Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников

Front matter

Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников

М., «Художественная литература», 1971

СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ

Творчество писателя, его жизненная судьба, своеобразие его личности, его деятельности определяют особенности мемуарной литературы о нем, Некрасов — явление исключительное в русской литературе, он новый тип писателя. Он и поэт, одаренный могучим талантом, и журналист, и издатель, на протяжении почти трех десятилетий редактор органов революционной демократии — журналов «Современник» и «Отечественные записки», собиратель передовых литературных сил эпохи. Некрасов прожил жизнь яркую, трудную, по-своему героическую.

В его биографии своеобразно сплавились демократизм испытавшего всю меру жизненных тягот, нищеты, унижений разночинца и барские замашки, порою привычки родовитого дворянина. «Личность Некрасова, — писал в 1892 году А. М. Скабичевский, — является и до сих пор еще камнем преткновения для всех имеющих обыкновение судить шаблонными представлениями». Вокруг Некрасова, особенно в годы его поэтической славы и влиятельного положения редактора самых популярных среди прогрессивной интеллигенции журналов, сталкивались различные интересы, мнения, кипела борьба, которая подчас сопровождалась клеветническими измышлениями, недостойными инсинуациями. Поэтому столь полемичны многие мемуарные сочинения. История их появления — история реальной общественно-литературной борьбы вокруг Некрасова.

Первые воспоминания увидели свет еще при жизни поэта, и в них речь шла преимущественно о самых последних, завершающих его творческий путь годах. Ф. М. Достоевский и А. С. Суворин сделали попытку охарактеризовать личность поэта, поведать о предсмертных физических и нравственных его страданиях, когда он, оглядываясь на свое прошлое, корил себя за своп былые ошибки.

В центре появившихся уже после смерти поэта воспоминаний его сестры А. А. Буткевич, А. М. Скабичевского, Ип. В. Панаева, П. Д. Боборыкина, новых фрагментов Ф. М. Достоевского и А. С. Суворина—личность Некрасова, с его сложным внутренним миром, творческими исканиями, душевными переживаниями, с его мужественным характером.

В 80-е годы — начале 90-х годов появляются мемуары А. Я. Панаевой, Н. Г. Чернышевского, Г. З. Елисеева, Н. К. Михайловского, посвященные самому значительному периоду в жизни Некрасова, с момента его первых шагов в литературе до времени, когда он стал главою демократической поэзии и демократической журналистики. Заслуга этих мемуаристов в том, что они раскрыли образ Некрасова и его жизнь профессионального литератора ira широком общественно-литературном фоне, во взаимоотношениях с современниками, в борьбе за передовое искусство.

Одним из инициаторов собирания мемуарной литературы о Некрасове был известный историк общественной мысли и русской литературы А. Н. Пыпин. При его содействии появились мемуары Н. Г. Чернышевского, А. Ф. Кони; сам он написал содержательные воспоминания о Некрасове и его литературном окружении. В то же время опасения Пыпина об «анекдотических вещах», которые могут привлечь внимание мемуаристов, не были напрасными. В 80-е — 90-е годы в печати появилось немало воспоминаний с тенденцией к поверхностному и предубежденному рассказу об этом выдающемся деятеле русской культуры. Народник П. В. Григорьев (Безобразов) опубликовал в газете «Правда» (1883), издававшейся за границей, «воспоминания», представлявшие Некрасова «революционным» фразером. Беллетрист Н. В. Успенский из-за мелочных личных счетов «отомстил» поэту клеветой в своей книжке «Из прошлого» (1889). Музыкальный критик Ю. К. Арнольд, встречавшийся с Некрасовым в 40-е годы, представил в своих воспоминаниях (1892—1893) начинающего писателя как ловкого дельца и карьериста. Некоторые другие авторы ограничивались описанием мелочных, чисто бытовых фактов. Все это послужило поводом для полемического выступления А. Н. Пыпина в 1903 году: «Недавно только закончились „Некрасовские дни“ — довольно многочисленные воспоминания, старые и новые, по поводу двадцатипятилетия со смерти Некрасова. Нельзя сказать, однако, чтобы эти „дни“ проходили удачно. Лишь в немногих случаях привелось читать или слышать суждения и приговоры, подобающие воспоминаниям в такую минуту». А. В. Кугель в это же самое время иронизировал по поводу разных «воспоминателей»: «Увы, они вспоминают совершеннейшие пустяки. Некрасов будто бы пил чай большими глотками, а он („воспоминатель“) сидел напротив…»

И все же именно в первые двадцать пять лет, прошедших после смерти поэта, были написаны и опубликованы основные мемуарные произведения о Некрасове, авторами которых стали его родные, сотрудники его журналов, писатели, друзья. Двадцать пятая годовщина со дня смерти Некрасова вызвала новый приток мемуарной литературы. По образному выражению М. А. Антоновича, «на расстоянии исторического выстрела» фигура Некрасова вырисовывалась более отчетливо; рельефнее, резче определилось значение его деятельности — поэта, редактора, издателя. Запальчивость суждений, высказанных по «горячим следам» событий, уступила место спокойному, трезвому осмыслению жизни и деятельности Некрасова. Время заставило пересмотреть многие факты, уточнить некоторые оценки. Это сказалось и в воспоминаниях самого М. А. Антоновича, выгодно отличающихся своим тоном, широтой взгляда от некролога, написанного им же в год смерти поэта, и в мемуарах бывших сотрудников «Современника», «Отечественных записок» А. М. Скабичевского, Д. П. Сильчевского, П. И. Вейнберга, Г. Н. Потанина и др. Плодотворны были усилия юбилейной комиссии, созданной в Ярославле к двадцатипятилетию со дня смерти Некрасова, в разыскании лиц, встречавшихся с поэтом в разные годы его жизни в «некрасовских местах». Так возникли интереснейшие записи воспоминаний крестьян, воспоминаний М. Н. Горошкова о гимназических годах Некрасова.

Некрасов встречался, был в деловых и дружеских отношениях с государственными, общественными деятелями, писателями, артистами — людьми из различных сфер русского общества. Главы о нем в мемуарах А. Ф. Кони, Н. А. Лейкина, А. А. Плещеева, появившиеся в печати уже после двадцатипятилетия со дня смерти поэта, во многом отличаются от более ранней мемуарной литературы. Этих авторов уже занимают не столько личные отношения, не полемика по частным вопросам, не интерес к интимной стороне жизни поэта, но в гораздо большей степени возможность показать Некрасова в более широких литературных и общественных связях, в историко-литературной перспективе.

Последующие годы уже не могли дать такой богатой литературы о Некрасове. Люден, лично знавших поэта, помнивших его, оставалось все меньше и меньше. Однако благодаря усилиям В. Е. Евгеньева-Максимова были записаны и опубликованы воспоминания З. Н. Некрасовой (незадолго перед ее смертью), а в первые послереволюционные годы — воспоминания деятеля народнического движения А. Г. Штанге, а также воспоминания крестьян Ярославского края.

История создания мемуарной литературы о Некрасове по существу завершается 1927—1928 годами, временем, когда отмечалось пятьдесят лет со дня смерти поэта. В ту пору были написаны воспоминания Н. П. Некрасовой, Вас. И. Немировича-Данченко и А. А. Плещеева (в новой редакции). Единственно известная запись более позднего времени (1938) — воспоминания А. Ф. Некрасова, племянника поэта.

Мемуарная литература о Некрасове насчитывает около двухсот названий, она очень пестра, разнохарактерна по своему содержанию и по своей направленности. Среди них есть и такие, авторы которых, вспоминая о встречах с Некрасовым, об отношениях с ним, ограничиваются только тем, что освещают лишь отдельные моменты его жизни, отдельные эпизоды, раскрывающие его связи с современниками. Здесь порой слишком мало рассказывается о творческой работе Некрасова, об истории возникновения тех или иных его произведений, авторских суждений о них. В мемуаристике о Некрасове недостаточно полно запечатлено слово поэта, его живая речь, его реакция на «быстротекущую жизнь», его размышления о проблемах и событиях эпохи, явлениях искусства. Некоторое исключение в этом смысле представляют воспоминания Чернышевского, Суворина, Пыпина и А. А. Буткевич.

И все же мемуарная литература дает возможность получить живое и в целом вполне достоверное впечатление о неповторимой, глубоко оригинальной индивидуальности Некрасова, о его подвижнической борьбе с самодержавием, бюрократическим аппаратом власти, цензурой за революционно-демократические издания, литературу большого гражданского звучания, за интересы народа и его великое будущее.

В свое время М. Горький в «Самарской газете» напечатал фельетон «Как ссорятся великие люди». В фельетоне сопоставлялись мемуары о писателях, написанные на Западе и в России. «Возьмите биографические статьи французов о Бальзаке, который работал из-за денег, что не помешало ему творить бессмертные вещи, и сравните их с русскими воспоминаниями о Некрасове хотя бы.

В первом случае вы увидите, что пишут главным образом о Бальзаке-литераторе, во втором вам ясно станет, что речь идет о Некрасове — картежнике и носителе шинели с бобровым воротником…

У вас сразу бросается в глаза желание не забыть рассказать публике о темных и антипатичных сторонах характера того лица, которое служит объектом воспоминаний, и это видно даже у такого крупного и несомненно человека высокой культуры духа, как г. Н. К. Михайловский».

Горькому возражал Короленко: «Мне кажется, что Вы вполне неправы и вообще (жизнь общественного деятеля всегда будет на виду, что ни говорите против этого) — и особенно в частности по отношению к статье Михайловского о Некрасове. Не Михайловский раскопал те биографические черты, о которых Вы говорите: об этом была давно целая литература: Минаев написал когда-то едкую „пародию“ на эту именно тему, Жуковский и Антонович написали против Некрасова брошюру, была целая масса мелких нападок. Михайловскому приходилось или отрицать это, или отказаться совсем от портрета покойного Некрасова. Первое было бы ложью, второе — предоставило бы простор клевете. Он выбрал третье — он признал правду и сумел защитить память покойного другими сторонами его деятельности».

В этой полемике каждый прав по-своему. Горький, нетерпимо относящийся к мемуарам, авторы которых проявляли преимущественный интерес к интимной жизни того или иного литератора, к его быту, личным слабостям, в 1912 году заметил: «Посмотрите, как долго мы помним, что Пушкин писал лестные стихи Николаю I, Некрасов играл в карты, Лесков — автор романа „На ножах“ и т. д. Это — злая память маленьких людей, которым приятно отметить проступок или недостаток большого человека, чтобы тем принизить его до себя».

В. Г. Короленко утверждал в своем роде тоже бесспорную истину, полагая, что мемуарист не может игнорировать противоречивых черт некрасовского характера. Вся сложность заключается в том, чтобы понять их, эти живые черточки «портрета» Некрасова и объяснить их, исходя из объективной оценки личности поэта, не оставляя места досужему вымыслу или откровенному предубеждению. Не всем мемуаристам в полной мере удалось это условие соблюсти. Суворин, например, услышав как-то от поэта признание, что он убивал в себе «идеализм», развивал «практическую сметку», свел его «жизненную философию» к умной деловитости, практицизму. Достоевский, который сам думал, что Некрасов в свое время был искушен демоном «самообеспеченья», не согласился с точкой зрения Суворина, с тем, что Некрасов только предприимчивый редактор, издатель, готовый служить и богу и мамоне. «А если так, — писал Ф. М. Достоевский, — то совершенно приходится примириться с образом человека, который сегодня бьется о плиты родного храма, кается, кричит: „Я упал, я упал“. И это в бессмертной красоты стихах, которые он в ту же ночь запишет, а назавтра, чуть пройдет ночь и обсохнут слезы, и опять примется за „практичность“, потому-де, что она, мимо всего другого, — и необходима. Да что же тогда будут означать эти стоны и крики, облекшиеся в стихи? Искусство для искусства — не более, и даже в самом пошлом его значении, потому что он эти стихи сам похваливает, сам на них любуется, ими совершенно доволен, их печатает, на них рассчитывает: придадут, дескать, блеск изданию, взволнуют молодые сердца. Нет, если все это оправдывать, да не разъяснив, то мы рискуем впасть в большую ошибку и порождаем недоумение…»

Действительно, все было не так просто.

Мемуары М. Антоновича, Н. Чернышевского, А. Панаевой, Ип. Панаева опровергают ходячие представления о «разладе» слова и дела поэта, его неискренности, делячестве, своекорыстии.

Лица, близко знавшие Некрасова, создают иной его портрет, гораздо более многокрасочный, психологически более сложный и более значительный. Жизненные испытания, постоянная борьба сначала с крайне неблагоприятными житейскими обстоятельствами, с нуждой, позднее с идейными противниками, с цензурой, сделали Некрасова человеком волевым, душевно стойким, предприимчивым, исключительно целеустремленным. Все общавшиеся с ним отмечают его выдающийся, проницательный, живой ум. А. Н. Пыпин считал, что Некрасов «по уму и общественному пониманию едва ли не превосходил всех», входивших в круг «Современника». П. И. Вейнберг писал: «…Николай Алексеевич был редкого ума человек, и таких людей мне почти не приходилось встречать». Артист М. И. Писарев разделял эту же оценку: «…Некрасов был человек необычайного ума. Я в жизни своей не встречал таких умных людей, как Некрасов». «Огромный ум» Некрасова поражал и Суворина.

Это был человек высокого полета мысли, широкого, непредубежденного взгляда на жизнь. А. М. Скабичевский, Н. К. Михайловский были уверены, что Некрасов мог бы стать государственным деятелем, путешественником-первооткрывателем, ученым — словом, выдающимся человеком на любом поприще, в любом деле. Михайловский писал: «И как бы ни пригнула его судьба к земле, в нем никогда не исчезали желание и способность искать глазами небо». Вел он жизнь, по верному наблюдению П. Д. Боборыкина, не «кружковую», не замкнутую в стенах своей редакции, своего кабинета, но, как говорится, «на людях» и в живейшем тесном общении с ними.

В зрелые годы поэт иногда казался человеком суровым, даже порой недоброжелательным. П. И. Вейнберг вспоминал: «…он был очень замкнут, никогда ничем особенно не возмущался и не радовался. Обладая громадной силой воли, он ко всему относился как-то сдержанно, и уж энтузиастом его никак нельзя было назвать. Хотя он и относился ко многим в высшей степени хорошо, но разжалобить Николая Алексеевича было немыслимо… Я бы, пожалуй, и не назвал его суровым, в сущности он таким и не был, а только к людям, которым он не симпатизировал, он относился очень тяжело. У него был какой-то особенный взгляд, который я еще при его жизни сравнивал со взглядом гремучей змеи. Он умел этим взглядом „убивать“ не симпатичных ему лиц, не говоря при этом им ни неприятностей, ни дерзостей. В этом отношении он был очень сдержан». Да, действительно, в последний период жизни он был более сдержан и обладал, как свидетельствует Н. А. Белоголовый, «необыкновенным умением владеть собою». Некрасов сам признавался: «В жизни многие люди терпят от излишней болтливости, я же часто терпел от противоположного качества…» И он же часто нуждался в собеседнике, не раз перед ним он обнажал свою душу в «живой и умной летописи литературы и жизни», — как назвал эти исповеди А. С. Суворин. Они были необычны в своей искренности, страстности, в строгом порой самоанализе. Его автобиографические рассказы — н объяснения и оправдания, суд над собой и над обществом. «Он то хватался за какой-нибудь отдельный эпизод своей жизни, — писал Н. К. Михайловский, — то пробовал подвести ей общий итог, запинался и опять начинал. В сравнении с этою страшною сценой — ничто, детские игрушки — те щеголеватые публичные исповеди, авторы которых самодовольно заявляют, что они отрясли прах прошлого от ног своих и достигли высшей ступени нравственного сознания».

Вас. И. Немирович-Данченко назвал Некрасова человеком с «трудной памятью к самому себе». А. Я. Панаева часто находила его в «убийственном настроении», когда он казался «сам себе противен». В Некрасове постоянно шла «тяжелая работа совести» (Н. К. Михайловский). Можно сказать, что душа его не знала состояния покоя. Он то мучился сознанием «непоправимо» сделанного, то тяготился своими «барскими» привычками; часто в такие минуты, по наблюдениям той же Панаевой, он в пример себе ставил Добролюбова: «Мы все перед ним должны краснеть за свои слабости, которыми заражены». Себя же Некрасов карал особенно строго, судя по воспоминаниям А. Г. Степановой-Бородиной, называл бойцом, не умеющим выстоять перед грозой. Он признавался своей сестре: «Человеку на роду написано делать глупости, это несомненно; лишь бы полегче с рук сходило, но надо быть или более сильным, или более слабым, чем та фигура, которую я собою представляю, а то, право, тяжело иногда». У многих современников создавалось впечатление, что в этих его страданиях, которые выражались с такой непосредственностью, оставалось еще «что-то загадочное, невысказанное, затаенное от всех посторонних взглядов» (Н. К. Михайловский). Достоевский находил в его лирической исповеди «страстные песни и недосказанные слова», а Вас. И. Немирович-Данченко приводит интереснейшее его суждение о поэте: «Дьявол, дьявол в нем сидит! Страстный беспощадный дьявол!»

Многих из тех, кто встречался с Некрасовым в последние годы его жизни, поражали в нем его необычайная, требовательность к себе, болезненное отношение к своим былым ошибкам и «грехам», муки совести, причинявшие ему жестокие страдания. Эти мотивы — во многих его последних стихах.

А. М. Скабичевский был прав, утверждая, что нельзя Некрасова представлять «ходячим идеалом».

А. Н. Пыпин записал слова Некрасова о народном характере: «При всей беде, порче, необузданности с мягкими человеческими чувствами в основании…» В них, быть может, и скрыт в какой-то мере ключ к пониманию личности самого поэта, в котором были ярко выраженные национальные черты, точно подмеченные крестьянами, теми, с кем он постоянно общался во время деревенских каникул, на охоте, в совместных поездках по родному краю.

Воспоминания крестьян — особый мемуарный жанр; в них преобладают элементы народного сказа, эпоса с идеализацией «героя» повествования. За всем этим скрывается безмерное уважение и любовь крестьянского люда к поэту. «Приезжие мужики, — по свидетельству А. Я. Панаевой, — поверяли ему свои радости и горе». В. М. Гаршин записал такой разговор с одним из них об умершем поэте: «…Человек был души прекраснейшей, хорошей души».

Отношение Некрасова к народу, по верному замечанию П. Д. Боборыкина, — было сердечным, любовным, но без излишней сентиментальности, достаточно трезвым и объективным. Крестьяне относились к нему с доверием, ценя в нем отзывчивость, естественность, демократизм, чуткое отношение к их нуждам. В крестьянских воспоминаниях можно найти такие бытовые детали, такие черточки характера, которые могли быть замечены только ими, общавшимися с поэтом тогда, когда он отдыхал от суеты и тревог петербургской жизни.

Воспоминания о Некрасове довольно полно освещают его выдающуюся журнально-издательскую деятельность, его роль как собирателя и организатора лучших литературных сил России. В 40-е годы вокруг Некрасова и Белинского сгруппировались писатели, связанные с «натуральной школой», а затеянные ими издания завоевывали нового, демократического читателя. «Петербургские» сборники способствовали появлению в литературе многих новых имен, впоследствии ставшими выдающимися русскими писателями. Из эмоционального рассказа Д. В. Григоровича, из воспоминаний Достоевского читатель живо представит себе, как Некрасов и Белинский открыли никому тогда не известного автора «Бедных людей».

В мемуарах освещается также исключительная роль Некрасова в становлении демократической журналистики. А. Я. Панаевой воспроизведена история приобретения Некрасовым и И. И. Панаевым «Современника» и его преобразования в орган русской революционной демократии, а Г. З. Елисеев сохранил для нас подробности такого значительного эпизода, как переход «Отечественных записок» из рук А. А. Краевского в руки бывших соредакторов «Современника».

Главная забота Некрасова состояла в том, чтобы создать журнал «с современным направлением», отвечающим демократическим настроениям русской публики, истинным потребностям русского общества. «С каждым днем, — говорил Некрасов, — заметно назревают все новые и новые общественные вопросы, надо заняться ими не с снотворным педантизмом, а с огнем, чтобы он наэлектризовал читателей, пробудил бы в них жажду к деятельности». По-видимому, нельзя ручаться за точность передачи Панаевой всех этих слов Некрасова, но смысл его рассуждений не вызывает сомнений, что также подтверждается книжками «Современника» и другими свидетельствами. В. П. Боткин жаловался на отказ Некрасова помещать в «Современнике» статьи «составные», то есть компилятивные, переводные: «Мы хотим, — передавал Боткин свой разговор с Некрасовым, — помещать статьи преимущественно о России и оригинальные. Я замолчал. Этот разговор я живо запомнил, потому что тон Некрасова мне показался жестким».

В 50—70-е годы в России было известно несколько талантливых, влиятельных организаторов журнального дела: Г. З. Благосветлов, А. В. Дружинин, А. А. Краевский, А. С. Суворин. Почти все мемуаристы отдают предпочтение Некрасову. Они свидетельствуют, что успех «Современника», а затем и «Отечественных записок» во многом обязан таланту Некрасова как редактора, его широкому кругозору, его виртуозным способностям проводить журналы сквозь цензурные рогатки, а главное — знанию, выбору своих сотрудников.

Участники его изданий восхищались его редким «умением ценить даровитых людей и верить им» (Н. К. Михайловский). Чернышевский в своих воспоминаниях подробно описывает историю своего прихода в «Современник». В 1854 году перед ним возникла дилемма: либо остаться сотрудником «Отечественных записок» Краевского, либо перейти в журнал, издаваемый Некрасовым, еще не завоевавший популярности. Чернышевский избрал второй вариант. Его убедила логика некрасовских доводов, оказанное ему доверие, предоставленная ему свобода выбора, открытость н честность поэта, отчетливая демократическая ориентация редактора «Современника». Чернышевскому запомнилось, что Некрасов и Добролюбов «любили работать вместе, советуясь между собой, помогая друг другу». И Антоновича связало с «Современником» расположение к нему Некрасова, его вера в способности молодого сотрудника, его стиль руководства журналом. Такого рода контакты у Некрасова возникали и с другими сотрудниками. При этом он оставался редактором журнала со своим решающим словом, собственной инициативой.

В ведении «Современника» чувствовалось, по мнению Г. З. Елисеева, «умелая и ловкая рука» Некрасова. Он участвовал в составлении номера, придумывал, по словам Антоновича, «планы литературных нападений или отражений враждебных нападений», темы статей, указывал способы преодоления цензурных препон.

Решительность Некрасова, его твердость проявились особенно в период раскола между революционно-демократической и либеральной частью редакции «Современника». Уже приглашая в журнал Чернышевского, Некрасов вполне сознавал (об этом рассказывает Чернышевский в своих мемуарах), что приход нового сотрудника будет нежелательным для эстета и либерала А. В. Дружинина, активно сотрудничавшего в конце 40-х — начале 50-х годов в «Современнике». Но Некрасов смело сделал этот шаг. В конце 50-х годов в редакции возникли разногласия между Тургеневым и Добролюбовым. Несмотря на давнюю и большую дружбу с Тургеневым, все же он отдает предпочтение Добролюбову, в котором ценит его демократические убеждения и публицистический талант. Интересы политические, в конечном счете, одержали верх над личными чувствами и симпатиями. Мемуары разных авторов, вспоминавших атмосферу идейной борьбы, в которой формировалось направление «Современника», подтверждают истинность известных слов В. И. Ленина: «Некрасов колебался, будучи лично слабым, между Чернышевским и либералами, но все симпатии его были на стороне Чернышевского».

Антонович называет Некрасова «идеальным редактором», зная, что он не был заражен мелким самолюбием, отлично ориентировался в общественной обстановке, обладал тонким эстетическим вкусом; это был редактор-тактик, то смело идущий на обострение в журнальной, в идейной полемике («Пишите резче», — говорил он Добролюбову), то осторожный, трезво сдерживающий критический пыл своих сотрудников. Антонович напомнил эпизод со статьей Чернышевского «В изъявление признательности», направленной протнs публициста журнала «Библиотека для чтения» Е. Зарина, усомнившегося в самостоятельности покойного Добролюбова как сотрудника «Современника». Чернышевский отвечал резко и в принципе верно. Но Некрасов заметил, что такой тон неуместен в статье, посвященной «любимому и высоко ценимому человеку». «…Ужасно будет обидно, если пойдут трепать газетчики имя Добролюбова по поводу этой статейки». Чернышевский согласился с доводами Некрасова. Антонович же запомнил и другой любопытный случай (он не вошел в его воспоминания о Некрасове), который произошел со статьей Салтыкова-Щедрина "Г. г. «Семейству М. М. Достоевского», издающему журнал «Эпоха». Написана она была в 1861 году, содержала резкие полемические выпады в адрес М. М. и Ф. М. Достоевских. «Прочтя статью, Некрасов нашел ее, вследствие ее резкого по отношению к Достоевским тона, неудобною для печати, но вместе с тем отказом поместить ее в своем журнале не хотел и обидеть Щедрина. Откладывая под разными предлогами помещение статьи, Некрасов, в конце концов, заявил со всякими извинениями Щедрину, что статью он потерял, что он, конечно, в этом виноват, но что повинную голову меч не сечет и т. д. Щедрин вспылил, кричал, что восстановить статьи он не может, так как у него не осталось копии (а это только Некрасову и надо было), и что, как угодно, а статья должна быть найдена. Некрасов, однако, стоял на своем. С течением времени инцидент этот Щедриным был, конечно, забыт, и статья его, переданная Некрасовым на сохранение одному из сотрудников „Современника“ (М. А. Антоновичу. — Г. К.), так и пролежала у него до наших дней».

Демократическое направление «Современника» не исключало, а предполагало широкое участие в нем лучших литературных сил России. Усилия Некрасова в сплочении вокруг своего журнала виднейших писателей той поры были успешны тоже благодаря его деловой инициативе и его разносторонним литературным интересам. В «Современнике» до начала 60-х годов сотрудничали писатели, ставшие гордостью русской литературы, — Тургенев, Лев Толстой, Григорович, Гончаров. В воспоминаниях Панаевой, Чернышевского можно найти немало примеров исключительного внимания к ним Некрасова; он был одним из первых вдумчивых ценителей их творчества.

В воспоминаниях часто встречается название "кружок «Современника». Это — дружеский круг литераторов, связанных передовыми общественными, эстетическими традициями. «Характеры лиц, — констатирует А. Н. Пыпин, — были довольно разнообразны, но в целом это был лучший литературный круг того времени».

Созданию круга «Современника» содействовали «редакционные обеды», организатором которых был Некрасов. Они подробно описаны в воспоминаниях М. А. Антоновича, Н. Г. Чернышевского. На обеды приглашались литераторы, сотрудничеством которых дорожил журнал, а также артисты, музыканты, цензоры. На обедах обсуждались редакционные дела, политические новости, читались новые произведения, возникали дискуссии, споры. По словам Антоновича, Некрасов обладал поразительной способностью «схватить всякий предмет, всякую мысль», «ловить их на лету», затем убедительно опровергнуть или еще более удачно развить доводы своих коллег. «Это были живые, веселые, интересные и поучительные обеды», — вспоминает мемуарист.

В редакции «Отечественных записок» сложился другой характер отношений сотрудников в сравнении с «Современником». Не было прежнего духа товарищества, как некогда между Некрасовым, Чернышевским, Добролюбовым, Панаевым. Причина тому — разность сложившихся интересов, идейные разногласия, которые возникали между Некрасовым и Салтыковым-Щедриным, с одной стороны, и Елисеевым — с другой. И все же в «Отечественных записках» сохранились те же демократические принципы ведения журнала, взаимоотношений с сотрудниками, которые сложились в «Современнике».

Как-то Я. П. Полонский, уязвленный отказом редакции «Отечественных записок» напечатать его поэму, упрекнул Некрасова в том, что тот не свободен в своем журнале, намекая на диктат со стороны двух других соредакторов — Салтыкова-Щедрина и Елисеева. Некрасов отвечал Полонскому: «Вы… сожалеете о порабощении моей свободы. На это скажу Вам: 1) не я один редактор „Отечественных записок“; нас трое, и мы равноправны, 2) никакое общее дело не может идти без некоторой взаимной уступчивости, и если я уступаю W моим товарищам, то и они мне уступают в свою очередь; если Вы точно болеете за мою свободу, то это может Вас успокоить».

Некрасов считался с мнениями Елисеева, особенно Щедрина, относились ли они к возможностям публикации тех или иных произведений или же приглашения в журнал новых сотрудников. Однако это «равноправие» не лишало Некрасова самостоятельности: он смело и уверенно руководил «Отечественными записками». Михайловскому он откровенно говорил: «Надо, не смущаясь, вести свою линию». Боборыкин отмечает «чрезвычайно драгоценное свойство» в редакторской деятельности Некрасова: «широкое отношение к работе сотрудника», понимание им сути дела, что всегда проявлялось в его советах, решениях и находило благоприятный отклик у его помощников. Такую же оценку редакторскому таланту Некрасова дают Елисеев, Суворин и другие мемуаристы.

Когда Некрасов начал издавать «Отечественные записки» (1868), его авторитет был уже бесспорен и уже никто не сомневался в будущем успехе этого издания. И. А. Гончаров писал Некрасову 22 мая 1868 года: «…Вы сами — сила, — говорит Стасюлевич, — и в состоянии вложить в трюм журнала ту вескую гирю, которая дает ему устойчивость. Притом у Вас есть еще талант — отыскивать и приманивать таланты: Вы щедры и знаток дела». Многие мемуаристы отмечают особенную роль Некрасова в воспитании нового поколения литераторов. А. Г. Степанова-Бородина рассказывает об исключительном внимании поэта к молодым литераторам, как он искал молодые таланты. Н. А. Лейкин, Вас. И. Немирович-Данченко поражались тем, что при первых встречах с ними Некрасов уже знал о их литературных дебютах в других журналах. Боборыкин вспоминал, как Некрасов прочитывал множество плохих, просто безграмотных тетрадок, отбирал для журнала все интересное, «порядочное», любил разговоры о начинающих стихотворцах. «Поэты, приносившие к нему свои произведения, — рассказывал А. Н. Плещеев, — всегда могли рассчитывать на его сочувственное, ободряющее слово, на полезный и добрый совет. Часто случается, что даровитые писатели бывают плохими ценителями чужих произведений, но к покойному Николаю Алексеевичу никак нельзя было применить этого; напротив, он обладал необыкновенной критической способностью, и отзывы его всегда были в высшей степени верны… Вообще это был человек сильного, выдающегося ума, и та же самая верность и ширина взгляда замечалась у него при оценке людей и фактов».

Писательница Л. Ф. Маклакова (Нелидова) вспоминала об одном разговоре с Некрасовым: "Меня поразил прежде всего тон Некрасова, оттенок бережной и как бы почтительной внимательности, с которою он обращался ко мне. Мы словно поменялись ролями. Не я была начинающим, никому не ведомым автором, а как будто бы он — всего только посредником, скромным просителем. Ни малейшей тени сознания своего значения, желания играть роль, произвести впечатление не было заметно в нем. Он говорил со мною так, как будто бы я была Жорж-Занд, и он, исполняя поручения редакции, решался просить меня продолжать занятия литературой и сотрудничать в «Отечественных записках».

Некрасов не подавлял самостоятельности начинающего, не диктовал, что и как писать, не делал, по словам Боборыкина, «генеральских нравоучений», а просто рассказывал, «как сам пишет». Вас. И. Немирович-Данченко воспроизводит некоторые советы Некрасова молодым литераторам. Один из них: «Старайся видеть больше. Именно видеть. Читатель смотрит, а ты видишь. Чтобы наблюдать, надо также учиться».

Очень значительной была материальная, бескорыстная поддержка Некрасовым молодых писателей. Немирович-Данченко верно замечает, что Некрасов являлся для них не издателем, а собратом, товарищем, опекуном. В воспоминаниях Ип. Панаева, Михайловского, Потанина и др. можно найти немало эпизодов заботливого отношения Некрасова к «пишущей братии». А. Н. Плещеев писал о Некрасове: «Имея вполне обеспеченные средства к жизни, но пройдя в юности школу нужды, он никогда не оставался глух к нуждам своих сотоварищей по профессии, умел войти в положение писателя и не только оказать ему помощь, но оказать ее так, что она не оскорбляла самолюбия одолженного». Эта щедрость поражала и таких многоопытных, видавших виды издателей, как Боборыкин и Суворин.

Интересные детали участия Некрасова в судьбе литературной молодежи приводит М. А. Антонович в статье-некрологе, посвященном поэту. «Особенно тороват был Николай Алексеевич в делах с беллетристами, — писал М. А. Антонович. — Он привязывал их к своему журналу самою любезною и щедрою предупредительностью. Как только, бывало, он заметит хотя слабенький талант, увидит писателя, подающего хотя какие-нибудь надежды, немедленно разыскивает его, узнает его положение и обстановку, которые, конечно, оказывались не блестящими, и прямо предлагает ему ссуду, мотивируя ее тем, что в подобных обстоятельствах и при подобной обстановке нельзя работать спокойно и успешно и что при другой обстановке он легко отработает эту ссуду. Предложение делалось так просто, с таким тактом, что писатель охотно принимал его, если только гнетущая нужда не заставляла его еще прежде просить об этой ссуде. И, таким образом, писатель по необходимости, по чувству признательности становился постоянным сотрудником и работником при журнале». Так входили в литературу через «Современник» Николай Успенский, Гавриил Потанин, Николай Помяловский, Ф. М. Решетников, а через «Отечественные записки» Г. А. Мачтет, Вас. И. Немирович-Данченко.

Сосредоточив внимание на спорных, вызывавших разноречивые суждения сторонах редакторско-издательской деятельности Некрасова, на некоторых особенностях его личности, быта, мемуаристы более скупо рассказывают о творческой жизни поэта. И все же в воспоминаниях о Некрасове можно найти интереснейшие факты, касающиеся поэтической работы Некрасова.

И. И. Панаев, Д. В. Григорович, А. А. Алексеев вспоминают, как Некрасов вступал в литературу, как его друзья содействовали изданию первого сборника стихов поэта «Мечты и звуки», как он сочинял для театра пьески, водевили, приносившие ему «пятиалтынный» и спасавшие его от голодной смерти.

Рождение Некрасова как поэта произошло несколько позже, в середине 40-х годов, когда, по его словам, был сделай «поворот к правде» под влиянием критических работ Белинского, Герцена, Анненкова, когда Белинский восторженно принял его новые стихи, заметив, что они «проникнуты мыслью». Пора поэтического самоопределения Некрасова нашла отражение в мемуарах И. И. и А. Я. Панаевых, В. А. Панаева, наиболее близких в то время к поэту. Они воскрешают литературное окружение Некрасова, начало его успеха, приводят отзывы Белинского. В кругу Панаевых, Белинского Некрасов привлекал к себе внимание своей исключительной жизненной судьбой, необыкновенными стихами. Уже в конце 40-х — начале 50-х годов Некрасов как поэт становится известным за пределами Петербурга. Характерно признание известного историка, профессора Московского университета Т. Н. Грановского, относившегося к издательской деятельности Некрасова, к кругу «Современника» недоверчиво, предубежденно. «Некрасов приезжал, — писал Т. Н. Грановский осенью 1853 года. — …Раз стал он нам читать стихи свои, и я был поражен непонятным противоречием между мелким торгашом и глубоко и горько чувствующим поэтом. Есть вещи необыкновенно хорошие. Впрочем, он пишет мало стихов. Не до стихов мне, говорит он».

«Память у него была удивительная…» — вспоминал П. М. Ковалевский. Он мог прочесть наизусть любое из своих стихотворений и, по словам Панаевой, помнил хорошо «массу стихотворений и других русских поэтов». По ее же наблюдениям, Некрасов стихи часто сочинял вслух, прохаживаясь по комнате; когда стихотворение было готово, он его записывал на первом попавшемся клочке бумаги.