Вокруг да около (Марченко) — ДО

ВОКРУГЪ ДА ОКОЛО.

ПОВѢСТЬ.

Наша жизнь похожа на темную комнату: образы другаго міра начертываются въ ней живѣе по мѣрѣ ея темноты. | Жанъ-Поль Рихтеръ.

I.

Почтовая контора была открыта съ девяти часовъ, и съ девяти часовъ толпа не уменьшалась. Въ почтовой конторѣ толпа рѣдѣетъ или прибавляется не волной, какъ это обыкновенно бываетъ всюду — на улицахъ, на гуляньѣ, гдѣ-нибудь у выхода и входа въ звѣринецъ, панораму, балаганы, циркъ и театръ. Въ почтовой конторѣ все иначе: приходятъ и уходятъ, незамѣтно, въ одиночку; одинъ ушелъ, другой занялъ его мѣсто, и черезъ минуту новый посѣтитель сталъ въ задніе ряды. Это не море; движенія почти невидно: это масса дышащая, но стоячая, какъ прудъ, какъ озеро, гладь и тишь, жизнь безмолвная, полная ожиданій и съ яркимъ выраженіемъ этого ожиданія во всѣхъ лицахъ, въ недвижныхъ глазахъ, въ губахъ, сжатыхъ принужденно и крѣпко.

Представьте залу, пустую и холодную, съ каменнымъ поломъ; четыре двери отворены въ нее, четыре прилавка отдѣляютъ чиновниковъ конторы отъ посѣтителей. Налѣво вы читаете надъ одной дверью «выдача простыхъ писемъ», надъ другой: «пріемъ простыхъ писемъ». Три человѣка, два человѣка, четыре человѣка подошли, молча протянули поочередно руки съ письмами, или за письмами, и снова ушли, и между-тѣмъ, какъ-будто не ушли они, потому-что опять одинъ, два, или три посѣтителя тамъ же опять повторяютъ тотъ же жестъ, дѣлаютъ тотъ же маневръ, и снова ихъ мѣсто занято другими. Направо стоятъ двѣ группы; одна у дверей съ надписью: «выдача писемъ съ деньгами», на другую группу глядитъ надпись: «пріемъ денегъ, посылокъ и пакетовъ». Обѣ группы стоятъ безмолвно и въ нѣмомъ ожиданіи глядятъ на чиновника. Нельзя представить, до какой степени тяжело вездѣ и во всемъ дожидаться своей очереди! Ужь чего бы, кажется, въ почтовой конторѣ! вѣдь почти видѣнъ срокъ ожиданью, а все терпѣливо ждать силъ нѣтъ. Хорошо еще, если можно глаза отвесть отъ чиновника и смотрѣть на кого-нибудь другаго, хоть для разнообразія; но толпа вся большею-частью состоитъ изъ старыхъ шинелей и бурнусовъ, съ вытертыми воротниками, изъ бабъ и суетливыхъ жидовъ. Иногда сквозь толпу продерется господинъ, весьма-прилично одѣтый, съ толстой тростью въ рукѣ, въ широкихъ перчаткахъ и высокой шляпѣ, пробаситъ съ весьма-вѣжливымъ поклономъ: «сдѣлайте ваше истинное мнѣ одолженіе», и черезъ недвижныя головы подастъ письмо, сургучъ и печатку, потомъ распишется въ книгѣ и уйдетъ съ чрезвычайной важностью въ лицѣ. Иногда дама, тоже очень-хорошо одѣтая, поднимется на носкахъ, откинетъ вуаль на шляпу и смотритъ, смотритъ на чиновника такъ краснорѣчиво, что чиновникъ поневолѣ замѣтитъ ее, отведетъ рукой налегшихъ почти на прилавокъ посѣтителей и проговоритъ самымъ обязательнымъ голосомъ: «не угодно ли?..» А потомъ протянетъ руку и еще обязательнѣй скажетъ: «позвольте, письмо ваше!» Дама вполнѣ оцѣнитъ его вниманіе, и пока письмо печатается и квитанція пишется на другомъ столѣ, она все думаетъ: «какъ хорошо теперь, что всюду образованіе и вѣжливые манеры!» и, унося съ собой пріятное впечатлѣніе вѣжливыхъ манеръ, будетъ долго идти по улицѣ въ самомъ удовлетворительномъ расположеніи духа.

Въ одиннадцать часовъ толпа была очень-значительная у отдѣленія «для пріема денегъ, посылокъ и пакетовъ». Запахъ сургуча становился нестерпимъ; чиновникъ нѣсколько разъ отворачивался, инстинктивно ища свѣжаго воздуха — но воздуха не было; толпа стояла тѣсная и неопрятная; копоть сожигаемаго сургуча садилась ему свинцомъ на грудь; онъ протянулъ руку за новыми письмами и задумался… Впрочемъ, справедливость требуетъ сказать, что онъ не задумался, а вниманіе его на минуту было увлечено видомъ молоденькаго и хорошенькаго созданія. Онъ хотѣлъ немедленно встать снова, раздвинуть толпу, пригласить хорошенькую незнакомку подойдти поближе и заняться исключительно ею и ея пакетомъ, но поданное только-что письмо было еще въ рукѣ его незапечатанное; онъ почувствовалъ всю неловкость своего страннаго желанія и, вздохнувъ, поднесъ сургучъ къ свѣчѣ. Опять та же копоть, тотъ же запахъ…

Какія правильныя черты были у незнакомки! какіе мягкіе, золотисто-бѣлокурые волосы выбивались густыми локонами изъ-подъ синей шляпки! Шляпка была темно-синяя, съ синей вуалью, съ розовыми ленточками внутри полей; сѣрый плащъ съ синимъ подбоемъ окутывалъ ея небольшую фигуру. Потомъ можно было еще очень-хорошо замѣтить руку въ темной перчаткѣ, возлѣ перчатки бѣлый рукавъ съ гладкимъ отворотомъ и янтарныя чётки — мода Востока, перешедшая къ намъ и усвоенная нами на Югѣ. Потомъ, когда она поднимала глаза, можно было еще очень-хорошо замѣтить веселенькіе глаза, чрезвычайно-умные глаза, быстрые и смѣлые, подъ длинными рѣсницами. Цвѣтъ этихъ глазъ нельзя было опредѣлить, но это были страннаго свойства глаза: они вызывали на невольную, пріятную улыбку каждаго и сами привѣтно смѣялись. Еще можно было замѣтить въ моей блондинкѣ маленькую рѣшимость, самостоятельность. Еще можно было… Тутъ чиновникъ всталъ съ своего мѣста и, уловивъ взглядъ блондинки, сказалъ ей чрезвычайно-привѣтливо: «не угодно ли?…»

Прежде, нежели блондинка пошла на зовъ его, она взглянула на молодаго человѣка, ожидавшаго также въ толпѣ своей очереди; въ ея взглядѣ было что-то торжествующее. Молодой человѣкъ нѣсколько изумился; ему безотчетно захотѣлось улыбнуться, но онъ сдѣлалъ надъ собой маленькое усиліе и удержался. На немъ было темно-оливковое пальто, круглая шляпа и черныя перчатки; онъ былъ брюнетъ. Наканунѣ этого дня въ театрѣ она любовалась густыми черными волосами, съ англійскимъ проборомъ до затылка, его умѣньемъ щеголевато одѣваться, его пріятной, но чрезвычайно-неуловимой улыбкой, правильными и пріятными чертами блѣднаго, матоваго лица и черненькими усами съ маленькой эспаньйолкой. Странны были только въ его физіономіи глаза: эти небольшіе каріе глаза были прорѣзаны нѣсколько-далеко другъ отъ друга и оттого взглядъ ихъ былъ безъ энергіи. Словомъ, глаза играли послѣднюю роль въ его лицѣ, въ противоположность всѣмъ героямъ романовъ; обыкновенно герои романовъ обладаютъ удивительными глазами, взглядомъ особенной выразительности; но молодой человѣкъ въ оливковомъ пальто ушелъ какъ-то отъ этого общаго правила.

Онъ придвинулся къ блондинкѣ и смотрѣлъ на нее съ тихой улыбкой; а когда она прямо взглянула ему въ лицо своими быстрыми глазами, онъ смутился и сталъ читать въ двадцатый разъ адресъ своего письма.

— Отъ кого подано? какъ прикажете написать? спросилъ вѣжливо чиновникъ.

Она придвинулась ближе и нагнулась; молодой человѣкъ тоже нагнулся и слушалъ.

— Отъ дочери отставнаго капитана 2-го ранга Маргариты Торсиной, проговорила дѣвушка вполголоса, но чрезвычайно-внятно.

Тутъ она оглянулась и, увидя, что ее подслушали, покраснѣла; молодой человѣкъ, уличенный въ любопытствѣ, покраснѣлъ тоже, чувствуя, что поступилъ нѣсколько-неловко. Онъ торопливо подалъ свое письмо и пробормоталъ «сдѣлайте одолженіе…»

— Позвольте-съ, сказалъ ему холодно чиновникъ и не взялъ письма, а вмѣсто того подалъ книгу молодой дѣвушкѣ.

— Вамъ надо расписаться самимъ, отнесся онъ къ ней вѣжливо.

Дѣвушка, не снимая перчатки, написала въ книгѣ «Маргарита Торсина», поклонилась чиновнику и уступила свое мѣсто молодому человѣку. Чиновникъ невольно поглядѣлъ на подпись, но еще невольнѣй подумалъ: «этакой хорошенькій почеркъ! вѣдь бываетъ же такой почеркъ на свѣтѣ!…»

Она не ушла, а только сдѣлала шага два въ сторону и принялась самымъ хладнокровнымъ образомъ дожидаться: что скажетъ господинъ въ оливковомъ пальто. Ея сіяющіе глаза, казалось, говорили ему: «А! вы узнали мое имя! Хорошо же; я непремѣнно узнаю теперь ваше; я имѣю полное право васъ подслушать!…»

И въ-самомъ-дѣлѣ, съ видимымъ намѣреніемъ подслушать молодаго человѣка, она стала укладывать квитанцію въ свой портмонё, лукаво улыбаясь, и когда кончила, взглянула на незнакомца такъ, какъ-будто хотѣла проговорить: «что же вы?…»

Нетерпѣніе Маргариты развеселило молодаго человѣка; смѣлѣе взглянулъ онъ на нее; смѣяться ему хотѣлось, но, изъ приличія, онъ удерживался.

Въ это время чиновникъ обратился къ нему и, поднявъ надъ головой письмо, спросилъ: — Кто подаетъ?

Молодой человѣкъ нагнулся:

— Губернскій секретарь… началъ онъ вполголоса.

— Что-съ? сдѣлайте одолженіе, говорите погромче, сказалъ чиновникъ.

Онъ кусалъ губы; дѣвушка потихоньку засмѣялась.

— Губернскій секретарь Валентинъ Керлеутовъ, повторилъ онъ довольно-громко и взглянулъ на блондинку съ замѣтной досадой.

Она опустила синюю вуаль и быстро пошла къ дверямъ, совершенно-довольная своей продѣлкой. Молодой человѣкъ торопился расписаться въ книгѣ и черезъ минуту былъ въ дверяхъ почтовой конторы. Сѣрый плащъ развивался вдали, на углу улицы; онъ почти побѣжалъ въ догонку, но на улицѣ была толпа; бѣжать по троттуару, безъ всякой видимой причины, очень-глупо и крайне-неловко для каждаго порядочнаго человѣка. Керлеутовъ остановился.

«Какое, однако, нехорошее имя — Маргарита!» сказалъ онъ самъ-себѣ, когда синяя шляпка въ послѣдній разъ мелькнула въ глаза ему въ толпѣ. «Такъ это съ отцомъ я ее видѣлъ вчера въ театрѣ и встрѣчаю вездѣ, на гуляньѣ, или такъ, просто, на улицѣ? Отчего это я прежде всегда думалъ, что только брюнетки бываютъ съ характеромъ? Вотъ эта блондинка, а смотрите, какая проказница, прехитрая и пресмѣлая! Она, вѣрно, замѣтила, что я вчера хотѣлъ ей поклониться, и перестала досадовать. Какая хорошенькая! и какъ это глупо, что я до-сихъ-поръ не могъ узнать, кто она! Вотъ случай помогъ. Видно, однако, она не въ первый разъ въ почтовой конторѣ… Все же нехорошее имя Маргарита; конечно, ее можно назвать и Margot, и Грётхенъ… Любопытно знать, какъ называетъ ее старый капитанъ; вѣрно Маргаритушкой — нехорошо!…»

Въ этомъ мысленномъ монологѣ Керлеутова почти видѣнъ весь человѣкъ, а потому очень-немногимъ прійдется мнѣ дорисовывать его. Онъ получилъ образованіе… какое? объ этомъ пусть судятъ другіе. Покамѣстъ въ немъ видѣнъ человѣкъ съ образованнымъ вкусомъ, до того тонко-образованнымъ вкусомъ, что все сколько-нибудь неизящное, или, правильнѣе сказать, все то, что ему не напоминало ни картины, ни статуи, ни какой оперы и ни одного романа — все это оскорбляло его образованный вкусъ. Онъ говорилъ хорошо на трехъ языкахъ и игралъ немного на фортепьяно; но что прочелъ онъ на этихъ трехъ языкахъ? — ничего. Попадались ему подъ-руку книги: онъ развертывалъ ихъ и пробѣгалъ безъ участія нѣсколько страницъ, но никогда не могъ приковать мысли своей къ ихъ содержанію; слова безъ жизни стояли передъ его глазами: онъ видѣлъ ряды строкъ, видѣлъ бѣлыя поля, замѣчалъ нумеръ страницы, закрывалъ книгу и, въ утомленіи, откидывался на спинку кресла. И долго такъ сидѣлъ онъ, устремивъ недвижный, вялый взглядъ на желтую, сѣрую или зеленую обертку; потомъ книга уже болѣе не раскрывалась. Онъ зналъ, что у нѣмцевъ были Шиллеръ и Гёте, у англичанъ — Шекспиръ и Байронъ, у итальянцевъ — Дантъ и Тассъ; онъ, впрочемъ, прочелъ нѣсколько романовъ Дюма, прочелъ «Мартена» и «Парижскія Тайны» и просмотрѣлъ на своемъ вѣку множество иллюстрированныхъ изданій.

Онъ считалъ себя музыкантомъ, потому-что зналъ по привычкѣ всѣ оперы и игралъ лучшія аріи изъ каждой на фортепьяно. Восьмнадцать лѣтъ Керлеутовъ носилъ длинные волосы, завивалъ ихъ въ локоны и распускалъ чрезвычайно-картинно по обнаженной шеѣ и бѣлому воротничку. Онъ заходилъ часто въ депо заграничныхъ фортепьянъ, или къ фортепьяннымъ мастерамъ, и тамъ заигрывался и заслушивался самого себя. Какой-то настройщикъ разъ сказалъ ему, что онъ удивительно похожъ на итальянскаго маэстро, и это чрезвычайно польстило Керлеутову. Въ-самомъ-дѣлѣ абрисъ его лица былъ итальянскій, только не римскаго типа, а скорѣе тосканскаго: особенно-бѣглая улыбка, полная грустной нѣги, казалось, была вынесена имъ прямо изъ Тосканы; когда онъ игралъ, эта улыбка не сходила съ его губъ. Онъ сталъ носить широкій черный плащъ, лѣтомъ соломенную итальянскую шляпу съ черной узенькой ленточкой, и вообще одѣвался съ тонко-разсчитанной изъисканностью; впослѣдствіи отпустилъ усы и эспаньйолку. Онъ болѣе всякой женщины обдумывалъ покрой и цвѣтъ своего платья, и его по платью всюду невольно замѣчали.

Одинъ разъ свѣтская дама пришла посмотрѣть эррара. Керлеутовъ игралъ и, разумѣется, умышленно не замѣтилъ ея. Она подошла къ роялю близко, и долго смотрѣла, какъ бѣлая, тонкая рука юноши бѣгала по клавишамъ. Онъ былъ одѣтъ въ черный бархатъ; черныя кудри падали на бѣлый, гладкій воротничокъ, скользили по бѣлой обнаженной шеѣ.

— Скажите мнѣ: онъ по профессіи своей музыкантъ? спросила дама у владѣльца заграничныхъ роялей.

— Нѣтъ; но онъ очень-часто заходитъ ко мнѣ. Это молодой дворянинъ.

— А!.. Что жь онъ здѣсь дѣлаетъ?

— Не знаю. Я думаю, служить будетъ.

— Вы знаете его фамилію?

— Фамилія его: Керлеутовъ.

— Какъ онъ хорошъ!.. Я нахожу, что въ немъ есть талантъ.

И дама еще ближе стала подлѣ молодаго музыканта; тутъ онъ нашелъ приличнымъ поднять глаза и всталъ.

— Прошу васъ… сказала она. — Я вамъ мѣшаю; пожалуйста, не обращайте на насъ вниманія.

— Я забылся… отвѣчалъ Валентинъ холодно.

Онъ взялъ шляпу, медленно поклонился и вышелъ.

— Керлеутовъ очень-хорошъ, сказала дама ему вслѣдъ. — Я его нигдѣ въ обществѣ не встрѣчала. Онъ молодъ.

Дама заплатила за эррара и уѣхала.

Керлеутовъ черезъ нѣсколько дней пришелъ въ депо.

— Зачѣмъ вы продали эррара? сказалъ онъ, съ недовольнымъ видомъ, окидывая залу бѣглыми взглядами.

— Вы не должны сердиться: я его продалъ хорошенькой женщинѣ, которая, кромѣ-того, нашла васъ очень-хорошенькимъ.

— Вѣдь она вамъ этого не сказала? замѣтилъ Керлеутовъ.

— Нѣтъ, именно сказала, и еще пожалѣла, что вы не бываете въ свѣтѣ. Въ-самомъ-дѣлѣ, мсьё Керлеутовъ, отчего вы нигдѣ не бываете?

— Что мнѣ здѣсь бывать? Я хочу сдѣлаться артистомъ, хочу съѣздить въ Италію.

— Но вамъ не мѣшаетъ посѣщать общество покамѣстъ.

— Общество мной не интересуется, отвѣчалъ онъ, вздохнувъ. — Вотъ плейель, вотъ буассло, сказалъ онъ, взглянувъ на инструменты, разставленные всюду: — я очень люблю изъ вашихъ буассло одинъ, вотъ этотъ!

И молодой человѣкъ сѣлъ къ роялю.

Не знаю, какихъ доказательствъ хотѣлъ Керлеутовъ отъ общества, что оно имъ интересуется, и почему онъ думалъ, что общество, не видѣвъ его никогда въ глаза, обязано имъ интересоваться, только хозяинъ заграничныхъ инструментовъ сталъ, въ утѣшеніе ему, много говорить о его красотѣ, а Керлеутовъ игралъ въ это время съ какими-то лихорадочными порываньями.

Онъ вспоминалъ въ-самомъ-дѣлѣ красивую женщину, которая въ прошлый разъ стояла подлѣ и глядѣла на него, молча любуясь его красотой, и думалъ въ настоящую минуту, что точно въ свѣтѣ онъ могъ бы имѣть большой успѣхъ.

— Итакъ, проговорилъ онъ, переставъ играть и внимательно разсматривая свою бѣлую, тонкую руку, лежавшую на клавишахъ: — вы рѣшительно хотите, мсьё Леонсъ, чтобъ я сталъ показываться всюду, чтобъ бѣгалъ по баламъ и вечерамъ? Не знаю, будетъ ли мнѣ отъ этого веселѣе. Я прекрасно убиваю свой вечеръ въ театрѣ или у себя одинъ, въ своемъ мягкомъ креслѣ. Я не рожденъ тапажёромъ и оттого не люблю холостой компаніи, а женщинъ я боюсь, потому-что онѣ коварны, и Богъ-знаетъ отчего, по натурѣ своей, что ли, ужасно-насмѣшливы! Я насмѣшекъ не переношу.

— Какой вы странный, право! сказалъ Леонсъ: — я вамъ говорю объ улыбкахъ судьбы, а вы мнѣ толкуете о какихъ-то насмѣшкахъ.

Керлеутовъ пріятно улыбнулся на эту выходку Француза.

Вечеромъ онъ искалъ по всему театру свѣтскую даму; но въ этотъ вечеръ она не была въ театрѣ. Въ слѣдующее представленіе онъ увидѣлъ ее въ бельэтажѣ и навелъ лорнетъ, смотрѣлъ, смотрѣлъ… эта неотвязчивость заставила ее замѣтить: дама посмотрѣла на него тоже и немедленно передала лорнетъ свой другой дамѣ, сказавъ:

— Посмотрите, какой тамъ хорошенькій юноша въ третьемъ ряду; это какой-то Керлеутовъ, говорятъ. Вы не знаете, кто такіе эти Керлеутовы?

— Семейство у нихъ большое… кажется, отецъ служилъ, или служитъ гдѣ-то, отвѣчала другая.

И обѣ дамы стали лорнировать ложи.

Въ воспоминаньяхъ ихъ осталось, что Керлеутовъ очень-хорошенькій мальчикъ, юноша, или молодой человѣкъ, смотря по тому, какъ имъ хотѣлось выразиться о немъ. Имъ иногда случалось указать его своимъ знакомымъ, а иногда и ни разу не взглянуть на него. Керлеутову даже не было никакой возможности поклониться своей знакомой дамѣ; «да она и не узнаетъ меня!» думалъ онъ съ нѣкоторой грустью.

Онъ сталъ часто, очень-часто думать о свѣтѣ, объ обществѣ; но ему хотѣлось туда явиться не спроста: ему бы хотѣлось непремѣнно играть роль.

Но онъ былъ робокъ, даже застѣнчивъ отъ природы; онъ былъ, кромѣ — того, лѣнивъ и безпеченъ, а, можетъ-быть, и воспитаніе его развило эту странную вялость. Зачѣмъ же его такъ воспитали? спроситъ читатель.

Увѣряю васъ, его никто ни воспитывалъ, несмотря на искреннее и величайшее желаніе: онъ воспитался самъ, по своему усмотрѣнію. Отецъ умеръ, когда Валентину было двѣнадцать лѣтъ; дама, сообщавшая своей пріятельницѣ въ театрѣ свѣдѣнія о Керлеутовыхъ, сама, какъ видно, плохо знала обстоятельства этого семейства. Семейство было многочисленное; Валентинъ остался старшимъ изъ братьевъ и принялся самъ себя воспитывать.

У него были учители и мать. Учителей онъ слушалъ во время уроковъ и думалъ о нихъ, когда готовился къ уроку; онъ такъ-называемыхъ классныхъ предметовъ не любилъ и называлъ ихъ пустяками; даже умѣлъ растолковать и внушить матери, что слѣдуетъ его учить только языкамъ, музыкѣ и танцамъ; рисованье ему не давалось. Отчего онъ охотно учился языкамъ? оттого, что ему случалось слышать не разъ, какъ говорили о комъ-нибудь, что это прекрасно-образованный человѣкъ, что онъ говоритъ на нѣсколькихъ языкахъ. Ему хотѣлось тоже говорить на нѣсколькихъ языкахъ — это была самая опредѣленная цѣль его стремленія къ языкознанію. Стремленіе, впрочемъ, было очень-небольшое; скорѣе можно сказать, что онъ согласился учиться чему-нибудь и изъявилъ свое согласіе учиться языкамъ.

Валентинъ, впрочемъ, охотно учился музыкѣ; онъ не могъ не любить музыки, особенно итальянской (о другой онъ зналъ только по-наслышкѣ). Его часто брали въ оперу; ему нравились декораціи, внутренность самого театра, эти ряды креселъ, эта трехъярусная лента ложъ, освѣщеніе, костюмы актёровъ, дирижёръ оркестра, который прыгалъ на своемъ стулѣ, размахивалъ смычкомъ и раскачивался во всѣ стороны. За ходомъ дѣйствія онъ слѣдилъ внимательно, и современемъ сталъ вслушиваться въ аріи; вкусъ его развивался и образовывался. Онъ ознакомился съ лицами актёровъ и съ сужденіями публики о голосахъ баритона Торичелли, тенора Біанкини и примадонны Кріани. Ему иногда гораздо-болѣе нравилась другая примадонна, Альдини; болѣе всѣхъ ему нравился буффо Строцци, но о нихъ никто не говорилъ, и Валентинъ, прислушиваясь къ сужденіямъ общества, не смѣлъ выказать искренно своего личнаго вкуса. Напротивъ, боясь прослыть невѣждой и обнаружить менѣе-образованный вкусъ, онъ громче всѣхъ стоялъ за Кріани, Торичелли и Біанкини, какъ-будто хотѣлъ заглушить въ себѣ свое личное убѣжденіе, осмѣивая безпощадно всѣхъ тѣхъ, кто произносилъ слово въ пользу Альдини и Строцци. Словомъ, со всѣхъ сторонъ готовился въ немъ для будущаго человѣкъ умѣющій идти съ толпою, или, скорѣе, идти всюду за толпою, желающій казаться всегда человѣкомъ бывалымъ и не попасть въ ряды отсталыхъ вѣка.

Но какъ ни слабо было музыкальное-оперное образованіе Керлеутова, иногда играя аріи, терцетты и сцены, онъ пускался въ разныя предположенія насчетъ своихъ способностей.

«Быть-можетъ, судьба меня готовитъ въ артисты; я буду артистомъ… Что, если я въ-самомъ-дѣлѣ буду хорошимъ артистомъ? Положимъ, не по профессіи — къ чему мнѣ эта профессія? Но, однако, въ человѣкѣ свѣтскомъ такой талантъ, такой замѣчательный талантъ…»

И онъ заигрывался «La mia letizia» или «Solingo, errante misero», или «Infelice» иногда «Y pescatori ighobili» а послѣ вдругъ «Maledetto sia Pistante» — словомъ, все, что болѣе другаго игралось и пѣлось во всѣхъ домахъ, всѣ мотивы, которые напѣвались при выходѣ изъ театра.

Валентина уже звали молодымъ Керлеутовымъ. Онъ одѣвался въ черный бархатъ, носилъ бѣлый воротникъ и длинные локоны, ходилъ въ депо заграничныхъ инструментовъ къ Леонсу и думалъ, что не мѣшало бы ему съѣздить въ Италію, напримѣръ, или хоть такъ куда-нибудь за границу. Ему пошелъ двадцатый годъ. Со времени встрѣчи своей съ дамой и разговора съ Леонсомъ онъ часто думалъ о свѣтѣ и о томъ, какъ бы попасть туда кстати, но придумать этого не могъ.

У него было нѣсколько старшихъ сестеръ, которыя вышли замужъ, нѣсколько меньшихъ братьевъ которые учились — два въ корпусѣ и одинъ въ гимназіи; передъ глазами матери Валентинъ былъ почти одинъ. Онъ вставалъ поздно и въ халатѣ приходилъ къ ней напиться чаю, послѣ чего проходило полчаса въ отрывистой бесѣдѣ; потомъ начинался туалетъ. Бѣда, если онъ замѣтитъ прыщикъ или красное пятнышко: этому гостю дѣлался самый подробный осмотръ и потомъ, посредствомъ пудры, спермацетной помады, маленькихъ ножницъ, и снова пудры и lait de concombre исчезалъ самый слѣдъ пятнышка. Керлеутовъ успокоивался и продолжалъ свой туалетъ. Прическа брала очень-много времени. Несмотря на то, что послѣ двадцати лѣтъ Керлеутовъ пересталъ носить длинныя кудри, которыя такъ шли къ его правильнымъ, небольшимъ чертамъ, онъ сохранилъ волосы возможно-длинные, то-есть столько длинные, сколько позволяетъ приличіе порядочному человѣку. Въ настоящее время вошелъ въ моду англійскій проборъ — дозатылка: у Керлеутова уходило очень-много времени на англійскій проборъ. Окончивъ прическу, онъ употреблялъ двадцать минутъ, и даже болѣе, на повязку галстуха, смотря по вдохновенію, то-есть смотря по тому, удавалось ли ему повязаться къ лицу; наконецъ, усталый, выходилъ онъ въ гостиную и весь погружался въ уютное кресло.

Мать работала, меньшая сестра тоже; братъ-гимназистъ вертѣлся съ тетрадкой; всѣ были заняты. Керлеутовъ доставалъ маленькія ножницы и пилочку изъ кармана и принимался молча чистить ногти. Этой частью своего туалета онъ могъ заниматься рѣшительно во всякое время и всегда съ одинаковой охотой. Начинался разговоръ въ слѣдующемъ тонѣ:

— Ты никуда не пойдешь сегодня? спрашивала мать.

— Не думаю. А что-съ? И онъ совершенно углублялся въ свое занятіе.

— Погода прекрасная.

Тогда онъ подымалъ голову.

— Да, свѣтло и тихо, говорилъ онъ.

— Возьми меня съ собой, если пойдешь гулять, говорила сестра.

— Вотъ вздоръ! стану я ходить съ сестрами — куда какъ весело! Захочу гулять, такъ пойду къ Ледовицкой: она меня разъ навсегда пригласила гулять вмѣстѣ.

— Ты у ней уже тоже давно что-то не былъ, замѣчала мать.

— Нѣтъ, я бываю; но мнѣ что-то въ эти дни не хотѣлось. — Ты бы познакомился еще съ кѣмъ-нибудь, Валентинъ.

— Я всѣхъ знаю въ лицо; не хочется что-то… Успѣю!..

И тутъ онъ медленно вставалъ, нѣсколько минутъ смотрѣлъ въ окно, потомъ произносилъ: «въ-самомъ-дѣлѣ погода хорошая!» и отправлялся къ себѣ въ комнату.

Изъ раздушонаго бѣлаго бархатнаго ящика, съ вышитымъ золотомъ на крышкѣ словомъ Gants, онъ досталъ пару черныхъ перчатокъ, засунулъ въ боковой карманъ сюртука душистую подушечку (онъ имѣлъ привычку дѣлать это всегда, когда выходилъ со двора), взялъ шляпу, тросточку и вышелъ изъ дома.

Онъ шелъ прямо къ Ледовицкой, довольно-хорошенькой и пустой кокеткѣ, которая знала его еще съ семнадцатилѣтняго возраста, со времени его костюма итальянскаго маэстро. Эта женщина всегда съ нимъ кокетничала и была радёхонька случаю пококетничать съ кѣмъ-нибудь; онъ къ ней привыкъ, привыкъ быть любезнымъ въ ея обществѣ, острить и вообще выказывать себя съ самой блестящей стороны; но влюбиться въ Ледовицкую онъ не могъ, потому-что слишкомъ свыкся съ нею. Напрасно любовь просилась въ его молодое сердце: предмета любви не было, и при подобныхъ условіяхъ мудрено ему было явиться. Какимъ образомъ онъ познакомился съ Ледовицкой, какъ сошелся — этого мы не знаемъ; знаемъ только, что Ледовицкая внушала ему весьма-странныя понятія о женщинахъ, отзываясь постоянно о нихъ самымъ безпристрастнымъ образомъ, и что успѣла выставить ихъ коварными и вообще чрезвычайно-насмѣшливыми. Керлеутовъ за все это былъ ей глубоко-признателенъ.

Итакъ Ледовицкая была единственная женщина, на которую онъ смотрѣлъ безъ недовѣрчивости. Керлеутовъ посѣщалъ ее часто, хотя общество, принимаемое Ледовицкой, не представляло собой ничего разнообразнаго и даже ничего занимательнаго; оно все состоялъ изъ четырехъ или пятерыхъ молодыхъ людей, которые, подобно Керлеутову, играли при этой женщинѣ роль истинныхъ чичисбеевъ, настоящихъ дамскихъ угодниковъ, и были сколками съ настоящаго cicisbeo, передѣлываемаго вездѣ повозможности на туземные нравы. Но Керлеутову некуда было дѣться, и все оттого…

«Все это (говоря словами Гоголя) оттого, что подъ языкомъ есть маленькій пузырёкъ и въ этомъ пузырькѣ маленькій червячокъ!»

Да, все это было именно оттого частью, а частью отъ воспитанія, которое онъ самъ себѣ далъ. Онъ старался увѣрить своихъ домашнихъ, что не можетъ, рѣшительно не можетъ быть школяромъ, учить какія-то глупости, и что вообще не въ-состояніи дѣлать то, чего ему вовсе не хочется. Этотъ отвѣтъ, это вялое не хочется стояло у него, всюду неминуемое, всюду неизмѣнное.

Въ дурную погоду, окончивъ обработку своихъ ногтей и видя, что другіе все еще заняты, тогда-какъ ему ужь дѣлать нечего, Керлеутовъ уходилъ къ себѣ и принимался переписывать романсы для Ледовицкой, или училъ ея попугая свистать и говорить. И несмотря на то, что болѣе всего времени брала у него Ледовицкая, онъ нерѣдко за-глаза, отъ-нечего-дѣлать, передъ матерью и сестрой смѣялся надъ нею. Въ-самомъ-дѣлѣ, въ ней было много смѣшныхъ сторонъ, которыя легко приходилось подмѣтить и не самому привычному посѣтителю. Онъ чувствовалъ, однако, и сознавалъ, что въ Ледовицкой для него источникъ будущихъ размолвокъ съ любимой женщиной, и отмщенья, даже забвенья въ случаѣ ея измѣны; онъ понималъ, что съ Ледовицкой поссориться ему невозможно, что она всегда прійметъ радостно возвратъ каждаго изъ своихъ чичисбеевъ. Словомъ, инстинктъ всего безопаснаго, всего, гдѣ невозможно было слишкомъ приплатиться душою, привязывалъ робкую натуру Керлеутова, наравнѣ съ силой привычки, къ вертлявой и говорливой Ледовицкой.

Но и попугая учить онъ уставалъ, и ноты переписывать ему надоѣдало; тогда садился онъ за Фортепьяно и разворачивалъ какую-нибудь толстую партитуру. Съигравъ въ двадцатый разъ «Solingo, errante, misero», онъ вставалъ, потягивался и, зѣвнувъ, бросался въ то же самое уютное и глубокое кресло.

А вечеромъ опять много уходило времени на вечерній туалетъ: пудра, гольд-кремъ играли поочередно свою роль; онъ измучивалъ зеркало непрерывнымъ отраженіемъ своей физіономіи, измучивался наконецъ самъ, и, опрыскавъ розовой эссенціей и разными восточными изобрѣтеніями свою мягкую постель, заворачивался до утра въ теплое одѣяло.

Вотъ на какую жизнь и на какой порядокъ жизни постоянно ежедневно смотрѣла мать Керлеутова съ рѣдкимъ терпѣніемъ!

«Что жь» думала она: «вѣдь могло бы быть хуже. Сынъ мой не пьяница, не картёжникъ, не мотъ даже; въ этомъ отношеніи я по-крайней-мѣрѣ счастливѣе многихъ».

И утѣшенная разсужденіемъ, что могло бы быть хуже, Керлеутова предавалась мыслямъ больше-пріятнымъ. Напримѣръ, она находила, что Валентинъ очень-хорошенькій, что у него чрезвычайно-пріятные, изящные пріемы, что онъ говоритъ на нѣсколькихъ языкахъ и очень-мило играетъ на фортепьяно, и что вообще ни въ какомъ обществѣ не найдется молодой человѣкъ, который бы, при столькихъ достоинствахъ, не имѣлъ нѣкоторыхъ недостатковъ. Быть-можетъ, иногда проходя черезъ свой щеголевато-отдѣланный будуаръ, сравнивала она невольно своего сына съ блестящими игрушками, разставленными въ большомъ порядкѣ и съ удивительнымъ вкусомъ на двухъ огромныхъ этажеркахъ; бытьможетъ, тогда налетала грусть на ея слабое сердце, и заботливая, недовольная мысль, завернувшись вопросительнымъ знакомъ, глядѣла ей прямёхонько въ глаза; но ничто не измѣняло ихъ жизни, и годы шли, и никто ихъ не считалъ.

Керлеутова сама любила щегольство. Домъ убранъ былъ у ней изящно, и главную задачу домашнихъ составляло уничтоженіе всѣхъ пылинокъ и ниточекъ — словомъ, всего, что могло пристать къ мёбели. Въ этомъ домѣ, однако, никто не бывалъ, и хозяйка, несмотря на то, что была русская дама, вовсе не помнила коренной русской пословицы: не красна изба углами, красна пирогами. Углы были очень-красивы въ этомъ домѣ, но русскаго гостепріимства и радушія въ немъ не было: хозяйка была нелюбезна и невесела; въ губернскомъ городѣ, особенно гдѣ-нибудь надъ камышами этакъ, о ней бы непремѣнно говорили, что она дама тонная, что она даже очень тонируетъ.

Но и здѣсь къ ней почти никто не ѣздилъ, и она тоже нигдѣ не бывала. Для поддержанія еще неотставшихъ знакомствъ дѣлала три раза въ годъ визиты и иногда проговаривала, что напрасно къ ней не ѣздятъ запросто; но никто запросто къ ней ѣздить не рѣшался, тѣмъ болѣе, что ухаживать за ней было нё для чего; давать балы и обѣды, держать домъ открытый она не могла по состоянью своему, а по положенью свѣтскому и общественному тоже никому не могла покровительствовать, и вообще во всю жизнь эта женщина не умѣла пріобрѣсти порядочныхъ связей. Знакомые отплачивали ей визиты и всюду говорили, что Керлеутова очень-хорошая, но нѣсколько-скучная женщина; другаго значенія въ обществѣ она не имѣла.

Иногда она ѣздила въ оперу, и тогда ея материнская гордость просыпалась и приводила въ движеніе всѣ темныя надежды ея сердца относительно будущности сына. Ея взглядъ, нечаянно отыскавъ Валентина въ рядахъ зрителей, пріятно поражался этимъ отпечаткомъ изящества, который лежалъ на немъ, этой щеголеватостью фигуры, прически, манеры, которая дѣлала его замѣтнымъ на темномъ фонѣ другихъ головъ, причесокъ и костюмовъ, этимъ прекраснымъ покроемъ платья, милыми чертами лица и наконецъ мастерскимъ англійскимъ проборомъ, искусно-проведеннымъ черезъ всю черноволосую небольшую голову. Не замѣтить его посреди движущейся массы было невозможно, и впечатлѣніе, которое производилъ онъ на каждаго своимъ видомъ, совершенно и полно шло всегда въ его пользу.

Мужчины терпѣть не могли его, и если онъ разсказывалъ что-нибудь о холостой компаніи, о пирушкахъ, о товарищахъ, то, вѣрно, хвасталъ: у него не было товарищей, не было молодёжи, къ обществу которой онъ бы принадлежалъ, и на пирушки Карлеутовъ никогда не бывалъ приглашаемъ; знакомъ былъ всего съ нѣсколькими молодыми людьми; но если заставалъ ихъ въ сборѣ, то чувствовалъ себя между ними не-у-мѣста. Нѣкоторые, позадорнѣе, приставали къ нему обыкновенно съ вопросами: «отчего имъ въ присутствіи его неловко?» а одинъ забавникъ, разсказавъ обществу молодёжи, что недавно онъ просидѣлъ цѣлый день, по какому-то случаю, безъ сапоговъ, обратился къ Керлеутову и немедленно попросилъ у него извиненія въ нескромности своего разсказа. Валентинъ покраснѣлъ отъ досады, но отшутился кое-какъ. Его считали нестерпимымъ фатомъ, хотя онъ искренно былъ скроменъ, и въ кругу этихъ господъ, хваставшихъ своими побѣдами, разсказывавшихъ о себѣ цѣлые романы, онъ не произнесъ никогда женскаго имени. Иногда другіе подшучивали надъ нимъ насчетъ Ледовицкой; но онъ въ этомъ случаѣ обнаруживалъ чрезвычайный тактъ, говорилъ о ней съ чувствомъ совершенно-неподдѣльной пріязни и, главное, умѣлъ растолковать, что въ ней тьма самыхъ замѣчательныхъ достоинствъ — словомъ, придать ей возможную цѣну въ глазахъ молодёжи. Эта была единственная женщина, съ которой его всѣ постоянно видѣли. Онъ завидовалъ другимъ и хотѣлъ бы, чтобъ ему, въ свою очередь, позавидовали, и болѣе всего хотѣлъ дать всѣмъ доказательство собственнаго достоинства. Никто не думалъ, что онъ влюбленъ въ Ледовицкую; слѣдовательно, онъ былъ ея другомъ. Для каждаго молодаго человѣка очень-лестно быть другомъ женщины: женщина можетъ любить безъ разбора, но друга выбираетъ съ разборомъ и непремѣнно ищетъ для этого человѣка недюжиннаго…

Женщины вообще расположены были вѣрить, что въ Керлеутовѣ много хорошаго; но женщины не слыхали никогда даже его голоса, а звукъ этого голоса былъ чрезвычайно-мягокъ и пріятенъ. О немъ судили по наружности. Керлеуловъ былъ именно изъ тѣхъ людей, которые выигрываютъ, когда о нихъ судятъ по первому впечатлѣнію, и болѣе всего, когда о нихъ судятъ по наружности, потому-что не только первое, но и послѣдующія впечатлѣнія его пріятной наружности ненарушимо были въ пользу его. Слово «наружность» должно быть принято здѣсь въ самомъ обширномъ смыслѣ: сюда относится не только пріятное лицо Керлеутова, но и ростъ его, и фигура, и англійскій проборъ волосъ, и мягкій поворотъ головы, и граціозное движеніе руки, съ какимъ онъ бралъ лорнетъ свой и подносилъ къ глазамъ, и улыбка его, и наконецъ покрой платья, даже цвѣта, которые онъ преимущественно выбиралъ. Напримѣръ, онъ всегда носилъ темно-оливковое пальто и черныя перчатки съ-тѣхъ-поръ, какъ возвратился изъ-за границы…

Да, онъ былъ за границей, но вовсе не въ Италіи. Зачѣмъ ему ѣздить въ Италію? Души его ничто туда не призывало; а время, въ которое онъ такъ гордился тѣмъ, что его принимали за итальянца, время чернаго бархатнаго костюма итальянскаго маэстро, осталось за нимъ ужь очень-далеко. Онъ доѣхалъ до Парижа и остался тамъ. У него явилось страшное рвеніе пріобрѣсть парижскій акцентъ и истинно-французскіе обороты рѣчи; кромѣ-того, онъ выучился тамъ нѣкоторымъ особеннымъ выраженіямъ, нѣкоторому весьма-странному для непривычнаго уха языку, и заранѣе наслаждался эффектомъ, который произведетъ онъ когда-нибудь въ кругу молодёжи, заговоривъ такимъ образомъ, особенно если случится ему встрѣтить кого-нибудь, кто нѣсколько владѣетъ этимъ языкомъ. Заранѣе онъ чувствовалъ въ подобномъ случаѣ свой перевѣсъ. И чѣмъ же въ этомъ отношеніи онъ хуже господина, который такъ былъ радъ каждому новому слову, что разъ на цѣлый день вооружился словомъ farfouiller и нарочно составлялъ всѣ фразы, гдѣ бы могло явиться это граціозное слово… Всякія странности встрѣчаются въ человѣкѣ!…

Керлеутова обрадовалась представившейся для сына возможности съѣздить за границу; она инстинктомъ понимала, что путешествіе — великое благо во всякомъ случаѣ, что это лекарство отъ многихъ недуговъ, что это лучшая костоправная машина, исправляющая горбы и кривыя линіи зачастую въ превосходствѣ. Она смотрѣла на путешествіе какъ на средство къ нравственному перелому. Ей хотѣлось, чтобъ сынъ перемѣнился, и этой благодатной перемѣны она ожидала только послѣ того, какъ ему ужь удастся пошататься нѣсколько по свѣту. Да, ей хотѣлось перемѣны! Не разъ приходило ей желаніе говорить съ сыномъ, усовѣщевать его — но въ чемъ? Пороковъ въ немъ яркихъ не было, поступковъ дурныхъ, даже сколько-нибудь предосудительныхъ онъ за собой не чувствовалъ. Она останавливалась, не зная сама о чемъ и въ какихъ выраженіяхъ ей слѣдуетъ говорить съ Валентиномъ. Но ему пришла вдругъ непреоборимая охота постранствовать; ему стало душно дома, душно подъ своей крышей, душно въ постели, окропленной розовой эссенціей, душно подъ мягкимъ одѣяломъ: ему захотѣлось въ лѣсъ. Сначала это стремленіе не понравилось матери; разлука съ сыномъ, путевыя издержки и много разныхъ другихъ соображеній представились уму и обезпокоили важную старушку; но Валентинъ сталъ тосковать не на шутку и все говорилъ о необходимости для себя какого-то артистическаго образованія. Онъ неохотно сталъ ходить въ театръ и даже отсталъ отъ общества Ледовицкой; видимымъ образомъ томила его скука, менѣе-видимымъ образомъ томило его бездѣлье. Онъ говорилъ со всѣми о страсти своей къ путешествіямъ, говорилъ о предполагаемомъ путешествіи съ какими-то лихорадочными порывами и съ лихорадочнымъ томленьемъ. Ледовицкая ободряла его и даже болѣе: поджигала его стремленіе туда, туда… словомъ, куда-нибудь… Конечно, ей было нѣсколько-непріятно лишиться одного изъ поклонниковъ на нѣкоторое время; но она была убѣждена, что это только на нѣкоторое время, что онъ возвратится къ ней болѣе-интереснымъ и все такъ же постояннымъ. Кромѣ того, эта женщина умѣла противорѣчить только женщинамъ; съ мужчинами же во всемъ соглашалась, льстила ихъ убѣжденьямъ, льстила ихъ намѣреніямъ и потакала словамъ; это тоже входило въ составъ методы удерживать при себѣ безъ труда молодёжь на очень-долгое время. Ледовицкая была того мнѣнія, что Керлеутову необходимо побывать за границей, что здѣсь ему жить невозможно да и не стоитъ вовсе.