Домашний учитель (Марков) — ДО

I.

Свѣтлымъ и тихимъ сентябрскимъ вечеромъ Алёша съ Бочковскимъ гуляли въ полѣ. Алёша — единственный сынъ просяновскаго помѣщика, стараго полковника Михаилы Просянова; а Волковскій — дѣйствительный студентъ, уже года четыре жившій у него, приготовляя Алёшу къ университету, куда тотъ и долженъ былъ ѣхать этою же осенью. Алёша имѣлъ большой круглый лобъ, голубые, нѣсколько задумчивые глаза, свѣтлые длинные волосы, которые у него за уши забрасывались, былъ тонокъ и «длиненъ», какъ обыкновенно бываютъ юноши, начинающіе семнадцатый годъ — лучшій человѣческій возрастъ, когда щоки горятъ и глаза блестятъ. Онъ былъ славный мальчикъ, хотя и не любилъ, когда Бочковскій, улыбаясь, такъ его называлъ. У Алёши, какъ у большей части очень молодыхъ людей, проявлялось желаніе казаться старѣе своихъ лѣтъ. Бочковскій называлъ такое желаніе ребячествомъ и преслѣдовалъ его въ немъ меткими, хотя и дружескими насмѣшками. Больше всего ему отъ Бочковскаго доставалось тогда, когда онъ на какомъ нибудь вечерѣ у сосѣдей, совѣстясь почему-то съ дѣвочками танцовать (кажется, изъ боязни уронить въ себѣ достоинство будущаго студента), отговаривался отъ танцевъ головною болью; но танцовать все-таки шелъ не медля и улыбаясь, какъ только встрѣчалъ улыбающійся взглядъ Бочковскаго: онъ его выносить не умѣлъ. Онъ съ учителемъ былъ очень друженъ и не видѣлъ въ немъ учителя. Въ четыре года Алёша проникнулся совершенно прямымъ и здоровымъ его направленіемъ. Особенно Алошѣ нравилась въ немъ вражда со всякою застарѣлостью, неподвижностью, мелочностью характеровъ и взглядовъ, со всѣмъ, что выдумано, что ненатурально, что только безъ толку стѣсняетъ.

Бочковскій былъ изъ малороссіянъ и не дворянинъ, звался Провомъ Ивановичемъ. Ему уже за сорокъ перевалило; но на его круглой и низко остриженной русой головѣ проточилась ни малѣйшая плѣшинка; его низенькіе волосики ежикомъ стояли; былъ онъ средняго роста и толстоватъ; брилъ усы и бороду; лицо имѣлъ будничное, но умное; черты его были набросаны довольно смѣло; всякая порознь грубовато глядѣла, а всѣ вмѣстѣ — ничего-себѣ, и было въ нихъ выраженіе откровенной, умной веселости; руки имѣлъ красныя. Большую слабость питалъ къ русскому языку и зналъ его превосходно, хотя въ его разговорѣ и слышался хохолъ. Буслаева любилъ до обожанія и всегда былъ окруженъ, по его выраженію, «буслаевщиной». Бочковскій былъ прямъ не той нетерпящей, навязчивой прямотой, которая всегда скучна; онъ даже не любилъ, когда съ нимъ часто соглашались, и презиралъ людей, неотстаивающихъ горячо своихъ убѣжденій. Въ свои убѣжденія онъ не игралъ, а потому его убѣжденій можно было скорѣе видѣть, чѣмъ слышать. У него была особенная и завидная способность сближаться съ молодёжью. Она его любила, можетъ быть, потому, что онъ ее любилъ. Къ своему воспитаннику онъ стоялъ очень близко. Они вмѣстѣ читали, гуляли и спорили часто до крику въ свободное отъ занятій время. Алёша къ университету былъ подготовленъ добросовѣстно. Бочковскій слѣдилъ за наукой и литературой, выписывая книги и журналы почти на половину своего жалованья. Занимался особенно педагогическимъ вопросомъ и зналъ его современно. Бочковскій нигдѣ и никогда не служилъ, а изъ университета ему пришлось прямо поѣхать къ богатому товарищу братьевъ его приготовить къ гимназіи; такъ и застрялъ онъ въ деревняхъ, только переѣзжалъ изъ одной въ другую, когда кончалъ одно свое дѣло, для того, чтобы другое такое же начать. Деревенскіе дворяне любили его какъ человѣка и дорожили имъ какъ дѣльнымъ учителемъ, потому что всѣ его ученики, какъ говорится, «удавались»: онъ ихъ мастерски развивалъ и подготовлялъ.

Бочковскій имѣлъ нѣсколько циническій взглядъ на всякаго рода внѣшность, а потому и о своей не заботился; ему было рѣшительно все равно, въ чемъ ни ходить; кромѣ того, онъ словно старался имѣть грубыя манеры и словно нарочно подбиралъ слова погрубѣе и оригинальнѣе; но съ своею честною душой онъ могъ, пожалуй, оскорбить ухо, но не человѣка; онъ не умѣлъ оскорблять. Бочковскій любилъ рыбу удить и зналъ въ просяновскомъ прудѣ рыбныя заводилы и плёсы. Пробовалъ онъ верхомъ ѣздить, подбитый на это Алёшей, большимъ охотникомъ до верховой ѣзды; но сдѣлавъ нѣсколько шаговъ и чувствуя, что невидимая сила влечетъ его ноги впередъ, а голову къ землѣ, задумался; когда же пошли рысцой, и онъ, подскакивая на сѣдлѣ какъ-то особенно высоко и неуклюже, увидѣлъ себя на тѣни, расхохотался вдругъ своимъ громкимъ смѣхомъ (онъ самъ его называлъ «ржаніемъ») и попросилъ Алёшу остановиться.

— Что вы? спросилъ его удивленный Алёша.

Бочковскій, смѣясь, показалъ на свою дѣйствительно смѣшную тѣнь.

— Вѣдь этакой фигурой на конѣ до сраму доѣздишься! сказалъ онъ. — Ну, какой я всадникъ? И тяжело свалился на землю, божась, что въ другой разъ на такую штуку не пойдетъ и что онъ лучше пѣхотой будетъ дѣйствовать.

Между деревенскими своими друзьями Бочковскій, кромѣ Алёши, считалъ еще одну молоденькую дѣвушку, очень близкую сосѣдку, Леночку Горкину. Объ Алёшѣ и объ Леночкѣ онъ гораздо больше думалъ, чѣмъ о себѣ самомъ. Къ себѣ онъ былъ больше чѣмъ равнодушенъ. Онъ говорилъ, что если когда и приходилъ самъ себѣ въ голову, то имъ овладѣвала тоска и разсѣянность.

— Человѣкъ самъ себя интересуетъ только въ философскомъ отношеніи, говорилъ Бочковскій: — а такъ-какъ я — не философъ и не готовлюсь писать: «Бочковскій, или познай самого себя», то, право, о себѣ скучно помнить.

Разговаривая, Алёша и Бочковскій не замѣтили, какъ скрылось за ними Просяное и какъ передъ ними на высокомъ валу изъ перегнившей соломы горкинскія ракитки зазеленѣлись.

Оба остановились и посмотрѣли одинъ на другаго. Алёша не утерпѣлъ и засмѣялся, глядя на бѣлую трубу горкинскаго дома. Бочковскій тоже засмѣялся. Пошли къ околицѣ.

— Ау! Алёша! вылетѣлъ изъ саду звонкій и молодой женскій голосъ.

Оба остановились и, улыбаясь, смотрѣли на садъ.

— Ау! Провъ Иванычъ! повторилось въ саду, но уже въ другомъ мѣстѣ.

— Леночка! сказалъ повеселѣвшій Алёша и бросился въ калитку; Бочковскій за нимъ.

Но очутившись на садовой дорожкѣ и оглядываясь крутомъ себя, они не видѣли Леночки ни въ сиреневыхъ кустахъ, ни подъ колонками? ни между вишенъ.

— А! радостно воскликнулъ Алёша, и ему отвѣтилъ звонкій, разсыпчатый смѣхъ Леночки.

Подъ темными, курчавыми клёнами стояла свѣжая и стройная дѣвушка съ веселыми и красивыми карими глазами, здоровой, нѣсколько загорѣлой бѣлизны; съ свѣтлыми волосами (цвѣту нечищеннаго миндаля), гладко зачесанными погермански въ свободную черную сѣтку, въ которой они у нея лежали низко на шеѣ тяжелымъ, роскошнымъ сверткомъ, блестѣвшимъ сквозь черную сѣтку своимъ свѣтлымъ и молодымъ глянцемъ. На ней было простенькое голубенькое, не разъ уже мытое, ситцевое платье съ свободными рукавами и пелеринкой; порядочно загорѣвшую шейку красиво обнималъ бѣлый воротничокъ. Алёша ужасно любилъ ее въ голубенькомъ платьѣ и увѣрялъ Бочковскаго, что оно мыломъ пахнетъ. Оба, снявъ фуражки, смотрѣли на нее съ большимъ и нескрываемымъ удовольствіемъ. Она, какъ была найдена притаившеюся въ темной нишѣ зубчатыхъ листьевъ, шутовски улыбающеюся и съ пальчикомъ, приложеннымъ къ полненькой нижней губѣ, такъ и осталась. Она была прехорошенькая въ эту минуту, когда боковой лучъ садившагося солнца словно ласкалъ и цаловалъ ея свѣтло-волосую головку.

Она разсмѣялась и, поправивъ рукою свою прическу, вышла къ нимъ на дорожку и подала обоимъ свои блѣдныя руки.

— Здравствуйте, сказала она и прибавила: — вы какъ разъ — къ чаю. Мы всѣ на балконѣ.

— И вы на балконѣ?

Бочковскій улыбнулся; она тоже.

— Я сюда выскакивала васъ смотрѣть. Я почему-то знала, что вы непремѣнно сегодня придете.

— Отчего же непремѣнно?

— Ужь такъ… знала… потому что погода сегодня отличная! добавила она, смѣясь, и сдѣлала рукой то граціозное и выразительное движеніе, которымъ молоденькія дѣвушки такъ кстати подтверждаютъ свою увѣренность.

— А вѣдь мы легко могли ныньче и не придти?

— А вотъ пришли.

Дѣвушка разсмѣялась, какъ бы что вспомнивъ.

— Раиса Николавна у насъ, сказала она Бочковскому.

Тотъ только головой взмахнулъ.

— О васъ спрашивала, конечно.

— И вы не догадались ей сказать, что я умеръ?

— Она мнѣ не повѣритъ. Вы вотъ сами ей скажите, что умерли.

— Тарантитъ, небойсь?

— Невыносимо. Она съ утра здѣсь. Я, впрочемъ, только къ обѣду и чаю выходила.

— Что жъ вы дѣлали?

— Съ Лизой занималась.

— Ну, что она?

— Поправляется. Главное: лѣнь прошла. Я ужасно за нее рада. Теперь и памяти у нея больше, и въ окно не часто смотритъ, и сидитъ съ книгой терпѣливо.

— А вы-то съ ней терпѣливы?

Бочковскій улыбался. Леночка засмѣялась.

— Кажется, терпѣлива. Раза два, впрочемъ, я…

— Вспылили?

— Нѣтъ… но чувствовала досаду на Лизу.

— И вѣрно за пустяки?

— Конечно.

— Что жь?

— Вспомнила, что я сама была безтолкова, но вы со мной всегда были терпѣливы и… успокоивалась…

Она обратилась къ Алёшѣ.

— Какое у студента сегодня серьёзное выраженіе, сказала она ему, поддѣлываясь подъ его тонъ.

— Въ Москву не хочется ѣхать, Леночка, сказалъ Алёша невесело.

— «Науки юношей питаютъ; отраду старцамъ подаютъ», сказала, смѣясь, Леночка.

— Чѣмъ ближе отъѣздъ, тѣмъ мнѣ въ Просяномъ лучше и въ… Горкиной, у васъ, сказалъ Алёша, не глядя ни на кого и словно про себя.

Всѣ молчали и не улыбались. Алёша щипалъ свою фуражку.

Леночка тихонько взяла у него изъ рукъ фуражку и спрятала ее вмѣстѣ съ своей правой рукой подъ пелеринку.

— Зачѣмъ? сказалъ Алеша, словно обидясь. Ему показалось, что Леночка его не уважаетъ и обходится съ нимъ, какъ съ ребёнкомъ.

— Теперь вы не уйдете повчерапшему, милостивый государь, сказала серьёзно Леночка.

Алёша на нее поглядѣлъ довѣрчиво и тоже разсмѣялся.

— Я возьму и безъ фуражки уйду, сказалъ онъ, нарочно вставивъ здѣсь деревенское: «возьму».

— А я возьму — и не повѣрю, сказала Леночка.

— А я возьму и скажу, что вы оба — извините — глупости говорите, замѣтилъ Бочковскій.

Леночка, Алёша, а за ними Бочковскій, засмѣялись.

— А самоваръ, Леночка! сказалъ ей Алёша, вспомнивъ, что она забыла свою обязанность — быть въ эту минуту на балконѣ и разливать чай. — Что, испугались? — Ей-богу, испугалась, Алёша. Побѣжимте!

Она побѣжала прямо по травѣ куртины, ловко извиваясь между разлатистыми, широко и низко распространившимися вѣтками старыхъ яблонокъ. Алёша и Бочковскій пошли за нею.

Съ балкона раздался радостный дѣтскій крикъ, и на нихъ шумно, стремительно, какъ молодые ястреба, налетѣли двое славныхъ, здоровенькихъ мальчиковъ съ свѣжими, очень другъ на друга похожими лицами, оба съ русыми головами въ скобку и съ безпокойными карими глазами. На обоихъ были красныя рубашки, коротенькія поддёвки и широкія штаны въ голенища сапогъ; дѣтскіе корпуса и плечи ихъ молодецки развивались на деревенской свободѣ, и обѣщали они выходиться славно на вольномъ и чистомъ воздухѣ, въ поляхъ, въ рощахъ, бѣготней, купаньемъ и рѣзвыми шалостями. Старшему, Володѣ, было одинадцать лѣтъ, меньшему, Колѣ — девять. Они ужасно были похожи одинъ на другаго. Оба наперерывъ старались другъ друга обогнать, чтобы первому сказать гостямъ: «здравствуйте!»

Володя, конечно, опередилъ и, держа руки Бочковскаго и Алёши, сказалъ опоздавшему и запыхавшемуся Колѣ:

— Я, братъ — первый!

— Нѣтъ, Коля — первый, сказалъ Бочковскій, чтобы поддержать ребёнка, и подалъ ему руку.

Коля пожалъ ему руку своей маленькой рукой довольно крѣпко и шаркнулъ гостямъ сапогами, при чемъ отвѣсилъ поклонъ, отъ котораго скобка его упала ему на лобъ, на глаза, и онъ ее поправилъ ловкимъ взмахомъ головы.

— Здравствуйте, господа! сказала гостямъ Лиза, маленькая дѣвочка лѣтъ семи, тоненькая, очень симпатичная, въ тёмненькомъ платьицѣ съ чернымъ фартучкомъ, въ бѣлыхъ чулочкахъ, всегда чинно и серьёзно себя державшая, за что шалуны-братья прозвали ее «бабушкой», а за ними и всѣ ее такъ называли.

— Здравствуйте, бабушка, здравствуйте! какъ поживаете? говорилъ ей Бочковскій, пожавъ ея худенькіе пальчики.

Въ это время Володя подставилъ Колѣ «ножку», и тотъ упалъ въ цвѣтникѣ.

Коля поднялся совсѣмъ сконфуженный и не глядѣлъ на гостей.

— Коля все только падаетъ! замѣтила серьёзная Лиза.

Коля покраснѣлъ.

— Черезъ ножку безчестно, сказалъ онъ брату.

— Ну, грудь на грудь давай, отвѣтилъ хладнокровно Володя и раскрылъ руки.

Коля проворно снялъ съ себя поддёвку и положилъ ее на траву.

— Боится запачкать, иронически замѣтилъ Алёшѣ Володя: — знаетъ, что на землѣ будетъ валяться.

— Не хвались, идя на рать! сказалъ Коля и тоже раскрылъ свои руки.

Оба упали другъ къ другу на грудь и схватились довольно плотно и горячо. Нѣкоторое время они топтались на одномъ мѣстѣ.

— Вы, бабушка, отчего ихъ не унимаете — этотъ народъ? сказалъ Лизѣ Бочковскій.

— Они меня не слушаютъ. Лиза улыбнулась.

— Вѣдь вы — бабушка?

— А они — «братья-разбойники»; они никого не боятся, особливо Володя, сказала очень серьёзно Лиза.

— Это нехорошо; значитъ, вы съ ними нестроги.

— Я не умѣю быть строгой. Лиза какъ бы жаловалась Бочковскому на себя.

— Ты подъ силу меня не бери, братъ! закричалъ тоненькій и явно ослабѣвшій голосъ Коли. Видно было, что ему очень трудно возиться съ братомъ: его ноги въ сапожкахъ то и дѣло высоко подымались и вдругъ падали на землю сильно и со шлепаньемъ. Его такъ и вскидывалъ на себя дюжій Володя; но Коля отчаянно держался, прилипнувъ головой къ плечу брата и низачто не падая, когда тотъ его боролъ. Ручонки его застыли на спинѣ брата.

— Держись, Коля, держись! ободрялъ его Алёша. Ему ужасно было жаль Колю: Алёша всегда за слабыхъ становился. Онъ хорошо понималъ, что куда жъ Колѣ съ Володей справиться? зналъ, что въ неравную борьбу съ Володей Колю вовлекало самолюбіе, и весь былъ за Колю.

— Не надо черезъ ножку, не надо, Володя! замѣтилъ Алёша, видя, что Володя ловкимъ и энергическимъ движеніемъ съ помощію правой ноги хочетъ покончить дѣло.

— Ну, не надо! сказалъ Володя: — я его и такъ возьму!

— Не возьмешь, братъ! пропищалъ еле-слышно Коля.

— Держись, Коля, держись! невольно вскрикнулъ Алёша, испугавшись за Колю.

Но Коля уже тихо опускался подъ сильнымъ, навалившимся на него корпусомъ брата и болѣе не сопротивлялся.

— Смерти или живота? сказалъ серьёзно Володя, молодцомъ смотря въ сконфуженные глаза брата.

— Смерти! рѣшительно отвѣтилъ Коля.

Володя быстро опустилъ его на землю и правою рукой замахнулся на него, какъ бы оружіемъ.

— Проси живота! закричалъ онъ грозно.

— Не попрошу! еще рѣшительнѣй сказалъ Коля.

— Коля, Володя! опять! закричала на нихъ съ балкона мать.

Мальчики вскочили и убѣжали въ аллею. По Колѣ замѣтно было, что единоборство еще не кончилось.

— Здравствуйте, господа, сказала гостямъ хозяйка.

— Будетъ вамъ съ дѣтьми! идите къ намъ, взрослымъ! добавила Раиса Николаевна.

Бочковскій и Алёша вошли на балконъ. Хозяйка спросила Алёшу объ его отцѣ. Алёша сказалъ, что онъ съ утра до вечера на стройкѣ: мезонинъ къ флигелю строитъ.

— Михаила Степанычъ любитъ строиться, замѣтила хозяйка. — Каждое лѣто что-нибудь да найдетъ строить; подлинно — боберъ-строитель.

И сказала, чтобы Леночка чаемъ гостей напоила. Леночка, которую, разумѣется, маменька распекла сейчасъ же, какъ только она на балконъ вбѣжала, за то, что самоваръ бросила и пропала, проворно разливала но чашкамъ и стаканамъ чай.

Надежда Петровна Горкина была изъ того сорту женщинъ, которыя къ старости почему-то не сѣдѣютъ. У нихъ къ старости только полнота прибавляется, да воркотня. Какъ всѣ воркотуньи, она была очень добрая женщина. Бочковскій ее уважалъ за то, что она — добрая женщина, хорошая мать, отличная хозяйка и преспокойная сосѣдка; за эти добродѣтели Бочковскій охотно ей прощалъ, что она ничего не читаетъ и не читала никогда, въ молодости даже, кромѣ Исторіи Милота да Ролленя, и то такъ, что кромѣ ихъ названія она ничего изъ нихъ не упомнила. Онъ ее иногда Алёшѣ «Коробочкой» называлъ. Любилъ ея водянки и наливки, особливо «рябиновую», и состоялъ съ ней въ очень пріятельскихъ отношеніяхъ. Какъ мать и неглупая женщина, она понимала, что ничѣмъ, никакими деньгами не купишь того участія, какое Бочковскій оказалъ ея Леночкѣ и болѣе или менѣе всему семейству, и очень его любила. Онъ у нихъ былъ свой человѣкъ, что-то родное. Надежда Петровна, очень полная женщина съ красноватымъ лицомъ и всегда простоволосая, надѣвала чепцы только при гостяхъ или въ гости. Съ утра ходила въ неизмѣнномъ сѣренькомъ платьѣ-блузѣ и къ вечеру обыкновенно, особливо лѣтомъ, незамѣтно облегчала себя, снимая съ себя все, что хоть сколько нибудь ее стѣсняло. — Я, вѣдь — на босу-ногу, говорила она иногда Бочковскому лѣтомъ, но секрету, конечно.

Раиса Николаевна приходилась ей какою-то троюродной племянницей и тоже, въ родню, была полная, бѣлая и сдобная тридцатилѣтняя вдова. Ея имѣньице находилось вблизи и потому она часто ѣзжала въ Горкину. Существо она была предоброе и безвреднѣйшее, хотя и немного пустое. Изъ всѣхъ ея слабостей въ глаза кидались двѣ: явно хотѣла себѣ мужа и, разумѣется, тоже посочнѣй человѣчка; да еще Бочковскому проходу не давала: все къ нему приставала, что его женитъ на «чудесной барышнѣ». Бочковскій на послѣднюю ея слабость только отшучивался, а на ея желаніе себѣ мужа благоразумно говорилъ извѣстную фразу изъ комедіи Островскаго: «женщина — слабая, сырая, позабывчивая; какъ это въ домѣ безъ мужчины?»

Она сначала на него за эту фразу сердилась, но такъ-какъ сердиться она ни за что и ни на кого долго не могла, то скоро вмѣстѣ же съ нимъ стала смѣяться и сама ему повторяла слова Анны Петровны: «Какъ это безъ мужчины въ домѣ? ужь я и не знаю!…» Раиса Николаевна была, какъ и всегда, нарядная; полныя ея руки гремѣли и блестѣли всякими браслетами и перстнями; на сочной тальѣ вилась тонкая золотая цѣпочка и синѣлись крошечные эмалевые часики. Пышный кринолинъ не позволялъ къ ней приближаться и ея движеніямъ придавалъ нѣсколько индюшечью грацію. Съ боку ея лежала широкополая швейцарская шляпа изъ легкой соломы съ голубыми лентами. Она взяла къ себѣ на колѣни свою бержеръ и пригласила Бочковскаго возлѣ себя сѣсть. Тотъ сѣлъ. Она сейчасъ же нашла, что онъ все молодѣетъ и ужасно пополнѣлъ.

Бочковскій разсмѣялся.

— Вы неисправимы, Раиса Николавна, сказалъ онъ.

— Исправьте меня. Вдовица на него глядѣла очень пріятно.

— Не возьмусь, сказалъ онъ: — куда мнѣ васъ исправлять!

— Фи!.. неувѣренность въ мужчинѣ, неувѣренность. Она даже головой закачала.

— Не правда ли, я похудѣла за это время?

— Нисколько, на мои глаза.

— Я, вѣдь, больна была, прибавила она томно.

— Не вѣрю, Раиса Николавна.

— Какъ это любезно съ вашей стороны…

— Ну, что у васъ тамъ болѣло?

— Морально была больна… скучно… голова тяжела, дѣлать ничего не хочется.

— Переспали. Вѣдь вы въ двѣнадцать часовъ встаете. Какъ тутъ головѣ не отяжелѣть? и сами отяжелѣете… А скука оттого, что вы ничѣмъ не занимаетесь.

— Чѣмъ же прикажите заниматься въ деревнѣ?

— Тѣмъ же, чѣмъ и въ городѣ; читайте, коли время есть. Въ деревнѣ лѣтнее хозяйство — славная вещь.

— Но жарко, пыль…

— Это — все здоровыя вещи; вы ихъ не бойтесь; съ ними только сойтись стоитъ покороче — хорошо…

— Когда же вы, однако, у меня будете, Провъ Иванычъ?

— Ну, ужь этого-то я вамъ не скажу; я, вѣдь — человѣкъ занятой…

— Какіе вы, господа, всѣ скучные, занятые… Вы, конечно, и тутъ не вѣрите, что васъ видѣть хотятъ…

— Будто ужь я ничему не вѣрю?

— Ничему. Вдовица протянула это слово.

— Ну, да ужь это старо, Раиса Николавна, сказалъ Бочковскій. — Вы что нибудь новенькое скажите.

— Ахъ, кстати: Антонина Забѣльская замужъ выходитъ… помните Панкова?

— Не помню.

— Высокій, брюнетъ; она съ нимъ всю баллотировку въ первой парѣ мазурку такцовала… еще тогда говорили о нихъ — помните?

— Не помню.

— Все: не помню, не номшо; удивительно любезенъ.

Вдовица пренаивно надула губки.

— Берите-ка чай, сказала хозяйка Бочковскому.

Всѣ занялись чаемъ. Алёша разговаривалъ съ Леночкой.

— Знаете, что я вамъ скажу, Провъ Иванычъ, начала хозяйка, подымая голову отъ своего вязанья: — вотъ не отгадаете?

— Отгадывать — не по моей части, Надежда Петровна.

Хозяйка съ улыбкой на него глядѣла.

— Я васъ женить хочу; что вы скажете?

Бочковскій, однако, ничего не сказалъ и выразилъ собою полнѣйшее удивленіе.

— Благодарю васъ, сказалъ онъ ей съ едва сдержанной насмѣшкой.

— Вы будете женатый, продолжала хозяйка: — домомъ заживете; сосѣди будемъ…

Бочковскій ничего больше не сказалъ и преспокойно пилъ чай.

Леночка и Алёша, занятые до сихъ поръ разговоромъ, замолчали и съ участіемъ слѣдили за Бочковскимъ. Леночка была вся въ возбудившемся разговорѣ. Притаивъ дыханіе, чтобы не проронить звука голоса Бочковскаго, дѣвушка, какъ сидѣла, такъ и подалась впередъ всѣмъ корпусомъ. Бея она выражала какое-то тайное ожиданіе. Видно было, что ее ужасно интересуетъ, что Бочковскій скажетъ?

— Дѣвочка хорошая, продолжала хозяйка: — солидная…

— Стало быть — прескучная, отшучивался Бочковскій.

— Дѣвочка съ состояніемъ… сказать кто?

— Сдѣлайте одолженіе, не говорите! сказалъ Бочковскій такъ рѣзко, что барыни поняли, какъ ему непріятенъ этотъ разговоръ.

Леночка попрежнему опустилась на своемъ стулѣ и улыбнулась Алёшѣ, глядѣвшему на нее съ невольнымъ удивленіемъ. Въ ней ужь болѣе не было тревоги, и тонкій румянецъ ровно разлился по ея щекамъ. Въ первый еще разъ она почувствовала себя неловко подъ пристальнымъ алёшинымъ взглядомъ.

— Она — премиленькая, продолжала хозяйка.

— Тѣмъ для нея хуже: я — старикъ; не надо, не надо…

— Какой же вамъ надо?

— Никакой.

— Такъ вѣкъ бобылемъ и останетесь?

Бочковскій не хотѣлъ-было ей отвѣчать, но пересиливъ себя, сказалъ тихо:

— Бобылемъ я никогда не останусь: есть люди кругомъ меня; а среди людей человѣкъ — не бобыль… Да что вы ко мнѣ въ самомъ дѣлѣ пристали? Онъ засмѣялся. — Вы, барыни, великія охотницы земное счастье устроивать. По вашему, хочешь не хочешь — женись! я долженъ жениться потому, что вотъ мой сосѣдъ женился… или какой-то тамъ Панковъ…

— Панковъ — премилый молодой человѣкъ, заступилась за него Раиса Николаевна: — мазуристъ, гостинный…

— Вы, Надежда Петровна, забыли, что мнѣ за сорокъ, продолжать Бочковскій: — что моя голова скоро будетъ напоминать, знаете, то круглое солнце съ глазами, носомъ и ртомъ, но которому конопляннымъ зерномъ гадаютъ… Соломонъ, кажется… Вотъ нашъ мальчикъ Ѳеня на немъ упражняется въ своей судьбѣ.

Бочковскій улыбнулся молодымъ людямъ, и тѣ ему улыбнулись. Барыни переглянулись между собой. Хозяйка молча посмотрѣла на него тѣмъ взглядомъ, который означалъ: «пропащій ты человѣкъ, Бочковскій!»

Бочковскій всталъ съ пустымъ стаканомъ, попросилъ Леночку налить ему чаю и сѣлъ возлѣ нея. Глаза Леночки сіяли, лицо разгорѣлось. Она была прехорошенькая. Получивъ отъ нея стаканъ, онъ къ барынямъ воротился. А Леночка задумчиво поглядѣла ему во слѣдъ.

Алёша смотрѣлъ на нее съ возрастающимъ недоумѣніемъ. Неясное, безотчетное подозрѣніе въ немъ повернулось. Именно: онъ Леночку подозрѣвать въ чемъ-то, но въ чемъ — не умѣлъ себѣ объяснить. Чувствуя на себѣ его взглядъ, она на него взглянула и смѣшалась. Алёша хотѣлъ-было ее спросить, о чемъ она задумалась, но не рѣшился.

II.

Послѣ чаю всѣ гулять пошли въ поле.

Алёша къ своему прискорбію долженъ былъ взять подъ, руки обѣихъ барынь и чувствовалъ всю ихъ грузность. Леночка разговаривала съ Бочковскимъ и, такъ-какъ она очень проворно ходила, то они скоро опередили всѣхъ.

Яркое солнце горѣло; вечеръ тоже горѣлъ; горѣла стройная и звонкая березовая роща съ бѣлыми стволами и золотистыми листьями. Синяя вода въ тихомъ прудѣ и синее небо какъ бы улыбались другъ другу кроткою и счастливою улыбкой. Рѣзкіе и словно голодные крики грачей неслись то отрывисто, поодиначкѣ, то нестройно и шумно, словно какой споръ. Ихъ черныя пятна невысоко кружились надъ березами. Въ воздухѣ овиномъ пахло, соломой. Леночкѣ такъ захотѣлось пойти подъ эти звонкія березы и, шумя ногами въ этихъ шуршащихъ и высыхающихъ осеннихъ листьяхъ, слѣдя за перелетаньемъ только что умершаго и отпавшаго листа, безотчетно и молчаливо проникнулась «свѣтлостью» осенняго вечера, въ которомъ

…Ущербъ, изнеможенье, и на всемъ

Та кроткая улыбка увяданья,

Что въ существѣ разумномъ мы зовемъ

Возвышенной стыдливостью страданья.

И ей чего-то жаль стало. Именно прошедшаго лѣта стало жаль. Вспомнился ей жаркій, рдѣющій на всемъ своею розовою желтизной августовскій полдень; не та была тогда и эта стройная, березовая роща, вся заглохшая въ буйной молодой силѣ собственныхъ листьевъ; не сквозила она тогда, какъ теперь; не прострѣливалъ ея насквозь острый и всепроникающій золотистый и дрожащій лучъ; онъ только могъ утонуть въ густой блестѣвшей листвѣ, тамъ, гдѣ мрачная и сырая прохлада, пахнущая грибами и дикимъ медомъ. Изъ этой прохладной черноты кто-то таинственно и тихо глядѣлъ и манилъ, и нельзя было не пойти туда. А теперь всякая береза глядитъ ясно, равнодушно, какъ человѣкъ все потерявшій и ненадѣющійся, и чѣмъ-то зловѣщимъ чернѣютъ неуклюжими пятнами надувшіяся, тяжелыя галки. Леночка на Бочковскаго посмотрѣла, и ей вдругъ стало его жаль. Онъ ей такимъ грустнымъ показался. Она даже отъ него отвернулась и нѣкоторое время не могла ему ничего сказать; а ей хотѣлось сказать ему что нибудь пріятное, веселое; но языкъ ея не ворочался, а на душу налегло томленіе, и грустное, и безпокойное. Она, однако, не утерпѣла, чтобы на него не взглянуть; но взглянула очень скоро, будто украдкой, боязливо. Ей показалось, что Бочковскій жалѣетъ въ эту минуту о томъ, что прошло и для него невозвратимо — какъ это лѣто, сказалось ей. Но только онъ о своемъ прошедшемъ лѣтѣ жалѣетъ: ему жаль, что онъ не попрежнему молодъ; скука и пустота наступающей жизненной осени его тяготятъ; вѣдь онъ — одинъ, у него нѣтъ близкаго существа, которое…

Она вдругъ покраснѣла. Нѣкоторое время оба шли молча.

— Скажите, Провъ Иванычъ, начала, наконецъ, Леночка, собравшись съ духомъ: — почему вы уклонились отъ маменькинова разговора?

— Какого? спросилъ ее Бочковскій.

— Устроить вашу судьбу. Она на него глядѣла.

Бочковскій словно проснулся.

— Потому, что судьбу нельзя устраивать, сказалъ онъ, подумавши, о чемъ его спрашиваютъ. — Послѣ этого, значитъ, можно себѣ жизнь выдумать?

— Вы къ словамъ придираетесь. Ну, счастье ваше она хочетъ устроить.

— Счастье всякій самъ себѣ долженъ устроить, Елена Александровна; приготовленное чужими, не собственными руками, счастье недорого, а потому и не счастье это…

— Согласитесь, вѣдь она вамъ добра желаетъ.

— Я ее благодарилъ за это желаніе.

— Отчего же вы не хотите жениться на хорошей дѣвушкѣ, которую вамъ предлагаютъ?

Бочковскій нагнулъ голову, какъ бы въ землѣ ища отвѣта.

— Зачѣмъ? сказалъ онъ глухо.

— Она васъ сбережетъ; вы знали бы, что возлѣ васъ преданный, всегдашній другъ… Вамъ было бы легче жить.

— Кто вамъ сказалъ, что мнѣ нелегко живется? Онъ на нее не глядѣлъ.

Она ничего ему не сказала.

— Неужели жь, вы и въ самомъ дѣлѣ вѣкъ такъ останетесь?

— То-есть какъ это такъ останусь?

— Холостымъ, какъ вотъ теперь вы.

— А почему бы и не остаться такъ?

— Потому что, мнѣ кажется, на такую рѣшимость надо имѣть много… она на него взглянула: — очень много причинъ.

Бочковскій промолчалъ.

Леночка слѣдила за гусями, тяжело переваливавшимися на своихъ кривыхъ лапкахъ и перебиравшимися черезъ дорогу, жнивьями, въ деревню.

— Тѣмъ болѣе мнѣ все это непонятно, продолжала дѣвушка: — что вы это говорите — вы, Провъ Иванычъ, на котораго я привыкла смотрѣть, какъ на человѣка теплаго… Она недоговорила.

— Кто вамъ сказалъ, что я — теплый человѣкъ? сказалъ онъ желчно.

Она съ боязливымъ удивленіемъ выслушала его и не рѣшилась на него взглянуть.

— Никакихъ у меня причинъ нѣтъ: просто-таки я жениться не долженъ, потому что… потому что…

Она старалась ему улыбнуться и не могла.

— Мое время ушло; я — старикъ, докончилъ Бочковскій.

— Вы никогда не будете старикомъ, сказала съ чувствомъ Леночка.

— Что жь я, по-вашему — фениксъ, изъ пепла буду возрождаться въ извѣстные свои періоды?

— Вы меня понимаете.

— Ну, не совсѣмъ: это ужь что-то мудрено.

— Я вамъ поясню… Я, васъ, Провъ Иванычъ, никогда не могла себѣ представить старикомъ… не умѣю…

— Развѣ вамъ приходило въ голову воображать, каковъ я буду въ старости?

— Да. Но не могла никакъ себѣ васъ вообразить старикомъ. Я васъ видѣла сѣдымъ, согнувшимся, кашляющимъ; но вы все мнѣ представлялись съ живой и теплой душой; а ея у стариковъ не бываетъ…

Бочковскій еще ниже нагнулъ голову.

— Que ferait uue âme isolée dans le ciel même? тихо, какъ бы сама себѣ проговорила Леночка.

— Зады, сказалъ Бочковскій, улыбнувшись. — Бернарден-Сен-Пьеръ, кажется?

— Да, зады… Лена сорвала головку полыни и понюхала.

— Но моему, высшее благо человѣка — сочувствіе, и его не слѣдуетъ ставить на торговую ногу, сказалъ Бочковскій.

Нѣкоторое время они молчали.

— Скажите мнѣ, Провъ Иванычъ, что нужно для счастья? спросила Леночка.

Бочковскій подумалъ.

— Спокойную совѣсть, сказалъ онъ.

Она на него смотрѣла, словно ждала.

— И свободу, добавилъ Бочковскій.

— Слѣдовательно не надо жениться и замужъ выходить?

— Это почему?

— Потому, что въ отношеніяхъ мужа къ женѣ и особливо въ отношеніяхъ жены къ мужу — неизбѣжная зависимость, и нѣтъ вовсе свободы.

— Но мы эту зависимость сами себѣ здѣсь вымѣняли на нашу свободу; мы здѣсь самовольно зависимъ одинъ отъ другаго; вѣдь зависѣть отъ милаго человѣка намъ пріятно: это — лучшая свобода.

— Я не понимаю, сказала Леночка: — какъ это случается, что любящіе надоѣдаютъ одинъ другому, разлюбливаютъ, расходятся; вѣдь это случается?

— И очень.

— Грустная возможность, сказала тихо Леночка.

И опять молчали.

— А что бы вы сдѣлали въ такомъ случаѣ? спросила она его.

— Я долженъ быть оставляемымъ или оставляющимъ?

Леночка подумала.

— Оставляемымъ, сказала она нетвердо.

Бочковскій разсмѣялся.

— Задачи вопросецъ! нечего сказать! сказалъ онъ. — А что бы я въ самомъ дѣлѣ сдѣлатъ въ этомъ разѣ?… Нѣтъ, Елена Александровна, благодарствуйте; на вашъ вопросъ у меня готоваго отвѣта нѣтъ: взяться ему неоткуда… я, ей-богу, не знаю, на что я способенъ въ данномъ случаѣ; рѣшительно не знаю, потому что не бывать въ подобныхъ передѣлахъ, да и — слава-богу… съ насъ довольно объ такихъ страстяхъ и слышать… да и заниматься ими некогда…

Леночку заразила его искрепняя веселость и она засмѣялась.

— Какъ я рада, что вы опять веселы, сказала она, глядя на него.

Бочковскій на нее вопросительно взглянулъ.

— Вы были не въ духѣ на балконѣ, и я знаю отчего: разговоръ съ маменькой испортилъ ваше хорошее расположеніе духа… да?

— Да, сказалъ Бочковскій невольно.

— Я васъ знаю, хорошо знаю, продолжала Леночка. — Послѣ вашего разговора съ маменькой въ васъ долго звенѣла туго натянутая, очень туго, даже не въ тонъ натянутая струна…

— Какъ вчера на вашемъ роялѣ.

— Пожалуй, и такъ. Леночка на него весело взглянула, хотѣла что-то спросить и остановилась.

— Вы меня хотѣли спросить? сказалъ онъ.

— Хотѣла… Леночка какъ бы испугалась.

— Я даже знаю о чемъ. Бочковскій улыбался.

Леночка только головкой нетерпѣливо качнула и ничего не сказала.

Они присоединились къ старшимъ, и разговоръ завязался общій. Впрочемъ, болѣе Раиса Николаевна, и съ ней схватывался Бочковскій. Хозяйка только смѣялась, да иногда вслухъ горевала, что бабы нечисто рожь связали и что поэтому падалицы — то-есть упавшихъ колосьевъ — много. Леночка молчала. Воротясь, общество простилось съ Раисой Николаевной, фаэтонъ которой стоялъ уже у крыльца. Фаэтонъ укатилъ подъ мѣрный и благородный гулъ экипажа на лежачихъ рессорахъ… нѣсколько минутъ на зарѣ изъ потёмокъ доносилось все слабѣвшее, удалявшееся веселое покрикиванье кучера, къ которому такъ чутки лѣтніе и осенніе поздніе вечера.

— Что съ вами сегодня? спросила Леночка Алёшу, грустно стоявшаго возлѣ крыльца.

— Скучно, сказалъ Алёша.

Ему всю прогулку Раиса Николаевна замѣчала, что онъ не въ попадъ отвѣчаетъ и чѣмъ-то озабоченъ.

— Ужасно не хочется мнѣ ѣхать, сказалъ Алёша.

— Мнѣ безъ васъ будетъ скучно, Алёша.

Леночка положила на его плечо свою ручку и поправила ему воротничекъ.

— Вы сегодня расположены играть, Леночка?

Алёша на нее посмотрѣлъ.

— Пойдемте, сказала Леночка, и пошли въ залу.

Леночка сѣла за рояль и закрыла себѣ глаза руками. Алёша принесъ двѣ свѣчи и поставилъ. И засмотрѣлся на Леночку.

— Дайте мнѣ Шуберта, сказала она, отнимая отъ глазъ руки.

Алёша нашелъ лиловую тетрадь «Мелодіи», которую и онъ, и Леночка очень любили.

Леночка тихо и съ душой начала знаменитое «Adieu» Шуберта — это глубокое прощаніе, полное неизлечимой тоски, сердечной боли и вырвавшихся изъ глубины страданій; въ послѣднее время Алёшѣ часто хотѣлось слушать эту грустную музыку; она ему была понятна, близка. Онъ сѣлъ къ растворенному въ садъ окну и внимательно смотрѣлъ на Леночку, слѣдилъ за ея прищуренными и все-таки красивыми глазами, всматривавшимися въ ноты; уходилъ весь за ея стихавшими и замиравшими звуками, возвращался вмѣстѣ съ усиливавшимися и громко говорившими словами… да, словами; Алёшѣ казалось, что это онъ съ Леночкой прощается, что это — его слова, что они такъ нравятся Леночкѣ, такъ ее трогаютъ, печалятъ… это она заговорила… ея голосъ, ея слова… она плачетъ, ей жаль уѣзжающаго Алёши… Онъ даже всматривался въ ея блѣдное лицо, какъ бы надѣясь увидѣть слезы… Отъ ея головки съ тяжелыми волосами въ сѣткѣ назади тѣнь на стѣнѣ рисовалась и тихонько вмѣстѣ съ нею шевелилась. Леночка хорошо играла. Алёша закрылъ глаза, чтобъ ничего не видѣть, а потому все слышать; ему хорошо, отрадно было. Вдругъ, съ закрытыми глазами онъ увидѣлъ, что Бочковскій вошелъ осторожно на носкахъ, чтобы не мѣшать. Алёша раскрылъ глаза. Бочковскій точно стоялъ возлѣ рояля, опустивъ голову, глядя неподвижно въ полъ, нахмуренный, сосредоточенный, съ скрещенными руками. Леночка, показалось Алёшѣ, играла еще съ большимъ чувствомъ. Нѣкоторыя нотки дрожали просто и жили, плакали у нея; страстная и сердечная пѣвучесть слышалась; это было дѣйствительное прощанье; разставались молодыя сердца и тосковало молодое чувство, проникало собой безъ словъ. Алёшѣ вдругъ досадно стало на Бочковскаго за то, что онъ слушаетъ это «Adieu», которое не для него играется; онъ на него досадовалъ и за то, что онъ всю прогулку разговаривалъ съ Леночкой, за то, что она любитъ съ нимъ разговаривать, что онъ уменъ и много знаетъ; за все Алёша досадовалъ въ эту минуту на Бочковскаго. «Это гадко!» сказалъ онъ самъ себѣ, и ему вдругъ ужасно захотѣлось знать, что Леночка о Бочковскомъ думаетъ? Съ какою-то раздражительною и мучительною подозрительностію слѣдилъ Алёша за ними; онъ какъ будто удовлетворялъ какому-то тайному желанію подглядѣть за ними, подслушать ихъ, и самъ себя устыдился. А все-таки ему очень хотѣлось убѣдиться въ чемъ-то, что его безпокоило. Такъ вотъ чувствуешь себя, когда тошнитъ.