Журнальные отметки

Front matter

Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах

Том двенадцатый. Книга первая. Статьи. Фельетоны. Заметки 1841—1861

СПб, «Наука», 1995

Версия 2

Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах

Том двенадцатый. Книга первая. Статьи. Фельетоны. Заметки 1841—1861

СПб, «Наука», 1995

ЖУРНАЛЬНЫЕ ОТМЕТКИ

<24 декабря 1844>

Между тем, как мы поигрываем в преферанс и слушаем итальянскую оперу, время беспощадное, неумолимое, как сказал бы поэт, идет себе да идет безостановочно, с точностию неукоснительной, как сказал бы иной чиновник… Время идет, но мы идем ли за временем? Без всякого сомнения!.. Доказательств этому тысячи на каждом шагу. Петр Иваныч в прошлом году получал тысячу двести рублей жалованья и имел только одну лошадь, нынче он имеет уже две лошади и смотрит так, как будто получает двенадцать тысяч; у Ивана Карпыча в прошлом году был подбородок только в два этажа, и он, хотя с некоторым усилием, проходил в одну половину дверей, теперь у него на подбородке прибыла еще складка, и если дверь не отворена настежь, его случается «выпирать», как выперли Ивана Никифоровича, когда он завяз в дверях миргородского суда; Алексей Степаныч в прошлом году утверждал, что ничего на свете не может быть лучше жареной индейки с труфлями, теперь он утверждает, что, несмотря на упадок вкуса, в отечественной литературе нашей есть много произведений, которыми может гордиться всякая литература; значительное лицо, действующее в повести «Шинель», наведывалось прежде к Обухову мосту, теперь оно предпочитает ездить к Чернышеву и иногда к Самсониевскому; Карп Иваныч в прошлом году страшно проигрывал в преферанс, в нынешнем он в значительном выигрыше; у Каролины Федоровны прибыла морщинка на лбу и убыло одним обожателем; Терентий Степаныч в прошлом году был титулярный советник, в нынешнем он уж коллежский асессор; Гордей Петрович, Прасковья Павловна и сотни подобных им благонамеренных чиновников и благоприличных дам совсем не умели есть в прошлом году, в нынешнем они едят так, что даже иногда являются на их обеде люди, которые решительно неспособны к разговору о капусте и огурцах и вовсе не имеют охоты запасаться такими сведениями. А все отчего? Оттого, что нынешний год дал нам доктора Пуфа… И так далее и так далее; словом, куда ни оглянись, перемен тьма… Есть, правда, и явления противные, но все-таки не чуждые некоторого значения. В прошлом году играли в преферанс без приглашений и консоляции отдавали сдающему, в нынешнем играют с приглашением и консоляции отдают приглашающему; в прошлом году нельзя было решительно достать места в Итальянскую оперу тому, кто не абонировался, в нынешнем это возможно, — шаг вперед несомненный! Люди, которые прежде считали за долг восхищаться оперой, хотя бы им там было и скучно и как-то неловко, и думали, что, не побывав раз в опере, они проиграют во мнении общества, победили в себе этот предрассудок и теперь идут туда, куда влечет их наклонность. Повторяем: мало, очень мало явлений, которые обнаруживали бы застой. Не говорите мне, что мы так же точно, как в прошлом году, ходим по Невскому проспекту, заложив руки в карманы и рассуждая о преферансе и о том, что прибыло на шее у Ивана Семеныча или Карла Кондратьича, что мы — как выразился один писатель — по-прежнему делаем «ничего» с такою озабоченною торжественностию, как будто делаем очень много. Я этого слышать не хочу; мы делаем, что делается, что хочется делать, что приятно нам делать… Иной вопрос, если б мы делали это, как говорится, через силу! Но я стою на том, что, если б у нас отняли карты и подсунули нам вместо их какую-нибудь другую игрушку, многие из нас были бы глубоко огорчены, а другие совсем не знали бы, что им делать: потому что есть такая пора в жизни, достигнув которой человек лишается всякой возможности к какому-нибудь повороту. Доказательство у меня налицо: люди, которые провели за вистом лучшую пору жизни, и теперь играют в вист, несмотря на быстрые успехи преферанса и на всеобщее презрение к висту, которое не может не падать и на тех, кто остался ему верным.

Что ни говорите, я утверждаю, что нынешний год не пропадал для нас даром хоть бы и потому… почему, как бы вы думали?.. Потому что этот год, как я уже сказал выше, дал нам доктора Пуфа! Такие великие, освежающие и питательно-плодотворные явления выкупают многое, потому что великие люди не родятся как грибы, но посылаются судьбою чрез долгие периоды времени, когда то, чем держалось человечество в течение многих лет, перестает быть удовлетворительным и нужно новое зерно, которое, будучи брошено на почву общественности и воспитано с терпением и рачительностию, дало бы новый, более удовлетворительный плод. В истории желудка, так же как и в истории человечества, не бывает скачков, но все вытекает из строгой необходимости. На этом основании мы решительно утверждаем, что доктор Пуф не есть явление случайное и еще менее явление, которому должно исчезнуть без следа резкого и многозначительного. Нет, он явился вследствие необходимости, вследствие духа времени. Наш век хлопочет о желудке, как не хлопотал ни один век. Все приносится в пользу желудка; век наш — век желудочный… Есть на дальнем севере страна, которая также не прочь от направления века, которая в некотором отношении даже предупредила это направление: она ест много, ест часто, и гигантские размеры брюшных полостей некоторых сынов ее могли бы заставить побледнеть желудки всей остальной Европы, — но она не умеет есть, ей нужен гений, который научил бы ее есть… и вот является гений, гений желудочный… Что может быть естественнее, разумнее, последовательнее этого явления? …А если явление было необходимо, то и невозможно, чтоб оно было бесплодно. Цель наша была только заметить, что 1844 год ознаменовался явлением доктора Пуфа и что это явление имеет смысл серьезный; входить же в исчисление благотворных влияний, произведенных доктором Пуфом в течение короткого срока его развивающейся деятельности, было бы долго, потому что они неисчислимы. За особенное счастие почитаем сообщить, что деятельность доктора Пуфа не только не прекратится и в следующем году, но, напротив, усилится. Он будет по-прежнему читать лекции свои в «Записках для хозяев» при «Литературной газете»… Впрочем, вот отрывок из последней лекции доктора Пуфа (см<отрите> «Литературную газету», № 50), из которого можно видеть до некоторой степени результат годовых трудов оратора и цель предлежащих ему действий.

«В нынешнем году я в последний раз, м<илостивые> г<осудари>, имею честь беседовать с вами; в будущем году я вам сообщу самые замечательные письма из моей огромной переписки относительно кухонных предметов; смею надеяться, что эта переписка вам понравится еще более моих лекций, которые снискали мне общую благосклонность и столь лестную доверенность.

Целый год, м<илостивые> г<осудари>, я прилагал попечение о благе ваших желудков — легко сказать! — желудков, т. е. самых причудливых тварей в сем мире. И между тем, могу сказать без самолюбия, ни один желудок не был обманут в своих ожиданиях: кому не нравилось одно, тот находил утешение в другом — наслаждения кухни так многочисленны, так разнообразны! — Чудное дело! ни одна жалоба до меня не достигла; кто в точности исполнял мои наставления, тот никогда не заблуждался. Иные в моих лекциях обращали внимание только на рецепты; но были другие, которые изучили вполне теорию кухонного производства и, к величайшей досаде своих поваров и кухарок, уверились в следующей аксиоме, до которой я всегда старался довести моих слушателей: „можно есть дешево и хорошо, можно есть очень дорого и очень дурно!“

Мне известно, что многие добрые хозяюшки, по милости доктора Пуфа, перевернули вверх дном свою кухню и не остались внакладе; до сих пор многие из них не могут надивиться, отчего, при меньших издержках, из того же мяса, из тех же кореньев, у них теперь на столе каждый день по крайней мере хороший суп и хорошее жареное — две самые важные вещи во вседневном обеде, не говоря о других маленьких сладостях между тем и другим; еще менее могут понять они, отчего их отцы, мужья, братья сделались гораздо милее со времени этого кухонного переворота; муж не ворчит, а с каким-то тайным любопытством садится за стол, ожидая, чему новому набралась хозяюшка от доктора Пуфа и чем она его полакомит; заметили даже, что с того времени дамы приобрели большой вес в семействе — что мудреного! Женщина перестала быть существом, которое надобно кормить, но сделалась существом, которое кормит, — большая разница! Мужья и братья поневоле укротились: они ясно видят, что в руках жены или сестры — судьба их желудков. Вот тайна, которую мы до сих пор скрывали, боясь, чтоб мужья нам не сделали помехи, теперь же, по милости кухни, жены держат мужей в повиновении, а этого нам всегда и хотелось по особой нашей преданности к прекрасному полу.

Шутка шуткой, господа, дело делом. Доходили до нашего слуха следующие толки: говорили: — „Что это такое? как можно так заниматься едою? стоит ли кухня такого внимания? ведь это не литература, не поэзия? — был бы сыт человек—вот и все тут“. Эти господа не поняли, в чем дело: „Был бы человек сыт!“ — говорят они, — да забывают прибавлять: „Сыт и здоров!“ — а здоровье зависит от уменья есть — спросите об этом любого медика. Можно объесться и отравиться за два рубля, за полтину; можно выйти с легким желудком из-за обеда в 50 рублей. Все дело в уменьи. Да и все это вздор, все обман, лицемерие! Что притворяться — человеку мало того, чтоб блюдо было сытно, ему надобно, чтоб блюдо было и вкусно, и не совсем по прихоти, а потому, что если блюдо вкусно, то и переваривается хорошо в желудке; в человеке есть врожденный инстинкт, по милости которого мы, по отвращению, производимому в нас блюдом, догадываемся, что оно нам вредно.

С другой стороны, поверьте, господа, что кухня гораздо теснее связана с семейственным благоденствием, нежели как обыкновенно думают. Я боюсь на сем свете двух родов людей: голодных и тех, которые страждут дурным пищеварением. Этих людей может усмирить лишь благоразумная рациональная кухня и ничто более. Будьте уверены, что все эти, по-видимому, маленькие обстоятельства, как-то: хороший стол, меньшая издержка, здоровье — действуют сильно на все наши семейные отношения; человек, хорошо пообедавший, меньше принимает к сердцу разные житейские огорчения; досада, словцо некстати и прочее тому подобное падает на пол; хорошо пообедавшему лень за этою дрянью нагибаться; будь он голоден — поднял бы он с полу, и эта бы дрянь росла, росла — и выросла бы с доброго слона; в этом вся тайна семейного спокойствия.

У меня есть знакомые супруги, оба прекрасные люди и, кажется, сотворены друг для друга; одна между ними была беда: жена говорила, что довольно на каждый день трех блюд, а муж говорил, что необходимо шесть; только на этом спор у них состоял; что же вышло? Начинали спорить о блюдах, а с досады заходил спор и о другом — лиха беда начать, а там и пошло, каждый день все больше и больше; кончилось тем, что нежные супруги возненавидели друг друга и разъехались; а чего больше жаль, что оба правы; жена говорила: „Не по доходам иметь нам каждый день больше трех блюд!“, а муж отвечал: „Если из трех блюд два не удадутся, что у нас часто случается, то вставай из-за стола голодным; а когда шесть на столе, тогда если не одним, так другим наведешь“. Я предоставляю вашей прозорливости догадку: чем бы и очень легко можно было помирить супругов.

Кухня — важная, едва ли не главнейшая часть домашнего хозяйства; у кого на кухне порядок, кухарка опрятна, посуда чиста, хорошо вылужена — у того и в целом доме порядок; кто знает толк в припасах, тот знает счет в деньгах; кто знает, как готовится кушанье, к тому повар не подъедет с турусами на колесах; кто понимает физические причины, отчего бульон хорош или дурен, тот, право, образованный человек и годится на многое.

Не верьте, господа, тем жеманным дамам, которые готовы всегда не только хорошо, но даже сильно и очень сильно поесть, а между тем привередничают, говорят, что они не кухарки, что им неприлично заниматься съестными вещами, что это как-то странно, как-то нейдет к их воспитанию, к их нравственности, — им бы все сидеть сложа ручки, сплетничать, да пересуживать, да наушничать. Все это ложь, господа, ложь, от которой столько бед на сем свете. Узнается дело по следствиям, дерево — по плодам; коли плод дурен, то знак, что само дерево дурно. Вот, примером сказать, немки и англичанки: они читают и Гете, и Шиллера, и Шекспира, т. е. все то, о чем жеманные дамы едва слыхали, и играют на фортепьянах, да и не одни польки и мазурки, — а каждая немка, даже самого высшего сословия, с малолетства приучена хоть раз в неделю бывать на кухне и знать, что и как там делается. И что за жены, что за матери выходят! Будьте уверены, любезные маменьки, что иначе смотрит муж на жену, которая знает его и накормить, и успокоить, и здоровье детей сохранить, и гостей угостить, и деньги за окошко понапрасну не кидать. Жизнь наша вся состоит из мелочей; крупные обстоятельства приходятся редко, да и они — другая история; счастлив тот, кто умеет устроить свою жизнь так, чтоб мелочи-то ему не бороздили, а шли бы, как колеса в доброй машине; многое в жизни зависит от безделиц, когда эти безделицы цепляются за нас каждый день; у кого нет порядочного стола, у того жизнь неполна и при деньгах он словно нищий.

Так не брезгайте, господа, кухнею и не обижайте ее понапрасну; лучше вникните: отчего кухня существует между людьми вместе с огнем, платьем, домами, печами и со многими другими вещами, которых нет между животными? Вот вам задача; поломайте-ка голову над нею, а потом уже приступите к оценке котлеток в папильотах».

Теперь бы следовало говорить, что делается в Петербурге. Но в Петербурге ничего особенного не делается: завтра наступят праздники и все оживится; таким образом, есть надежда, что в будущем фельетоне мы найдем сообщить вам кой-что о Петербурге новенькое. Теперь же знаем только, что вышло несколько новых детских книг, о которых поговорим на днях в «Библиографии»…

КОММЕНТАРИИ

Печатается по тексту первой публикации.

Впервые опубликовано: РИ, 1844, 24 дек., № 291, с. 1161—1163.

В собрание сочинений включается впервые.

Автограф не найден.

Авторство установлено Б. Я. Бухштабом на том основании, что почти весь фельетон посвящен шутливым восхвалениям кулинарных «лекций» доктора Пуфа (В. Ф. Одоевского), публиковавшихся в приложении «Записки для хозяев» в «Литературной газете». Исследователем отмечается эта тема как одна из постоянных тем фельетонов Некрасова 1844 г. «Это вызвано, — пишет Бухштаб, — очевидно, стремлением привлечь к „Литературной газете“ внимание читателей в период подписки на 1844 и 1845 годы. О Пуфе говорится здесь как о великом человеке, в обычном тоне, принятом Некрасовым, когда он касался этой темы». Тематические совпадения этого фельетона с фельетонами «Литературной газеты»: «Хроника Петербургского жителя», «Письмо *** ского помещика о пользе чтения книг…», «Нечто о дупелях…», «О лекциях доктора Пуфа вообще и об артишоках в особенности» (см. с. 60—61; 78—79, 133—134; 153—155) — позволяют с большой степенью вероятности считать Некрасова его автором (Бухштаб, с. 64). Сатирическая направленность, обличающая застой духовной жизни обывателей, которые «делают „ничего“ с такою озабоченною торжественностию, как будто делают очень много», посвящают свой досуг обжорству и игре в карты, сближает этот фельетон «Русского инвалида» со стихотворным фельетоном Некрасова «Говорун», стихотворениями «Чиновник» (1844), «Новости» (1845), «Признания труженика» (1854).

С. 182. …как выперли Ивана Никифоровича, когда он завяз в дверях миргородского суда" — Отсылка к «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Н. В. Гоголя (1834).

С. 182. …значительное лицо, действующее в повести «Шинель», наведывалось прежде к Обухову мосту, теперь оно предпочитает ездить к Чернышеву и иногда к Самсониевскому" — О привычках «значительного лица» в повести Гоголя сказано: «За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме Каролине Ивановне <…> к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения» (Гоголь, т. III, с. 171). Место жительства «знакомой дамы» «значительного лица» в повести не указывается, мосты Самсониевский и Чернышев не упоминаются. Обухов мост упомянут один раз в конце повести без связи со «значительным лицом»: «И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение <…> он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до сих пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, о становясь, спросило: „тебе чего хочется?“ и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. <…> Привидение <…> направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте» (там же, с. 173—174). Чернышев мост — см. примеч. к с. 215; Самсониевский (правильнее — Сампсониевский) мост — деревянный мост через Большую Невку, соединявший Петербургскую и Выборгскую стороны; Обухов мост — мост через Фонтанку на Царскосельском (ныне Московском) проспекте.

С. 182. ...в прошлом году был титулярный советник, в нынешнем он уж коллежский асессор" — Титулярный советник — чиновник IX класса, коллежский асессор — чиновник VIII класса табели о рангах.

С. 182—183. …мы — как выразился один писатель — по-прежнему делаем «ничего» с такою озабоченною торжественностию, как будто делаем очень много. — Ср. у Белинского в статье «Петербург и Москва»: «Петербургский житель вечно болен лихорадкою деятельности; часто он в сущности делает ничего, в отличие от москвича, который ничего не делает, но „ничего“ петербургского жителя для него самого всегда есть „нечто“: по крайней мере, он всегда знает, из чего хлопочет» (Белинский, т. VIII, с. 408). Статья Белинского к моменту выхода данного фельетона Некрасова уже была написана, но еще не была опубликована (будет напечатана в начале 1845 г. в первой части «Физиологии Петербурга»).

С. 184—187. «В нынешнем году я в последний раз ~ к оценке котлеток в папильотах». — Некрасов полностью приводит очередную «Лекцию доктора Пуфа» (ЛГ, 1844, 21 дек., № 50, «Записки для хозяев», с. 398—399).

С. 187. …Вышло несколько новых детских книг, о которых поговорим на днях в «Библиографии». — См. наст. том, кн. 2.

Версия 3

Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах

Том двенадцатый. Книга вторая. Критика. Публицистика (Коллективное и Dubia). 1840—1865

С.-Пб, «Наука», 1995

ЖУРНАЛЬНЫЕ ОТМЕТКИ

(31 декабря 1844 г.)

«Уж на что, осмелюсь доложить вам, головоломна обязанность здешнего градоначальника!» — говорит в «Ревизоре» Антон Антонович Сквозник-Дмухановский г-ну Хлестакову. По всей справедливости то же может сказать и фельетонист здешней столицы взыскательной публике. Несмотря ни на какие обстоятельства, она немилосердно требует от него развлечения, иногда дела, а более всего новостей. Последние в особенности составляют все его несчастие: что делается там-то? о чем говорят здесь? чем окончилось такое-то дело?.. О, если б вы знали, почтенные читатели, в какое затруднительное положение очень часто ставят эти вопросы бедного фельетониста! Новости! — легко сказать; сообщать их читателю столько же было бы легко, сколько и приятно; но дело в том, что большая часть новостей, которых вы желаете, не может быть сообщаема печатно, да сверх того, есть в году эпохи, где новостей не отыщешь, даже с помощию диогенова фонаря. Кажется, будто мрачный колорит ноября и декабря нарочно старается скрывать их под туманною своею оболочкою. Притом, скажите, сделайте милость, какого рода могут быть теперь новости? Давным-давно все уже пересказано и перетолковано тысячу раз. Мы переворачиваем только наизнанку старое платье отцов, которые в свою очередь получили его в ветхом состоянии от своих предков, и воображаем себя владельцами нового!.. Постараемся, однако, занять вас, в последний раз в нынешнем году, чем, как говорится, бог послал…

Начиная фельетон, я не могу не обратить вашего внимания на одну новость, возбудившую недавно энтузиазм в Париже и теперь начинающую интересовать петербургское общество. Новость эта — полька! Как детище Парижа, она, по обыкновению, нашла теплое сочувствие в жителях Петербурга, и едва появилась на сцене, как тотчас же одним прыжком перескочила чрез рампу и оркестр в гостиную. На всех балах, раутах, вечерах, пикниках не танцуют более кадрилей и бесконечных их спутниц — мазурок: все забыто для польки, которая в своем роде какая-то европейская тарантелла, или, лучше сказать, эпидемия. Встретив на улице приятеля, не осведомляются теперь о его здоровье, а спрашивают: танцует ли он польку, или, по крайней мере, видел ли, как танцуют; самые заклятые антитанцоры и враги Терпсихоры не могли устоять против обольстительных аттитюдов польки; люди, едва передвигавшие ноги в скромных кадрилях, принялись учиться модному танцу и с горем пополам предаются неистовым его требованиям; отцы семейства, самые скупые и расчетливые на удовольствия дочек, без всякого сожаления платят теперь танцмейстеру за уроки польки: они, вероятно, находят в этом свои выгоды и ясно видят, что полька способствует очаровыванию равнодушной молодежи, а следовательно, и доставлению дочке хорошей партии. Не говорим уже о молоденьких дамах и молодежи вообще: у них полька обратилась в совершенный недуг. Глядя на все это, подумаешь, что виллисы, негодуя на Европу, изобрели польку с тем, чтобы привести в исполнение страшную свою месть, именно затанцевать жителей ее до смерти, как сделали они это с несчастным Флёри в балете «Жизель», так сильно восхищавшем публику и теперь — увы! — уже забытом…

С приближением Нового года Петербург заметно оживляется и покидает свое однообразие. Деятельность и движение в особенности проявляются в центре города; лавки и магазины, в эту эпоху подарков, обращаются в великолепные выставки и привлекают под свои обольстительные сени жадную к новизне публику; в английском магазине, у Гибера, в нюрембергских лавках, в Гостином дворе решительно нет прохода. Гуляя по длинным коридорам Гостиного двора, удивляешься успехам нашей ремесленности, делающимся ощутительнее с года на год. Бронза и хрусталь некоторых лавок, право, немногим уступают заграничным произведениям этого рода; глядя на фарфор, шелки и мебель, невольно радуешься, что все это русское, что все это выходит из отечественных фабрик и мастерских. Успехи и совершенствования в особенности замечательны в мелочах и уличной промышленности; посмотрите, например, на мальчиков, торгующих с некоторых пор на улицах разными безделушками, как-то: игрушками, статуйками и стальными вещицами; все это, если рассмотреть внимательно, представляет вид несравненно лучший и изящнейший, нежели представляло год или два тому назад.

Эпоха нынешнего Нового года ознаменована более всего совершенным окончанием дворца ее императорского высочества великой княгини Марии Николаевны: наружностью этого здания уже каждый имел случай любоваться, но, говорят, внутреннее его устройство превосходит всевозможные описания. Все, что только Италия и Франция произвели в последнее время лучшего по части искусств, нашло в нем место; кроме вкуса и великолепия, с какими убраны комнаты, здание это, как Парфенон, заключает в себе драгоценнейшие памятники живописи и ваяния. — Вообще можно сказать, что Петербург хорошеет не по дням, а по часам; во всех концах его подымаются великолепнейшие здания, как бы по мановению волшебного жезла. Один 1844 год сколько способствовал к его украшению! Исакиевскии собор получил окончательную наружную отделку; место, до сего времени занимаемое мутным каналом, обратилось в великолепнейший бульвар; новый Исакиевский мост уже готовится выступить из лона вод и перекинуться через Неву гранитною аркою; Эрмитаж также достроивается на славу. Наконец, сколько появилось частных домов, достойных занять в архитектурном отношении первое место в числе зданий этого рода. Между тем как внешняя жизнь полна деятельности, внутренняя, т<о> е<сть> общественная, в нынешнюю зиму погружена в какое-то усыпление. До сих пор в зале Дворянского собрания не было еще ни одного бала; поговаривали, будто члены его имеют намерение основать в нем вечера, куда публика могла бы являться без всякого этикета, но по сие время это благое намерение не приведено в исполнение. В Соединенном обществе танцевали всего два раза, и притом танцевали в масках, в маскараде в пользу инвалидов, бывшем третьего дня. Нововведение прекрасное, которому нельзя не желать успеха в наших монотонных маскарадах! Частных вечеров и балов было как-то несравненно менее, нежели в прошлые годы; одни только театры посещаются публикою, да и то обязаны они этим итальянцам, польке и двум водевилям, в которых зритель довольно удачно затронут за слабую струну: мы говорим о «Преферансе» и «Складчине».

Правда, у нас есть теперь новый род увеселения, но им могут только пользоваться львы, онагры, и вообще молодежь, ломающая себе голову для изобретения какого-нибудь нового удовольствия; следовательно, этот род увеселения не касается всего общества: маленькие балы и вечера, даваемые иностранными артистами под фирмою «дружеских лотерей», всего по 25 рублей ассигнациями за билет, стали появляться с некоторых пор необыкновенно часто. Эти вечера, дружеские лотереи, или как угодно назовите их, вполне оправдывают пословицу «дорого да мило»: нигде так не веселятся, и хотя по большей части несчастие неутомимо преследует посетителей при начале бала, т<о> е<сть> при розыгрыше лотереи, но зато эти вечера вполне вознаграждают их, при конце, хорошим ужином или, что еще лучше, приятнейшими надеждами, которые нередко и сбываются.

Приближение Нового года произвело благодетельное действие и на литературу. Несколько хороших книг уже вышло; готовы еще несколько и ожидают только благоприятнейшей минуты для выхода. Недавно вышел в свет перевод повести Гофмана «Принцесса Брамбилла», о котором мы уже говорили в «Библиографии». Признаемся, что, несмотря на недостаточно великолепное издание этой книги, нельзя не благодарить издателя за выбор предмета. Кто и теперь еще не любит Гофмана? Кто не порадуется, получив средство прочесть одно из лучших его творений? До сих пор все, что ни являлось в переводе этого автора, который, как говорит один из его биографов, П. Кристиан, «обладает странностию Рабле, утонченным сарказмом Вольтера, чувствительностию Бернардена де Сен-Пьера, разнообразием Лесажа, остротою и умом Мольера, наивностию Сервантеса и отчетливостию аббата Прево», — все было читано и перечитано по нескольку раз. — «Путешествие вокруг света Жака Араго» — также весьма приятная книга; она только что вышла и замечательна в типографическом отношении столько же, сколько и в литературном. Особенно замечательна в ней личность самого автора. Из предисловия видно, сколько ему стоило самоотвержения и твердости характера, чтобы свершить многотрудное предприятие.

«Найдется ль человек, который бы, кроме одной обязанности, осмелился объехать кругом весь свет, т. е. избороздить его моря, сразиться с бурями океана, ежеминутно переселяться из климата в климат, смело противостоять заразам и, наконец, изучить нравы свирепейших племен земных?

Вот настоятельный вопрос, который предложил я самому себе за несколько дней до моего отъезда и разрешил его не задумавшись: „У такого человека не должно быть на земле — ни друзей, ни семейства, ни будущности: ему нужна одна слава и деньги — во что б ни стало“.

Но во-первых — что за слава объехать кругом весь свет? Во-вторых, много ли пользы может принести подобное путешествие?

А вот я вам скажу:

Что до славы, я не гонюсь за ней. Что до богатства, оно мне достанется, и спозаранку. Угодно ль знать, каким образом?

Я отправляюсь к министру и говорю ему: „Ваше превосходительство, у меня есть имя, семейство и, вероятно, будущность (три условия, о которых говорил вам выше); я писатель, рисовальщик, мыслитель, я человек с душой и железной волей. У вас снаряжается путешествие вокруг света; на каких условиях примете вы меня в эту экспедицию?“

Мне отвечали так:

„В вас есть именно все те качества, которых ищем мы в людях, отправляемых в такие опасные путешествия. У нас нет рисовальщика, вы навезете нам очерков, картин, простых и акварельных рисунков, портретов людей и изображений вещей, которые вам встретятся на пути. Подобно Вернету-отцу, вы велите привязать себя к палубе, чтобы изобразить живее всю ярость волн (дело едва сбыточное, между нами будь сказано). Вы навезете нам письменных заметок о нравах жителей многоостровий океанических, и за все ваши усилия и труды мы, великодушные покровители наук и художеств, награждаем вас шестьюстами франков жалованья в год“. — „Много ли, ваше превосходительство?“ — „Я сказал шестьсот франков“. — „Не ошиблись ли ваше превосходительство“ — „Мое превосходительство никогда не ошибается“.

Это ослепило меня, победило… Как устоять против такого соблазна! Я поспешил сказать роковое „да“, чтобы кто другой не перебил у меня такого выгодного места, и, несколько дней спустя, гордясь тем, что так удачно попал на дорогу к обогащению, отправился в Тулон.

Что за блестящая перспектива открывалась предо мною! Сколько сберегу я из этого огромного жалованья в три или четыре года моего плавания! Я, который платил слуге моему втрое более того, что самому мне теперь назначено от щедроты министра! Такие случайности редки в человеческой жизни; звезда моя озарила меня своими блистательными лучами, и я пустился за ней наудалую. О! Если бы Гюдени, Рокиланы, Изабэ, Биары и столько других артистов ценили менее славу, чем богатства, сколько бы новых мастерских произведений подарили они тогда Франции! А теперь что? Ее наделяют несколькими страничками посредственности, да и те еще стоили не одной капли пота!

Но так как мне прежде всего необходимо высказать всю правду, то долгом считаю прибавить, что, воротясь назад после бедственного кораблекрушения на пустынном берегу и потеряв при этом печальном случае не только прекрасное собрание оружия и костюмов всех стран, посещенных нами, но и все свои зоологические, ботанические и минералогические сокровища, даже белье мое и платье, вещи, вероятно, ненужные, если судить по тому, что я предпочел им спасение вверенных мне работ, — и получил за то от правительства моего награды… шестьсот франков. Я нарочно пишу это прописью, чтобы нельзя было ошибиться в цифрах. — Впрочем, здесь кстати примолвить, что в рапорте института о результатах экспедиции нашей, чисто ученой, было именно сказано (извините меня за это напоминание), „что никогда еще не привозили из дальних странствий таких верных и драгоценных альбомов“. Вот, может статься, чем можно будет оправдать ту высокую цифру наград, которою оценило труды мои наше министерство.

После такого искреннего сознания в моей любви к богатствам хочу окончить мою исповедь. Никакой ложный стыд не помешает мне быть откровенным, и я, не оборачиваясь назад, смело кидаюсь в будущее».

Недостаток новостей, морозов и хорошей погоды вознаграждается нам вполне в нынешнюю зиму — детскими книгами! Они изобилуют в неимоверном количестве, поглощают решительно книжные лавки и пестреют во всех возможных концах города всевозможными радужными цветами. Что ж, и то хорошо! Если нам нечего читать, то по крайней мере все же утешительно видеть, что дитя получает с каждым днем более и более средств к образованию. — Пусть себе учится! Несмотря, однако, на многочисленность детских книг, мы можем рекомендовать всего две книжки, а именно: «Леди Анна, или Сирота» и «Друг детей», в котором изложена биография Михаилы Васильевича Ломоносова. Обе книжки изданы весьма мило и могут доставить детям весьма приятное, вместе с тем полезное чтение.

КОММЕНТАРИИ

Печатается по тексту первой публикации с исправлением явных опечаток (описок) при цитировании или упоминании вышедших книг:

С. 207. «Портретов людей и изображений вещей» вместо «портретов людей и изображений людей» (по цит. кн. Ж. Араго).

С. 207. «Многоостровий океанических» вместо «на юго-островиях океанических» (по цит. кн. Ж. Араго).

С. 207. «Звезда моя озарила меня» вместо «звезда моя озарила так» (по цит. кн. Ж. Араго).

С. 208. «Леди Анна, или Сирота» вместо «Леди Лила, или Сирота» (по смыслу; см. комментарий).

Впервые опубликовано: РИ, 1844, 31 дек., № 295, с. 1177—1179.

В собрание сочинений включается впервые.

Автограф не найден.

Авторство Некрасова впервые установлено Б. Я. Бухштабом, указавшим на «сходство» и «прямые текстовые совпадения» суждений об увлечении петербуржцев полькой в данном фельетоне с высказываниями на ту же тему в «Отчетах по поводу Нового года» (ЛГ, 1845, 25 янв., № 4) и в главе 11 книги «Полька в Париже и в Петербурге» (СПб., 1845) (см.: Бухштаб В. Я. Фельетоны Некрасова в газете «Русский инвалид». Библиографическое разыскание. — Труды Ленингр. гос. библиотечного ин-та им. Н. К. Крупской, т. V. Л., 1959, с. 330—332; то же в кн.: Бухштаб В. Я. Библиографические разыскания по русской литературе XIX века. М., 1966, с. 67—68).

Ср.: «На всех балах, раутах, вечерах, пикниках не танцуют более кадрилей и <…> мазурок: все забыто для польки…» (с. 203) — «…в каждом семействе танцуют польку в ущерб кадрилям, мазуркам и другим танцам, господствовавшим до польки» («Отчеты…» — наст. том, кн. 1, с. 209).