Тилля печально смотрѣла вслѣдъ за уѣхавшимъ обозомъ, и, только когдг| всѣ далеко уѣхали, она тихо сошла къ дѣдушкѣ.

Старикъ съ удовольствіемъ пересчитывалъ полученныя имъ деньги, между которыми были и серебряныя монеты.

— Ну вотъ, — обратился онъ къ подошедшей дѣвочкѣ, — русскіе и прошли, а ничего дурного намъ не сдѣлали, а платили-то намъ лучше нашихъ.

Солнце уже начало спускаться, когда старикъ замѣтилъ по дорогѣ пѣшехода, это плелся отсталый русскій солдатъ. У него въ рукахъ было только ружье, сумку же и шинель онъ бросилъ гдѣ-то дорогой.

Солдатъ, подойдя къ землянкѣ, выронилъ ружье и самъ молча опустился на землю.

Старикъ не спрашивалъ, что нужно несчастному. Онъ налилъ въ чашку воды и поднесъ ее солдату, который всю ее выпилъ до дна и, проговоривъ что-то, опустился и заснулъ, какъ убитый.

— Боленъ, — сказалъ старикъ и сѣлъ ѣсть горячій пилавъ.

Тилля помнила, что Коля руками больше: не ѣстъ, но не хотѣла сказать это дѣдушкѣ.

Поужинавъ, обитатели землянки хотѣли уже ложиться спать, какъ вдругъ до слуха старика что-то донеслось.