Цыган (Джеймс) — ДО

Цыганъ.

РОМАНЪ Д. П. Р. ДЖЕМСА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА I.

Въ эпоху всемірной исторіи, когда часы, съеживаясь мало-по-малу изъ почтеннаго объема рѣпы въ тщедушную пластинку полкроны, достигли переходной формы сливы, — когда четвероногія предпочитались пару и паруса были необходимы для судовъ, — когда Чатамъ и Блакстонъ выступали въ сенатѣ и судѣ, а Гольдсмитъ, Джонсонъ, Бурке, Куперъ, Реймольдсъ, Робертсонъ, Юмъ и Смоллетъ только-что начали пролагать широкую дорогу наукъ и искусствъ, — въ этотъ темный періодъ времени случились въ графствѣ, котораго мы не назовемъ, событія, составляющія предметъ нашего разсказа.

Читатель ожидаетъ можетъ быть точнѣйшаго опредѣленія мѣста и времени, чтобы узнать, о комъ идетъ рѣчь. Но подобная откровенность тутъ не у мѣста, во-первыхъ потому, что это исторія чисто семейная, мало зависящая отъ мѣстности, а во-вторыхъ потому, что когда тождество дѣйствующихъ въ разсказѣ лицъ съ дѣйствительно жившими сомнительно, авторъ можетъ обращаться съ ними вольнѣе, нежели когда оно ясно и опредѣлено. Пословица говоритъ конечно: «бросьте въ толпу колпаки, всякій признаетъ своимъ тотъ, который придется ему по головѣ»; однако же никому не хочется видѣть свое имя написаннымъ на дурацкомъ колпакѣ и перейти съ этимъ аттрибутомъ въ исторію, для назиданія потомковъ.

Итакъ, однажды вечеромъ, ранней осенью, въ описанную нами эпоху, два всадника ѣхали по дорогѣ, окруженной ландшафтомъ, отъ котораго не хочется глазъ отвести, т. е. ландшафтомъ чисто англійскимъ. Характеръ англійской мѣстности, несмотря на тысячи своихъ видоизмѣненій, отличенъ отъ всѣхъ прочихъ. Виды на всемъ протяженіи Англіи разнообразнѣе и живописнѣе, нежели гдѣ бы то ни было на земномъ шарѣ, но всѣ отмѣчены чѣмъ-то особеннымъ, англійскимъ. Это не повтореніе, не однообразіе, но общая гармонія; горы и долины, поля и лѣса, группы хижинъ на берегу чистаго ручья, и города, оживляющіе вокругъ себя цѣлую область, — все покрыто какимъ-то свѣжимъ англиканизмомъ; это тоже самое, что особенный характеръ въ великомъ композиторѣ, отражающійся во всѣхъ его твореніяхъ, отъ реквіема до легкой аріи; этотъ англиканизмъ придаетъ всѣмъ предметамъ какое-то единство, и каждой мѣстности индивидуальный смыслъ.

Всадники ѣхали по обширному лѣсу, и можно бы подумать, что лѣсъ, по самой натурѣ своей, ничѣмъ не можетъ отличаться отъ лѣсовъ другихъ странъ; но стоило только взглянуть вокругъ, чтобы въ ту же минуту узнать, въ какой части свѣта растутъ эти деревья. Песчаная, ровная, чистая и прямая дорога сбѣгала по отлогому скату холма, на цѣлую милю разстилаясь передъ глазами. Почва, покрытая лѣсомъ, слегка возвышалась по обѣ стороны; но возвышеніе это начиналось не ближе, какъ шаговъ за сто отъ дороги, такъ-что среди лѣса пролегала широкая открытая полоса, подернутая мелкою травою, и только кое-гдѣ прерываемая то ямою, то старымъ дубомъ, выступившимъ впередъ и раздвинувшимъ надъ ней свои вѣтви. Вправѣ журчала рѣченка, прорывшая себѣ глубокое русло въ травѣ и пробиравшаяся къ большой рѣкѣ въ долинѣ мили 38 двѣ оттуда; влѣво взоръ могъ свободно блуждать среди высокихъ, отдѣльныхъ стволовъ и слѣдить то за неподвижнымъ оленемъ, то за ланью, легко и граціозно, какъ дама на паркетѣ, несущеюся по росистой зелени, пока не терялась наконецъ въ зеленой чащѣ дикопереплетенныхъ вѣтвей и листьевъ.

Подъ рѣдкими дубами, за опушкѣ лѣса, вдоль закраинъ песчаныхъ ямъ, виднѣлось съ поддюжины грязныхъ сѣрыхъ кусковъ полотна величиною не больше салфетки, натянутыхъ на палкахъ и подставкахъ разнаго рода: они служили жилищами для пяти или шести семействъ дикаго, смуглаго племени, существованіе и исторія котораго принадлежатъ къ числу самыхъ странныхъ явленій, окружающихъ насъ во вседневной жизни и при всемъ томъ мало побуждающихъ насъ къ изслѣдованію. У входа въ два или три изъ этихъ шалашей сидѣло нѣсколько цыганокъ въ соломенныхъ шляпахъ, красныхъ плащахъ и шолковыхъ платкахъ; на сухихъ морщинистыхъ лицахъ вѣдьмоподобныхъ старухъ виднѣлись ясные слѣды многолѣтнихъ странствованій и жизни, полной приключеній; зато на другихъ горѣлъ жаркій румянецъ здоровья и молодости, и черные глаза ихъ, не омраченные ни горемъ, ни недугомъ, сверкали какъ самоцвѣтные камни: то были представительницы красивой націи, давно утратившей свое могущество, — націи, отъ которой остались только обломки, какъ отъ корабля, разбитаго бурею временъ.

Въ одномъ мѣстѣ, среди бѣлѣющей золы и перьевъ, незаконно ощипанныхъ съ пѣтуховъ и каплуновъ, кипѣлъ на огнѣ котелъ. Вокругъ старухи, предсѣдательствовавшей за котломъ, лежало въ спокойныхъ позахъ нѣсколько цыганъ, закутанныхъ большею частью въ такіе широкіе кафтаны, что нельзя было не предположить одного изъ двухъ: или что они сшиты для другихъ, или что настоящіе владѣльцы ихъ съежились. Вокругъ этой группы рѣзвились и играли полунагія дѣти — подростающее поколѣніе будущихъ бродягъ и негодяевъ.

Все это: лѣсъ, дорога, ручей и цыганскій таборъ, было облито пурпурными лучами заходящаго солнца. Длинныя тѣни разстилались по землѣ до самой подошвы холма. Тамъ, гдѣ мѣстность, слегка возвышаясь на половинѣ ската, давала больше простора свѣту, ѣхали, какъ уже сказано, два всадника, появленіе которыхъ тотчасъ обратило на себя вниманіе цыганъ. Въ послѣднее время, и въ особенности въ этой странѣ, начали строже присматривать за бродягами, и естественнымъ слѣдствіемъ этого было то, что цыгане и нищіе видѣли почти въ каждому человѣкѣ своего врага.

Зоркіе цыгане мигомъ смекнули, что имъ нечего бояться проѣзжихъ, въ которыхъ не было ничего похожаго на бальи или констебля. Одинъ изъ нихъ, былъ юноша лѣтъ двадцати шести, красивый лицомъ, стройный, смуглый и блѣдный. Замѣчательно хороши была глаза его; губы и подбородокъ очерчены изящно; онъ правилъ лошадью ловко и искусно, и во всей наружности его выражалось какое-то достоинство. Товарищъ его былъ старше, выше ростомъ и крѣпче сложеніемъ. Ему было года тридцать два или три; росту онъ былъ шести футовъ, и рѣдко можно было встрѣтить наружность, въ которой бы такъ ясно выражалась сила и не было ничего грубаго. Онъ ѣхалъ на темногнѣдомъ конѣ и сидѣлъ въ сѣдлѣ, какъ-будто провелъ на немъ полжизни. Глядя издали, съ какимъ спокойствіемъ и ловкостью — признаками силы и навыка, съѣзжалъ онъ съ пригорка, можно было подумать, что и лицо у него рѣдкой красоты. Но ожиданіе это исчезало при его приближеніи, и статный молодецъ являлся обладателемъ одного изъ самыхъ безобразныхъ лицъ.

Благодаря Дженнеру и прививанью коровьей оспы, мы, англичане, отличаемся теперь красотою не хуже другихъ жителей Европы; но въ эпоху нашего разсказа оспопрививанье было еще неизвѣстно, и каковъ бы ни былъ собою нашъ всадникъ въ молодости, оспа разрушила на лицѣ его всѣ слѣды красоты, исключая глазъ, пощаженныхъ болѣзнью какъ-будто только затѣмъ, чтобы онъ не сдѣлался вполнѣ ужаснымъ. Сверкающій взглядъ его былъ истинно прекрасенъ, но походилъ на красоту Пальмиры, окруженную дикою степью. Лицо его выражало, впрочемъ, доброту, и это искупало многое; съ перваго взгляда вы невольно чувствовали, что передъ вами человѣкъ прямой и честный; но при всемъ томъ, пораженные его безобразіемъ, вы невольно думали: «какъ жаль!»

Оба всадника были въ платьѣ военнаго покроя. Въ то время не считалось неприличнымъ являться въ мундирѣ своего полка, но, несмотря на то, всадники, сколько можно было разсмотрѣть, были одѣты просто въ синіе сюртуки, опоясанные алыми шарфами, и обуты въ ботфорты. При нихъ пистолеты въ мѣховыхъ кубурахъ и шпаги; такъ ѣздили въ то время самые мирные путешественники, и, несмотря на то, что всадники ваши ѣхали безъ прислуги и очевидно принадлежали къ классу людей, всегда служившему цѣлью для нападеній либераловъ, въ наружности ихъ было что-то опасное, и едва ли кто рѣшился бы напасть на нихъ безъ крайней нужды.

Цыгане, не трогаясь съ мѣста, слѣдили за проѣзжими изъ подлобья, притворяясь, что почти ихъ не замѣчаютъ; а ребятишки пустились бѣжать рядомъ съ лошадьми, кувыркаясь какъ обезьяны и прося подаянія; наконецъ дѣвушка лѣтъ пятнадцати или шестнадцати, не слушаясь строгихъ словъ старухи, предсѣдательствовавшей за котломъ, выбѣжала на дорогу и предложила путникамъ погадать.

Къ хиромантіи всадники остались равнодушны, но дали ей по блестящей серебряной монетѣ, бывшей во время оно сикспенсомъ; потомъ поѣхали дальше и заговорили о цыганахъ, о странной исторіи и жалкой участи ихъ, сожалѣя, что ни одно правительство не позаботилось дать имъ постоянныя жилища и значеніе среди сыновъ честной промышленности.

— Попытка была бы, вѣроятно, безуспѣшна, отвѣчалъ младшій изъ путешественниковъ: — и, кромѣ того, это лишило бы искусство мелкаго мошенничества его адептовъ, когда даже въ высшемъ обществѣ у васъ есть столько дилетантовъ по этой части.

— Нѣтъ, отвѣчалъ другой: — общество не такъ дурно. Между моими знакомыми, слава-Богу, мало воровъ и обманщиковъ.

— Въ-самомъ-дѣлѣ? возразилъ его спутникъ. — А подумайте, любезный полковникъ, сколько изъ вашихъ друзей готовы, изъ-за самой пустяшной награды, отнять у васъ то, что для васъ всего дороже? Многіе ли не захотятъ отнять при случаѣ вѣрность вашей жены или любовницы? многіе ли посовѣстятся приписать себѣ чужія заслуги? многіе ли не рѣшатся, побуждаемы духомъ партіи и политическихъ мнѣній, лишить васъ заслуженной славы и честнаго имени? Боже мой! Эти цыгане рыцари честности въ сравненіи съ большою частью вашихъ почтенныхъ друзой и сослуживцевъ.

Спутникъ его промолчалъ съ минуту; только горько-веселая улыбка была отвѣтомъ на эту выходку. Потомъ онъ сказалъ:

— Я думалъ, де Во, что, возвратясь въ Англію, вы забудете свою мизантропію.

— О, разумѣется, отвѣчалъ Эдвардъ весело: — это только такъ, минутная вспышка. Вы сами вѣроятно замѣтили, какъ радуется мое сердце при видѣ родины и при близкомъ свиданіи съ людьми мнѣ милыми, хотя Богъ знаетъ, — прибавилъ онъ грустно, — отвѣтятъ ли на любовь мою такою же горячею любовью. Воображеніе замѣняетъ мнѣ, впрочемъ, зрительную трубу принца Али: отсюда вижу, какъ сидятъ онѣ за обычною работой и весело улыбаются въ ожиданіи моего появленія.

Товарищъ его вздохнулъ; но такъ-какъ онъ не изъяснилъ своего вздоха, то мы приглашаемъ читателя войти съ нами въ святилище его сердца; тамъ увидимъ мы, какое божество произвело загадочный звукъ, и жрецъ будетъ въ состояніи изъяснить его истинное значеніе. Оставляя неудачную метафору, скажемъ просто, что картина домашняго крова, любви и веселой встрѣчи друзей пробудила въ груди полковника Маннерса что-то въ родѣ зависти. Впрочемъ, то не была собственно зависть, потому-что сонмъ добрыхъ духовъ ежедневно очищалъ всѣ уголки въ сердцѣ полковника Маннерса отъ малѣйшихъ зародышей зависти, ненависти или злобы; то было собственно сожалѣніе о томъ, что несмотря на множество такъ называемыхъ друзей, несмотря на цѣлый млечный путь знакомыхъ, онъ, пользуясь всеобщимъ уваженіемъ, и сознавая, что пользуется имъ по праву, не зналъ на цѣлой землѣ ни одного уголка, гдѣ встрѣтили бы его послѣ битвы, труда и опасностей любящее сердце, открытыя объятія, веселыя привѣтствія и сверкающіе радостью глаза. Онъ чувствовалъ, что ему всюду чего-то недостаетъ, что въ магической цѣпи его жизненныхъ отношеній нѣтъ одного звѣна, и вздохнулъ, не изъ зависти, но съ горя. Отчасти это зависѣло отъ обстоятельствъ, бывшихъ внѣ его власти. Оставшись сиротою въ самой ранней молодости, онъ не зналъ ни отцовскаго крова, ни груди матери; ни братья, ни сестры не сопутствовали ему на пути жизни; у него были только дальніе родственники; о немъ заботились во время его дѣтства и юношества, какъ о послѣдней отрасли стариннаго рода; онъ не зналъ тѣсныхъ связей родства, оплетающихъ и согрѣвающихъ насъ въ нѣдрахъ многочисленнаго семейства.

Въ этомъ отношеніи одиночество его было невольное; но что онъ не обзавелся своимъ домомъ и не вступилъ въ союзъ столько же тѣсный, какъ и тотъ, въ которомъ отказала ему судьба, это зависѣло отъ его воли, или, лучше сказать, прихоти, причуды, проистекавшей прямо изъ его натуры, хотя и не ладившей, по-видимому, съ другими его свойствами.

Эта причуда (ее нельзя назвать капризомъ) тѣсно связана съ исторіею его жизни; она была плодомъ прошедшихъ событій, которыя мы здѣсь изложимъ. Къ сожалѣнію, я долженъ разрушить всѣ предположенія, возникшія, можетъ статься, въ воображеніи читателя при словѣ «прошедшая исторія жизни полковника Маннерса». Онъ не испыталъ несчастія въ любви, не потерялъ предмета своей страсти во время пожара или переправы черезъ рѣку, или инымъ изъ несчастныхъ случаевъ, употребляемыхъ обыкновенно съ подобною цѣлью. Нѣтъ, онъ не имѣлъ причины оплакивать жестокость или потерю любимой женщины, потому-что до самой минуты знакомства съ читателемъ никогда не былъ влюбленъ.

Дѣло въ томъ, что съ-молоду полковникъ Маннерсъ былъ удивительно хорошъ собой, и прозорливые друзья увѣряли его, что этотъ даръ есть его лучшее достояніе въ настоящемъ и блистательнѣйшая надежда въ будущемъ. Маннерсъ былъ отъ природы вовсе не тщеславенъ; но, видя, что большая часть окружающихъ его людей удивлялись красотѣ его лица гораздо больше, нежели красотѣ души, и любили его за гармонію внѣшнихъ формъ больше, нежели за хорошія качества сердца, онъ убѣдился, что какого уваженія ни заслуживали бы умственныя способности, любовь пробуждается только красотою, и это убѣжденіе сдѣлалось существенною частью сѣти идей, которая, по мнѣнію многихъ, составляетъ самую душу, а по-моему только внутреннее украшеніе души. Двадцати лѣтъ отъ роду Маннерсъ заболѣлъ вдругъ оспою. Нѣсколько времени ему не позволяли смотрѣться въ зеркало, и врачи увѣряли его, что на лицѣ его не останется разительныхъ слѣдовъ болѣзни; но когда наконецъ онъ взглянулъ въ зеркало, то увидѣлъ передъ собою лицо совершенно ему незнакомое. Родные между тѣмъ, заботясь о собственной безопасности, не посѣщали его; и когда онъ, выдержавши долгій карантинъ въ деревнѣ, явился съ визитомъ къ одной кузинѣ, блиставшей нѣкогда за карточными столами при Георгѣ I, старуха поклонилась ему какъ чужому, а потомъ, узнавши, что это Маннерсъ, воскликнула: «Боже мой, Чарльзъ, какъ ты страшенъ!»

Маннерсъ и самъ дошелъ до этого убѣжденія; природная скромность и разочарованіе пробудили въ немъ увѣренность, что онъ никогда, ни при какихъ обстоятельствахъ, не можетъ быть любимъ женщиной. Онъ покорился судьбѣ и рѣшился не думать и не искать того, чѣмъ не суждено было ему наслаждаться. Сначала, по естественному въ человѣческой натурѣ стремленію, онъ бросился въ крайность; оставя женскую любовь совершенно въ сторонѣ, онъ подумалъ, что и дружба мужчинъ будетъ охлаждена его измѣнившеюся наружностью, и что онъ всегда будетъ предметомъ сожалѣнія, граничащаго съ презрѣніемъ. Жизнь доказала ему впослѣдствіи времени ложность этой мысли, но она все-таки оказала значительное вліяніе на его поведеніе. Сознавая въ себѣ великую силу ума и высокія качества сердца, онъ положилъ развить ихъ до возможно высокой степени и пріобрѣсти глубокое уваженіе въ замѣнъ недоступной любви. Служа въ арміи, онъ, съ досады на свое безобразіе, лишавшее его счастья, требуемаго его натурой, безъ разбора вдавался, незнакомый со страхомъ, въ личныя опасности и заслужилъ въ первые годы службы прозваніе безстрашнаго. Скоро однако же замѣтили, что всякой разъ, когда какое-нибудь предпріятіе бывало поручаемо ему, успѣхъ вѣнчалъ дѣло, и что неустрашимость его шла объ руку съ искусствомъ.

Мало-по-малу онъ увидѣлъ, что красота не составляетъ необходимаго условія для дружбы съ мужчинами и въ особенности съ солдатами. Горячее сердце и благородныя чувства, руководимыя благоразуміемъ и скромностью, скоро заслужили ему любовь и уваженіе въ различныхъ корпусахъ арміи, гдѣ онъ служилъ, и онъ сблизился съ однимъ или двумя изъ своихъ сослуживцевъ. Но что касается до любви женщинъ, то онъ не имѣлъ, къ сожалѣнію, повода измѣнить свой образъ мыслей. Да онъ и не старался измѣнить его, потому-что любовь женщины, какъ мы уже сказали, необходимо требовала, по его мнѣнію, красоты, и это убѣжденіе было тѣсно сплетено съ кругомъ его остальныхъ идей. Онъ пересталъ объ этомъ и думать, посвятилъ себя совершенно своему званію, пріобрѣлъ славу, любовь и уваженіе сослуживцевъ, вѣсъ въ обществѣ, и былъ доволенъ, или если и не былъ вполнѣ доволенъ, то по-крайней-мѣрѣ тижелое чувство, тоска по болѣе тѣсномъ союзѣ, основанномъ на гармоніи сердецъ, а не головъ, высказывалась въ немъ только изрѣдка невольнымъ вздохомъ, подобно тому, какъ это случилось и теперь.

Спутникъ его замѣтилъ этотъ вздохъ, но не сдѣлалъ на него никакого замѣчанія. Несмотря на тѣсную дружбу съ Маннерсомъ, возникшую изъ взаимныхъ услугъ, о которыхъ мы разскажемъ потомъ подробнѣе, онъ чувствовалъ, что старое знакомство не даетъ ему права заглядывать въ глубочайшія нѣдра чужой души, изъ которыхъ вылетаютъ подобные вздохи. Онъ только замѣтилъ, что легкая тѣнь, омрачившая лицо его друга, пала на него отъ словъ, изображавшихъ счастье, неладившее съ мизантропіей Маннерса. Онъ пришпорилъ лошадь и перемѣнилъ разговоръ.

Это было, какъ уже сказано, подъ-вечеръ; когда всадники проѣзжали мимо цыганскаго табора, потокъ пурпурныхъ лучей пролился на дорогу съ неба, обѣщавшаго цѣлый рядъ ясныхъ дней; потомъ, когда они съѣхали на ровную плоскость и обогнули лѣсъ по дорогѣ вокругъ холмовъ, небо начало сѣрѣть, и по чащѣ засверкали золотыя точки, возвѣстившія о быстромъ приближеніи темноты. Полмили дальше засвѣтлѣла серебряная, широкая полоса рѣки, и черезъ четверть часа путники доѣхали до мѣста, гдѣ эта рѣка круто поворачивала вокругъ выступивщаго изъ горной цѣпи мыса, и гдѣ едва оставалось мѣстечко для проѣзда между берегомъ и лѣсомъ. По ту сторону рѣки тянулся узкій зеленый лугъ, окаймленный соснами, и отъ изгиба берега шла вправо глубокая и темная лощина. Тѣнь деревъ надъ водою, тѣмнѣющее небо и пустынный характеръ этого мѣста дѣлали мрачное впечатлѣніе; воронъ тяжело поднялся съ берега и каркая опустился на какую-то падаль въ тростникѣ.

— Вотъ мѣстечко! какъ нарочно устроено для разбоя, сказалъ полковникъ Маннерсъ, слегка обращаясь къ де Во, нѣсколько минутъ хранившему молчаніе.

— Да, отвѣчалъ де Во: — двадцать лѣтъ тому назадъ на этомъ самомъ мѣстѣ былъ убитъ мой дядя.

— Въ-самомъ-дѣлѣ? спросилъ Маннерсъ, и потомъ прибавилъ: — да, помнятся, я что-то объ этомъ слышалъ, еще ребенкомъ, но подробности забылъ.

Онъ произнесъ эти слова, какъ-будто давая знать, что желалъ бы снова выслушать исторію; но де Во промолчалъ. Черезъ минуту вниманіе путниковъ было привлечено топотомъ лошади, бѣжавшей крупною рысью. Секундъ черезъ двадцать мимо нихъ быстро проѣхалъ всадникъ, закутанный въ широкій плащь; онъ не заговорилъ и даже не раскланялся съ ними, но появленія его было достаточно, чтобы прервать начатый разговоръ. Когда незнакомецъ исчезъ, Маннерсъ почувствовалъ, что ему неловко повторить сказанное, если де Во самъ не станетъ продолжать разговора. Но де Во молчалъ; онъ не принадлежалъ къ числу людей, любящихъ распространяться о несчастіяхъ друзей и родныхъ, и завелъ другой разговоръ, обративши вниманіе своего спутника на горы и межи, отдѣлявшія землю его отца отъ земель тетки, и съ увлеченіемъ заговоривши о весело проведенномъ здѣсь дѣтствѣ и новыхъ надеждахъ, пробужденныхъ въ груди его видомъ родныхъ полей. Слова его отзывались впрочемъ какимъ-то недовольствомъ, странно противоречившимъ теплотѣ его чувствъ и выраженій. Онъ какъ-будто сомнѣвался въ любви, о которой говорилъ такъ краснорѣчиво, не вѣрилъ, казалось, въ радость, которую чувствовалъ такъ живо, и даже смѣялся до нѣкоторой степени надъ самимъ собою, что говоритъ о вещахъ, въ которыхъ такъ страстно желаетъ увѣриться.

Но такова была школа, въ которой воспитался де Во. Онъ жилъ постоянно на верху счастья и не зналъ ни въ чемъ препятствій; а это, по моему мнѣнію, вѣрнѣйшій путь къ мизантропіи. Нельзя предположить, чтобы человѣкъ сдѣлался мизантропомъ вслѣдствіе великихъ несчастій. Нѣтъ! имъ дѣлается тотъ, кто былъ счастливъ ter et amplius. Только избалованныя дѣти слѣпой богини бьются на ея колесѣ; а испытавшіе однѣ неудачи впиваются въ ободъ, надѣясь на лучшій оборотъ его, пока онъ не сбросятъ ихъ въ безграничное будущее.

Эдвардъ де Во былъ въ апогеѣ своего счастья. Онъ не зналъ, что такое серьёзная неудача или великое несчастіе; но именно поэтому-то и скоплялъ онъ въ памяти всѣ испытанныя имъ легкія непріятности и готовъ былъ заколоться булавками. Впрочемъ, можетъ статься, что это расположеніе духа было у него наслѣдствевное: въ отцѣ его оно высказывалось еще рѣзче, проявляясь въ раздражительной нетерпѣливости и оскорбительномъ презрѣніи къ тѣмъ, кто ему не нравился; въ сынѣ оно мѣшалось съ болѣе человѣческимъ чувствомъ и, очищенное въ средѣ нѣжнаго сердца, высказывалось только улыбкою надъ чѣмъ-нибудь ложнымъ, притворнымъ или безсмысленнымъ, въ ѣдкомъ сарказмѣ надъ низостью или злобой, или въ горячемъ негодованіи на малодушіе.

Теперь, когда онъ ѣхалъ на свиданье съ друзьями, которыхъ не видалъ года три, въ сопровожденіи друга, не видавшаго ихъ никогда, маленькій міръ его сердца пришелъ въ странное движеніе. Радость, какую только можетъ чувствовать теплое сердце, возставала противъ холода свѣтскихъ приличій, но при всемъ томъ онъ мучилъ себя тысячью воображаемыхъ неловкостей. То казалось ему, что явный восторгъ его недостоинъ порядочнаго человѣка и роняетъ его въ глазахъ товарища; то начиналъ онъ сомнѣваться, довольно ли горячо встрѣтятъ его родные и друзья и оправдаютъ ли они его неумѣренную радость; а самъ онъ между тѣмъ, боясь показаться смѣшнымъ, скрывалъ своя чувства, чтобы не подать даже искреннему другу своему повода хоть къ малѣйшей насмѣшкѣ.

— Напрасно я не оставилъ Маннерса въ Лондонѣ, думалъ онъ, — лучше, если бы всѣ дурачества перваго свиданія прошли безъ него. Впрочемъ, такъ угодно было тетушкѣ, и теперь этого уже не измѣнишь.

Заря угасла наконецъ совершенно, и сумерки облегли деревья, рѣку и горы. Звѣзда за звѣздою засверкали на небѣ, и свѣтъ ихъ становился все ярче и ярче, по мѣрѣ того, какъ плавающій въ непостижимой безднѣ шаръ нашъ обращался одной гемисферой своей прочь отъ солнца. Наконецъ совершенно стемнѣло.

Черезъ десять минутъ, дорога, пролегавшая между горами и рѣкою и часто сворачивавшая съ настоящаго своего направленія, привела ихъ къ крутизнѣ надъ обширною долиной, въ которой полковникъ Маннерсъ скорѣе отгадалъ, нежели разглядѣлъ разбросанную большую деревню. По скату горы были разсыпаны сотки блестящихъ точекъ: то огни сверкали въ окнахъ хвалить, какъ свѣтящіеся черви среди темной зелени огорода; иногда, при входѣ или выходѣ кого-нибудь изъ обитателей деревни, сквозь разстворенную дверь разливалась и въ ту же минуту угасала яркая полоса пламени. Чуткая собака услышала топотъ лошадей, тявкнула раза два или три и залилась потомъ нескончаемымъ лаемъ. Скоро завторили ей другія и, подобно людямъ, всегда готовымъ поднятъ шумъ, затянули хоромъ, не разбирая, слышали ли онѣ топотъ, возбудившій негодованіе запѣвалы, или нѣтъ.

Это привѣтствіе обрадовало де Во: оно напомнило ему, что онъ дома, или по-крайней-мѣрѣ близко жилища, которое ему дороже всѣхъ прочихъ. Онъ указалъ на гребень горы за деревней: тамъ, на серебристомъ западномъ небѣ, рисовался рѣзкій черный силуэтъ большого дома со множествомъ трубъ, архитектуры не легкой и не игривой, но приличной странѣ мира и комфорта.

— Вотъ домъ моей тетки, сказалъ онъ. По дорогѣ, отъ того мѣста, гдѣ встрѣтили мы проѣзжаго, до него около трехъ миль; а по тропинкѣ черезъ горы не будетъ и одной. но по тропинкѣ проѣхать верхомъ невозможно; иначе я непремѣнно рискнулъ бы вашей шеей, Маннерсъ, а ужъ не поѣхалъ бы въ объѣздъ.

И — странно! — объѣздъ этотъ показался де Во гораздо длинѣе и скучнѣе именно въ ту минуту, когда онъ увидѣлъ уже передъ собою домъ, окончательную цѣль путешествія. Не вдаваясь въ изслѣдованіе предмета, до котораго вамъ нѣтъ дѣла, мы можемъ предположить, что въ груди де Во проснулось смутное, безотчетное чувство сомнѣнія и страха, знакомое почти каждому, кто послѣ долгаго отсутствія подъѣзжалъ къ своему дому, — чувство, которое по справедливости можно назвать порожденіемъ нашихъ надеждъ, — робость, которую зарождаетъ въ насъ сознаніе шаткости людской судьбы, и которая проходитъ только тогда, когда мы удостовѣрились, что все благополучно. Кто, возвращаясь домой издалека, не задавалъ себѣ вопроса при видѣ родимой кровли: «все ли тамъ по прежнему? не коснулось ли несчастіе этого порога? не посѣтили ли этого жилища болѣзнь или горе? миновала ли его смерть?»

Какія чувства ни шевелились бы въ груди де Во, онъ, несмотря на долгій объѣздъ и свое нетерпѣніе, укоротилъ поводья и убавилъ шагу, указывая спутнику своему на темный профиль дома. Въ эту минуту свѣтъ блеснулъ въ одномъ изъ оконъ, перешелъ въ другое и потомъ вдругъ освѣтилъ три окна рядомъ. Это походило на привѣтствіе, на маякъ, извѣщавшій, что все благополучно; и хотя теперь никто и въ грошъ не ставитъ вещи, которыя нѣкогда, будучи ловко прилагаемы къ дѣлу, выигрывали сраженія, т. е. предзнаменованія, однако же у всякаго есть своя невысказанная и непризнанная авгурская системка. Эдвардъ и его товарищъ, увидѣвши благопріятный знакъ, пришпорили лошадей и весело двинулись впередъ.

ГЛАВА II.

Читатель, любящій разнообразіе, вѣроятно будетъ радъ, если мы, оставивши нашихъ всадниковъ, обратимся теперь къ другому, не менѣе важному въ нашемъ разсказѣ лицу.

Въ этомъ же самомъ лѣсу, который, какъ уже сказано, покрывалъ холмы и облегалъ съ обѣихъ сторонъ дорогу, только съ другой, отдаленнѣйшей части его, куда не проникалъ еще взоръ читателя, шелъ въ это время скорымъ, но спокойнымъ шагомъ человѣкъ; онъ пробирался по тропинкѣ до-того закрытой вѣтвями мелкаго кустарника, что по ней могъ слѣдовать только хорошо знакомый со всѣми уголками лѣса.

Человѣкъ этотъ былъ съ виду худощавъ и казался высокъ, хотя въ сравненіи съ другими и нельзя было причислить его къ высокорослымъ. Длинныя жилистыя руки, маленькія ступни, тонкія голени говорили о большой дѣятельности, хотя онъ вступалъ уже въ тотъ возрастъ, когда гибкость и ловкость молодости обыкновенно исчезаютъ. На немъ былъ старый длинный бурый кафтанъ, неизмѣримаго объема въ сравненіи съ его худощавой особой; пробираясь какъ змѣй сквозь чашу, путникъ походилъ на угря въ плащѣ, если воображеніе читателя довольно живо для такого сравненія. Шляпа, видѣвшая много прошедшихъ дней, была надвинута на его глаза, и подъ ней красовалось лицо, искупавшее невзрачность всей остальной фигуры. Цвѣтъ этого лица говорилъ о происхожденіи путника: оно было блѣдно-зеленовато, безъ всякаго слѣда румянца, — лицо чисто Цыганское. Небольшой, слегка орлиный носъ особенной формы, представлялъ отъ корня до конца своего гогартовскую линію красоты. Брови были тонки и ровны какъ у черкешенки; глаза, оттѣненные длинными, густыми, черными рѣсницами, свѣтились дикимъ, мрачнымъ, меланхолическимъ огнемъ. Лобъ былъ широкъ и высокъ; длинные, лоснящіеся, черные волосы непринужденно падали густыми волнами вокругъ лица и не носили на себѣ слѣда убѣляющей руки времени, хотя путнику не могло быть меньше пятидесяти пяти или шести лѣтъ, а было можетъ быть и больше. Зубы его были такъ крѣпки и бѣлы, какъ-будто бетель въ-самомъ-дѣлѣ имѣетъ чудесныя свойства, приписываемыя ему его продавцами.

Таковъ былъ человѣкъ, кравшійся сквозь кустарникъ такъ незамѣтно, что не спугнулъ бы, казалось, и чуткаго оленя. Онъ пробирался къ табору, отстоявшему отъ него еще довольно далеко, и хотя очевидно былъ хорошо знакомъ съ мѣстностью, но все-таки долженъ былъ выглядывать разныя примѣты, чтобы не сбиться съ пути. Встрѣчая какой-нибудь пригорокъ, возвышавшійся надъ остальною мѣстностью, онъ всходилъ на него и нѣсколько минутъ вглядывался въ окрестный лѣсъ, озаренный багровыми лучами вечерняго солнца.

Всякой разъ при подобномъ обзорѣ могъ онъ замѣтить на разстояніи одной мили голубоватый дымъ, ровно подымавшійся въ тихомъ воздухѣ на нѣсколько сотъ футовъ вверхъ и потомъ разстилавшійся по лѣсу легкими клубами. Туда направлялъ онъ постоянно свой путь; и всякой, кто замѣтилъ страсть цыганъ разводить огонь у даже когда по-видимому въ немъ нѣтъ никакой надобности, едва ли усомнится, что онъ служитъ имъ во многихъ случаяхъ путеводнымъ сигналомъ.

Сквозь чащу скоро итти нельзя; настали почти совершенные сумерки, прежде нежели цыганъ достигъ табора своихъ земляковъ. Слухъ людей, безопасность которыхъ часто зависитъ отъ остроты его, обыкновенно изощренъ привычкою, и тихіе шаги путника не ускользнули отъ вниманія сидѣвшихъ вокругъ огня. Они мало обратили вниманія на всадниковъ, проѣхавшихъ мимо нихъ четверть часа тому назадъ, но звукъ спокойной поступи со стороны лѣса, шумъ разбиваемыхъ вѣтвей и легкое хрустѣніе осеннихъ листьевъ сдѣлали на нихъ впечатлѣніе гораздо сильнѣе. Двое или трое статныхъ молодцовъ вскочили и стали прислушиваться, откуда идутъ шаги, какъ-будто желая угадать, какого рода посѣтитель сокрытъ деревьями. Черезъ минуту путникъ вышелъ въ пролѣсокъ, и товарищи его увидѣли, что имъ нечего опасаться. Вставшіе обратились къ прочимъ и сказали: «Это Фарольдъ». Въ голосѣ ихъ выразилось мало удовольствія, но не было и безпокойства.

Нѣсколько молодыхъ цыганъ, одѣтые, подобно богинѣ радуги, въ пестрыя лохмотья, бросились на-встрѣчу пришедшему; а старшіе члены почтеннаго собранія, засѣдавшаго подъ дубами, встрѣтили его спокойно оставшись на своихъ мѣстахъ, съ лицами, выражавшими уваженіе съ примѣсью какого-то неудовольствія.

— Проѣзжалъ или проходилъ кто-нибудь безъ меня, Вилльямъ? спросилъ пришедшій у молодого цыгана, ближе прочихъ лежавшаго къ дорогѣ и вооруженнаго огромнымъ кистенемъ.

— Прошла женщина съ яйцами съ рынка, три крестьянина съ поля, егерь-сторожъ, пославшій всѣхъ насъ къ чорту, и сказавшій, что будь только его воля, такъ онъ скоро выжилъ бы насъ отсюда, да еще проѣхали два джентльмена верхомъ, давшіе Леенѣ шиллингъ. — Таковъ былъ обстоятельный отвѣтъ молодого цыгана, очень неласково нахмурившаго брови, когда онъ передавалъ брань и угрозы егеря.

Другой, котораго звали Фарольдомъ, обратилъ вниманіе только на извѣстіе о проѣздѣ джентльменовъ и сдѣлалъ нѣсколько вопросовъ на ихъ счетъ, молоды ли они или стары, какъ одѣты, какого росту, какого, по-видимому, званія?

На все это онъ получилъ такіе точные и подробные отвѣты, что равнодушіе, съ которымъ цыгане смотрѣли на проѣзжавшихъ всадниковъ, оказалось только притворнымъ: всѣ мелочи одежды, все, что только можно было разглядѣть глазами, было тщательно замѣчено и твердо удержано въ памяти.

Языкъ, на которомъ говорили между собою цыгане, былъ смѣсь какого-то чужеземнаго нарѣчія, происхожденіе и строй котораго, вѣроятно, на-всегда останутся недоступны изслѣдованію, и англійскаго, съ примѣсью многихъ рѣзкихъ фразъ изъ воровского жаргона. Но такъ-какъ это цыганское нарѣчіе, вѣроятно, не очень интересно для читателя, то мы и будемъ оередавать разговоръ ихъ на языкѣ болѣе понятномъ.

Отчетъ, данный молодымъ цыганомъ, показался Фарольду удовлетворительнымъ; онъ два раза спросилъ: «все ли?» и сдѣлалъ еще нѣсколько вопросовъ о егерѣ, выразившемъ такія непріязненныя чувства къ ихъ обществу.

— Держите ухо востро, ребята, сказалъ онъ, выслушавши всѣ отвѣты: — тутъ не все ладно, придется, я думаю, сняться и убраться съ этого хорошаго мѣстечка.

— И чѣмъ скорѣе — тѣмъ лучше, — сказала старуха, сидѣвшая у котла: что намъ тутъ дѣлать? за четыре мили отъ фермы, за пять отъ села, — какъ тутъ кормиться?

— Мало развѣ въ лѣсу зайцевъ и кроликовъ? отвѣчалъ Фарольдъ: — мнѣ по-крайнѣй-мѣрѣ сотня перебѣжала дорогу.

— Да не вѣчно же ѣсть черное мясо, возразила старуха: — вотъ Тини принужденъ былъ прогуляться пять миль за этимъ каплуномъ, да еще въ-добавокъ едва не попался.

— Хорошо, дай черное мясо мнѣ, отвѣчалъ Фарольдъ: — я отказываюсь отъ ихъ откормленныхъ каплуновъ, за которыми они ухаживаютъ день и ночь какъ за больными дѣтьми. Дай мнѣ вольной дичи, принадлежащей по естественному закону тому, кто ее застрѣлятъ.

— Нѣтъ, Фарольдъ, ты долженъ получить свою долю каплуна, сказала старуха.

Какъ ни покажется это странно, а у воровъ есть своего рода честь, и у цыганъ своего рода великодушіе. Старуха, засѣдавшая у котла, могла бы, судя по величинѣ ея рта, сама съѣсть всего каплуна, но цыганское великодушіе побудило ее гостепріимно пригласить Фарольда раздѣлить трапезу и назвать его «молодцомъ, хоть и упрямцемъ».

Цыгане расположились вокругъ огня, поставили со всѣхъ сторонъ табора сторожевыхъ, и сняли котелъ съ поддерживавшихъ его палокъ; достали ножи и ножички, и на зеленой одеждѣ зелени, вмѣсто скатерти, явились разнообразныя кушанья на ужинъ вѣчнымъ странникамъ. Пиръ былъ веселый, и фигуры ихъ, всегда живописныя, приняли какіе-то легкіе контуры и строгую античную грацію, когда они прилегли на траву въ свободныхъ, непринужденныхъ позахъ, свойственныхъ только сынамъ дикой свободы, и костеръ и заря озаряли ихъ двойнымъ причудливымъ свѣтомъ. Всѣ женщины вышли изъ шалашей, и въ томъ числѣ двѣ или три красавицы, какихъ не найти можетъ быть ни между еврейками, ни между гречанками. Въ таборѣ было, по-видимому, больше женщинъ, нежели мужчинъ, а дѣтей больше, нежели тѣхъ и другихъ; порядокъ и субординація ее были впрочемъ нарушаемы; дѣтей усадили позади старшихъ, и достаточно снабжаемые пищею, они не порывались за указанную имъ границу.

Едва только успѣли цыгане съѣсть по куску и выпить по чаркѣ, какъ отдаленнѣйшій часовой, мальчикъ лѣтъ двѣнадцати, прибѣжалъ съ своего поста и прошепталъ таинственныя слова: «лошадиный топотъ!»

— Одна или нѣсколько? спросилъ его Фарольдъ, между тѣмъ какъ прочіе поспѣшили убрать лучшія яства и оставили на виду только самую простую пишу.

— Одна! отвѣчалъ мальчикъ, убѣгая обратно къ своему посту.

Черезъ минуту въ таборѣ получено было извѣстіе, что по дорогѣ скачетъ во весь опоръ какой-то всадникъ, и описаны примѣты его, сколько ихъ можно было разсмотрѣть въ темнотѣ. Все это, замѣтьте, было исполнено быстро и спокойно; часовые двигались не слышно, какъ кошки по мокрой травѣ, и говорили шопотомъ: но движенія ихъ были поспѣшны и рѣчи немногословны.

Всадникъ не медлилъ; не успѣли цыгане перекинуться нѣсколькими словами, какъ онъ уже показался на дорогѣ прямо противъ ихъ огня. Тутъ онъ вдругъ укоротилъ поводья, соскочилъ съ коня, громко кликнулъ мальчика, стоявшаго на-стражѣ и приказалъ ему подержать лошадь.

— Это онъ, сказалъ Фарольдъ: — это онъ! — и, вскочивши съ травы, онъ пошелъ навстрѣчу пріѣхавшему, который шелъ право къ огню и протянулъ руку цыгану. Фарольдъ крѣпко пожалъ ее и устремилъ глаза свои на лицо незнакомца, озаренное мерцающимъ свѣтомъ дровъ; пріѣзжій съ такимъ же вниманіемъ разсматривалъ мрачныя черты цыгана. Они высматривали, казалось, обоюдно на своихъ лицахъ слѣды разрушающаго времени.