Русские чиновники в былое и настоящее время

I

Служебные силы каждого государства, по роду их деятельности, распределяются главным образом на два отдела: военный и гражданский, и чем правильнее устроена организация внутреннего государственного управления, тем точнее определяются, и по уставам, и на практике, обязанности каждого из этих отделов. Кроме того, в государствах монархических существует еще придворное ведомство, в котором занятие большей части должностей считается ныне, между прочим, и у нас, в России, только почетным отличием, но не действительною государственною службою, тогда как в былое время служба в придворных званиях открывала сама по себе дорогу к высшим государственным должностям.

Для означения состава всех лиц, служащих по различным гражданским ведомствам, не находится в русском языке вполне подходящего слова, потому что слову «чиновничество», которое в данном случае было бы как нельзя более уместно, придается у нас более ограниченное значение. Неправильное значение придается также и слову «чиновники», которое употребляется у нас в отношении только невысоких представителей гражданской служебной иерархии. В применении же к важным лицам оно заменяется словом «сановник», между тем как под словом «чиновник» было бы совершенно правильно подразумевать каждого представителя правительственной власти, несмотря на различие занимаемой им иерархической степени. Слово «чиновник», для означения служащего лица, стало употребляться у нас в официальном языке только в недавнее время, а именно, не ранее первых годов нынешнего столетия; прежде оно заменялось словом «служилый человек». Слово «чиновник», конечно, не имеет ничего общего, в отношении смысла, но не по словопроизводству, с древнецерковным нашим словом «чиновник», — означающим книгу, по которой архиереи отправляют церковную службу. При употреблении же этого слова и в том, и другом смысле оно имеет один корень, а именно, слово «чин», означающее дело и порядок. Так что собственно слово «чиновник» означает и деятеля, и упорядчика. Ввиду того настоящего значения, какое должно иметь слово «чиновник», мы озаглавили наше исследование словами — «Русские чиновники» и намерены представить в нем исторический очерк и заметки о современном положении служилых людей по гражданскому ведомству.

У западноевропейских народов для означения «чиновничества» употребляется латино-греческое слово «бюрократия». Происходит это слово от латинского слова «burrus», что означает «толстое сукно», которое употреблялось для покрытия письменных столов в присутственных местах и канцеляриях, но впоследствии слово «burrus» изменилось в французском языке в слово «bureau», a с прибавкою к нему весьма употребительного греческого слова «кратия», означающего «правление», составилось слово «бюрократия». Надобно, впрочем, заметить, что теперь, на западе, слово «бюрократия», подобно тому как у нас слово «чиновничество», употреблялось обыкновенно в порицательном смысле. Такое же значение получило оно и у нас, так как слова: «бюрократия», «бюрократ», и «бюрократизм» употреблялись и у нас еще в очень недавнее время исключительно для означения дурных сторон чиновнической администрации, а также для означения злоупотреблений и вредного влияния на дела государственные и общественные со стороны лиц, находящихся в гражданской службе.

Хотя, как мы сейчас заметили, слова «чиновник» и «чиновничество» ввелись у нас недавно, но тем не менее представители той служебной деятельности, какая приходится ныне на долю чиновников, существовали у нас искони. Существование «чиновничества» или «бюрократии» всегда составляло, составляет ныне, да и впредь будет составлять необходимую принадлежность правительственного механизма в каждом государстве. Чиновники как агенты правительственной власти составляют всюду особую, значительную силу, уничтожение которой невозможно, и весь вопрос о значении чиновничества может сводиться только к соразмерности этого рода силы с действительными потребностями страны и с финансовыми средствами, какими можно вознаградить представителей администрации, а также к степени их влияния не только на дела администрации, но и на интересы всего народа.

Известно, что чиновничество, или бюрократия, нигде в своей общей массе не пользовалось особым расположением населения, и обыкновенно смотрели на него или на нее, как на какую-то недружелюбную по отношению к народу силу. Этому содействовала отчасти неудовлетворительная организация администрации, предоставляющей иной раз чиновничеству много власти и даже произвола; личные недостатки представителей этого класса, а также и непонимание большинством населения административного механизма во всей его сложности и во всех его разветвлениях. Ослабить такое нерасположение к чиновничеству может более всего, — независимо от улучшения законов и административных порядков, — предоставление населению известной доли самоуправления, вследствие которого значительно уничтожается влияние со стороны чиновников на общественные дела, а вместе с тем и устраняется множество поводов к неудовольствию против них. К этому, конечно, до некоторой степени, ведет и большее в материальном отношении обеспечение чиновников, которое не только должно ограничивать их любостяжательность, но и дает правительству возможность выбирать на служебные должности более достойных лиц, так как на должности с хорошим содержанием всегда найдется более охотников.

Из всех европейских государств наибольшее развитие чиновничества или бюрократии замечалось и замечается во Франции, где бюрократия, при подавлении феодального дворянства и при отсутствии среднего класса, занимала некогда первенствующее место и где она доныне сохраняет еще большую силу. В Германии, Австрии, Пруссии и Италии, с расширением представительных прав тамошних населений, бюрократия клонится постепенно к упадку, и влияние ее на дела общественные ограничивается все более и более. Несмотря на то, что в Австрии и Пруссии число чиновников еще весьма значительно, Италия в этом отношении берет перевес над ними. Так, на основании сделанного в 1875 году в итальянской палате депутатов со стороны Гарибальди заявления, установлено было, что в королевстве итальянском, по одному только министерству финансов, состояло в коренной службе до 100 000 чиновников! (?). В Англии, вследствие издавна существовавших там представительных учреждений и особых порядков, бюрократия не имела никогда заметной власти. В Швеции и Дании власть ее умерялась как общею государственною организациею, так и коллегиальностью тамошних правительственных учреждений. В старинной Польше существование бюрократии было невозможно потому, что само правительство не пользовалось там обширною и сильною властью. Кроме того в польских городах и местечках вводилось магдебургское право, в силу которого вся администрация основывалась на выборном начале, а в сельских поселениях господствовали патримониальные порядки, не имевшие ничего общего с бюрократическою администрациею. В Остзейском крае бюргерство и помещичья власть подавляли своим влиянием развитие бюрократии.

Заметим, кстати, что, несмотря на значение бюрократии в Западной Европе, она до сих пор не была еще предметом тщательных исторических исследований. Так, в немецкой литературе по этому предмету существует, сколько нам известно, одно специальное сочинение Ромера, под заглавием «Deutschlands alte und neue Büreaucratue». Затем об этом предмете встречаются только небольшие статьи и заметки в немецких политико-экономических словарях. Во Франции и Англии не появилось до сих еще пор никакого специального исследования о бюрократии. О русском чиновничестве в точном значении этого слова не было еще ничего писано, так что нам при настоящем нашем труде приходится руководствоваться только отрывочными материалами, рассеянными в исторических и юридических актах и в некоторых исторических сборниках и сочинениях.

II

В старой московской России представителями нынешнего нашего чиновничества были вообще «служилые» в особенности «приказные люди», но строгого распределения между военными и гражданскими лицами в ту пору еще не было. Так, боярин или воевода мог занимать безразлично и военные, и гражданские должности, а окольничий или стольник, — собственно придворные люди, — могли начальствовать над полками или заседать в приказах. Число гражданских правительственных агентов — или, говоря иначе, чиновников — было у нас чрезвычайно велико, так как московские государи, по мере увеличения своего политического могущества и по мере расширения территории, постепенно умножали и разнообразили административные должности. Нельзя, однако, сказать, чтобы народ дружелюбно относился к этим представителям правительственной власти. Сами государи сознавали иногда тяготу тогдашнего административного порядка, олицетворяемого служилыми людьми. Так, например, Иоанн Грозный торжественно с Лобного места объявлял народу о своеволии бояр во время его малолетства, а для защиты народа от чиновников он хотел ввести всюду городское и сельское самоуправление. Мера эта с успехом привилась только в Москве, да и то не надолго, так как Борис Годунов уничтожил и там зачатки городского самоуправления. Впоследствии московское правительство не раз хотело облегчить народ от налегшей на него тяжести административных деятелей, восста-новляя выборные должности губных старост и целовальников. Так, при царе Михаиле Федоровиче для ограждения народа от произвола чиновников восстанов-лялись грамоты Ивана Грозного, дававшие меру права судить и управлять выборными людьми.

Окончательное упрочение у нас влияния чиновничества должно приписать изданному в 1649 году «Соборному Уложению» которое прямо было направлено против городского и сельского самоуправления, так как оно вполне предоставляло суд и расправу воеводам и приказным людям. По «Уложению» только эти люди сидели в судах и приказах, без всякого уже участия выборных старост и целовальников. Изредка только, и то по особым лишь случаям, допускались после издания «Уложения» выборы на некоторые незначительные должности, так что к исходу XVII столетия все старомосковское государственное управление основывалось на приказном или бюрократическом начале. Произвол и взяточничество тогдашних чиновников обуздывались постоянно особыми царскими указами, которые угрожали виновным во взяточничестве, поборах, лихоимств и пристрастии тюрьмою, батогами, кнутом и даже смертною казнью; но все это весьма мало ослабляло злоупотребления представителей административной и судебной власти. Не только низшие приказные люди, но и знатные чиновники, по словам современных указов, «забывали страх Божий, Государево крестное целование и час смертный для посулов и скверных прибытков и мздоимания». Кроме того, указы царские, желая воздействовать на религиозное чувство чиновников, напоминали им, что за такие вины «обещаны Господом Богом вечные муки», причем такие «воры и безстрашники», для вящего устрашения, приравнивались, в официальных актах, к Иуде, предателю Христову.

Котошихин, отлично знавший не только самую суть, но и все закоулки старомосковской управы, выставляет взяточничество общим пороком тогдашнего нашего чиновничества. Упоминая о недействительности законов и бессилии присяги против лихоимства служилых людей, Котошихин пишет: «Ни во что их вера (присяга) и заклинательство, и наказаний не страшатся, от прелести очей своих и мысли содержати не могут и руки свои ко взятию скоро допущают, хотя не сами собою, однако, по задней лестнице через жену, или дочь, или через сына и брата, и человека и не ставят того себе во взятые посулы, будто про то и не ведают. Однако через такую их прелесть, — замечает Котошихин, — приходит душа их злоиманием в пучину огня негасимого и не токмо вреждают своими душами, но и царскою». Несколько позднее Котошихина, Желябужский в «Записках» своих рассказывает о непомерном взяточничестве и страшном казнокрадстве не только мелкотравчатых подьячих и приказных, но и людей весьма чиновных. Московское правительство, издавая грозные указы против лихоимства, приводило их в исполнение только в редких случаях, да и то обыкновенно с значительным смягчением то ради рождения царевича или царевны, то ради какого-либо праздника или царского дня, и само, под рукою, дозволяло управляющим живиться на счет управляемых. На воеводства, т. е. на гражданское управление городом и территорией, причисленною к его ведомству не только в XVII веке, но и гораздо позднее, даже после Петра Великого, прямо просились для того, чтобы «кормиться», и такой кормеж принимал громадные размеры, так как благодаря взяточничеству воеводы запасались средствами и для пожизненного прокормления как самих себя, так и своих семейств. Кроме того, при недостаточности и неясности законов и при том полновластии, какое давалось лицам, заведывавшим местною администрациею, произволу московских чиновников не было границ. Надобно, впрочем, заметить, что подобные явления, хотя, быть может, и не в таких размерах, замечались и в Германии, и во Франции, при развившемся там господстве бюрократии, и справедливость требует сказать, что французские интенданты XVII века, управлявшие провинциями, в деле лихоимства, весьма немногим разве уступали нашим воеводам.

Никак нельзя определить, до какой степени могла доходить общая численность служилых людей гражданского ведомства в допетровской России. Из сведений же, находящихся в сочинении Котошихина, видно, что всего на Москве, кроме городовых и патриарших приказов и таможен, было 42 приказа, и что дьяков в тех приказах, и по городам и с воеводами было до 100, а подьячих до 1000 человек, но, без всякого сомнения, сверх этих, так сказать, штатных чиновников, приказы дополнялись множеством низших служителей. Кроме того, при слиянии военно-служебных сил с гражданскими не представляется никакой возможности указать на то, сколько именно лиц принадлежало исключительно к старинной гражданской администрации. Неудобство такого слияния замечалось московским правительством, и при царе Федоре Алексеевиче высказывалась мысль об отделении гражданских должностей от военных, но мысль эта осуществилась гораздо позже, а именно только в последние годы царствования Петра Великого.

Читая старинные наши юридические и административные акты, нельзя не убедиться, что среди старомосковских чиновников были и весьма толковые дельцы и очень ловкие крючкотворцы. Главными дельцами в приказах следует считать дьяков, в должности которых назначались наиболее грамотные и наиболее смышленые люди. Обязанности их приближались к обязанностям нынешним статс-секретарей, директоров департаментов и правителей канцелярий, и при малой толковости высших чинов, занимавших видные места в приказах и в областном управлении, все дела были в руках ловких дьяков. Им обыкновенно подавались отписки, ими же составлялись и указы, и доклады, и сказки, им же главным образом поручалось и ведение дипломатических дел. Вообще можно сказать, что дьяки были истинными представителями тогдашней нашей бюрократии. Какое важное значение имели дьяки и подьячие, т. е. чиновники весьма невысокого ранга, например, при царе Алексее Михайловиче, можно заключить из того, что в приказе тайных дел не допускались ни бояре, ни думные люди, а сидели в нем только дьяк, да 10 человек подьячих, и «ведают они и делают они дела всякие царские и тайные, и явные», — замечает Котошихин. Из этого уже можно заключить, какое громадное влияние на все дела государственные имело тогдашнее чиновничество, олицетворяемое главным образом дьяками и подьячими. Мало того, подьячие приказа тайных дел посылались с послами в иностранные государства и на посольские съезды, а также с воеводами на войну. Это делалось потому, что, — как говорит Ко-тошихин, — «послы в своих посольствах много чинят не к чести своему государю, в проезде и в разговорных речах, а воеводы много неправды чинят над разными людьми». Подьячие должны были подсматривать над послами и воеводами и, возвратившись в Москву, обо всем рассказывать царю. После же и воеводы, «ведая в делах неисправление свое» и страшась царского гнева, «тех подьячих дарили и почитали выше меры, чтобы они, будучи при царе, их, послов и воеводов, выставляли, а хулым не поносили».

Такое преобладание незначительного чиновничества над высшими сановниками объясняется тем, что государи московские, уступая понятиям и требованиям местничества, вынуждены были, обходя людей худородных, назначать на высшие и представительные должности людей родословных, не принимая в соображение их личных достоинств и способностей. «Царь жалует, — замечает Котошихин, — многих в бояре не по разуму их, но по великой породе их, и многие из них грамот не ученые и не студерованные». Сами государи сознавали иногда всю умственную несостоятельность возвышаемых ими родословных людей. Так, например, царь Алексей Михайлович, по поводу ссоры воеводы князя Хованского с окольничим Ординым-Нащокиным, писал Хованскому: «А тебя, князя Ивана, взыскал и выбрал на службу великий государь, а то тебя всяк называл бы дураком». Разумеется, что при малой способности, а иногда и при совершенной неспособности высших правительственных лиц вверенныя им части управления, а также и подведомственные им дела переходили в руки дьяков и подьячих, которые и были главными воротилами всего государственного управления, и, конечно, такой порядок представляет господство бюрократии в дурном значении этого последнего слова.

III

В таких общих чертах, неудовлетворяющих правильной организации внутреннего государственного управления, является старомосковское чиновничество перед реформами Петра Великого. Преобразование служилого сословия в России оказывалось необходимым условием для осуществления и для поддержания обширных, задуманных государем реформ. Он начал с того, что заменил старинное приказное управление, основанное на личном начале, коллегиальным порядком, а значительную часть хозяйственных и распорядительных дел, подведомственных прежде исключительно приказам и воеводам, передал в открытые им сословные учреждения, магистраты и ратуши. Кроме того, он провел по многим частям общего и местного управления выборное начало, служащее, как известно, к ослаблению влияния со стороны чиновничества. Вообще установление в государственном управлении бюрократии было не в видах Петра Великого, и, наоборот, все его реформы по этой части клонились совершенно к иной цели. Надобно, впрочем, заметить, что люди даже с таким светлым умом и с такими обширными знаниями по русской истории, какими отличался Карамзин, укоряли Петра Великого за произведенные им в служилом сословии новшества. «В течение веков, — писал Карамзин, — народ обык чтить бояр, как музей, ознаменованных величием, поклонялся им с истинным уничижением, когда они с своими благородными дружинами, с азиатскою пышностью, при звуках бубнов являлись на стогнах, шествуя в храм Божий или на совет к государю. Петр уничтожил достоинство бояр: ему надобны были министры, канцлеры, президенты! Вместо славной древней думы явился сенат». Так как Карамзин не изучил вполне основательно эпоху ближайшую к реформам Петра Великого и так как он не мог быть знаком обстоятельно со всеми его деяниями и планами, то нет ничего мудреного, что Карамзин смотрел на преобразования Петра Великого с односторонней точки зрения. Он мог восхищаться и боярами, и бубнами, и азиатскою пышностью, и славною думой, не будучи знаком с сочинением Котошихина, из которого видна вся подкладка старомосковского управления и в котором участие бояр и думы в делах государственного управления представляется с истинной точки зрения без всякого исторического обаяния.

При реформах Петра в государственном управлении должно было ослабеть влияние чиновничества вследствие того, что он, в 1702 году, указал: «Ведать всякие дела с воеводами дворянам тех городов, помещикам и вотчинникам в больших городах по 4 и 3, а в меньших по 2, и слушав дела, указ чинить по них с ними воеводами, тем дворянам обще, и те дела крепить воеводам и им дворянам всякому своими руками, а одному воеводе, без них дворян, никаких дел не делать и указу никакого по них не чинить». Нетрудно понять всю важность этого распоряжения, ограничившего влияние бюрократии, если только принять в соображение, что в ту пору воевода был в провинции главным представителем правительственной власти по всем делам местного управления. Подобное распоряжение, ослаблявшее власть чиновников, сделано было Петром Великим и в 1713 году, когда указано было избирать ландратов в городе или провинции всеми дворянами. Ландратов назначалось: по 12 в больших, по 10 в средних и по 8 в малых губерниях. Должность их состояла в том, что они все дела решали совместно с губернатором, причем «губернатор у них должен был быть не яко властитель, но яко президент». Все особенные права губернатора в ландратской коллегии состояли лишь в том, что он имел 2 голоса.

Местное самоуправление представлялось Петру одним из надежных средств для водворения общей правильной администрации в государстве. Для достижения этого он не стеснял заимствовать хорошее, по его мнению, и у своих неприятелей и 2 октября 1718 года подписал указ о назначении должностных лиц «земского управления» в губерниях согласно шведским порядкам. В 1722 году Петр повелел сенату составить «устав для должностей земских правителей», назначать которых предполагалось по выбору и которые, по мысли Петра, должны были, до известной степени, умерить влияние правительственных чиновников на дела общественные, не касавшиеся непосредственно интересов всего государства.

Чтоб придать особенную важность вновь вводимым и непонятным для русских гражданским чинам Петр установил принесение особой присяги на верность службе при каждом пожаловании когда-либо высших чином. Присяга этого рода была отменена только в царствование Императора Александра II.

Предоставляя городам самоуправление, а дворянству — право участия в делах административных посредством выборных лиц, Петр писал между прочим: «Ничто так по управлению государством нужно иметь, как крепкое хранение прав гражданских, понеже всуе законы писать, когда их не хранить или играть как в карты, прибирая масть к масти, чего нигде на свете нет, как у нас было, а отчасти и еще есть и зело тщатся всякие мины чинить под фортецию правды». Не ограничиваясь указами и разумными внушениями, Петр Великий не только строго, но, можно сказать, слишком жестоко карал чиновных людей за лихоимство, взяточничество и лицеприятие, но, к сожалению, все эти меры оказывались не настолько действительными, чтобы истребить укоренившееся зло, и при нем царские чиновники, хотя и с некоторою оглядкою, притесняли, обижали и грабили народ. Петру для осуществления его планов были нужны люди, и вот тогда-то было гоньба за способностями, но, к несчастью, способные люди не стояли, да едва ли при господствовавших тогда понятиях и могли стоять на таком нравственном уровне, чтобы вполне добросовестно исполнить свои служебные обязанности.

Важнейшею реформой Петра, в отношении служебного сословия, было введение так называемой «Табели о рангах». Сохранилось известие, что первую мысль о составлении такой «Табели» подал Петру знаменитый немецкий ученый Лейбниц, а разработкою этого предположения занялись, по повелению государя, сенаторы Матюшкин и граф Брюс. «Табели о рангах» предшествовали подготовительные работы, а именно в 1713 году Петр написал собственноручно пункты "о сделании выписей из иностранных табелей о рангах и о иерархических порядках всех гражданских чинов. В январе 1722 года проект «Табели о рангах чинов воинских и гражданских и придворных первых семи классов» был передан с высочайшею резолюциею на рассмотрение сената, а 24 января того же года последовало утверждение «Табели» государем. «Табелью о рангах» установлены у нас впервые разделы между военною, гражданскою и придворною службами, причем, вопреки прежним понятиям, придворная служба поставлена в последний раздел. Хотя в «Табели о рангах» Петр установил лестницу придворных чинов, но при нем самом не было ни камергеров, ни камер-юнкеров, и весь двор его состоял из 10—20 дворян-денщиков и такого же числа гвардейских гренадер. «Табелью о рангах», ставившею ни во что родовые заслуги, Петр окончательно уничтожал следы и предания древнего местничества во всех родах государственной службы, признавая право на почет только за личными заслугами каждого.

Изданный Петром Великим устав о чинах имеет следующее заглавие: «Табель о рангах всех чинов, воинских, статских и придворных, которые в котором классе чины, и которые в одном классе, те имеют по старшинству времени вступления в чин между собою, однако же воинские чины выше прочих, хотя бы старее кто в том классе пожалован был». Взамен прежних бояр, окольничих, стольников, воевод, дьяков, стряпчих и т. д., явились у нас: фельдмаршалы, генералы от кавалерии и инфантерии, генерал-майоры от фортификации. Но название «генерала» не имело того значения, какое придается ему ныне. В «Табели о рангах» помещены были, между прочим: генерал-провиантмейстер, в ранге подполковника, генерал-адъютанты и генерал-аудиторы — в ранге майорском, и генерал-профосы только в капитанском ранге.

На высшей ступени гражданской иерархии был поставлен канцлер; чинов действительных тайных советников, действительных статских и просто статских советников учреждено на первый раз не было, но были только тайные советники в ранге генерал-майоров. В 1724 году чин тайного, советника причислен по «Табели о рангах» к третьему классу. При этом учреждены также чины статского действительного советника и просто статского советника с отношением первого из этих чинов к четвертому, а второго к пятому рангу. Отдельный разряд воинских чинов составляли в «Табели о рангах» чины артиллерийские, между которыми встречаются штык-юнкер и фендрик; из них первый соответствовал чину подпоручика и последний чин прапорщика. Кроме того, были установлены особые чины по морскому и по горному ведомствам. В «Табели о рангах» сделано и доныне существующее различие между действительными членами и чинами зауряд. Первые оставлялись за получившими их и при отставке, а последними пользовались только во время состояния в должности.

Число рангов, удержавшееся и доныне, было 14; причем постановлялось, что дети и потомки лиц первых 8 рангов по гражданской службе «на вечные времена к лучшему старшему дворянству во всяких достоинствах и авантажах равно почтены быть имеют, хотя бы они и низкой породы были».

Кроме того, относительно гражданских чинов при издании «Табели о рангах» объявлялось: «Понеже статские чины прежде не были распоряжены и для того почитай никто, или зело мало, чтоб кто надлежащим порядком снизу свой чин верхней заслужил из дворян, а нужда ныне необходимая требует и высшие чины того ради брать кто годен будет, хотя бы оной и никакого чина не имел».

Установив небывалый еще служебно-иерархический порядок, Петр требовал, чтоб чин чина почитал, и внушал надлежащую в этом случае осмотрительность. «Но сие осмотрение каждого ранга, писал Петр, не в таких оказиях требуется, когда некоторые, яко добрые друзья и соседи, съедутся или в публичных ассамблеях, но токмо в церквах при службе Божией, при дворцовых церемониях, торжественных столах, чиновных съездах, при браках, при процессиях и сим подобных публичных торжествах и погребениях».

Введение в действие «Табели о рангах» возбуждало немало недоразумений, которые и разрешались собственноручными резолюциями Петра, внушавшего постоянно и на бумаге, и на словах, чтобы подчиненные чиновники находились в полном повиновении у своих начальников во всем, что не противно законам. Такими внушениями Петр разграничивал законные приказания начальников от произвольных их требований и кроме того внушения о повиновении представлялись необходимыми и по другой еще причине, так как родовитые чиновники неохотно повиновались своим начальникам из людей новых, не имевших по сохранившимся еще понятиям местничества начальствовать над ними.

Несмотря на господствовавшее у Петра желание установить в отношении происхождения полное равенство между служащими, отдавая предпочтение только личным заслугам, он не безусловно строго придерживался этого принципа и в некоторых случаях отступал от него. Так, 7 марта 1722 года он установил особый облегчительный порядок для производства в гражданские чины детей чиновников первых шести рангов и дворян из знатных фамилий, а в 1724 году запретил назначать в секретари присутственных мест из приказных, непринадлежащих к дворянскому сословию. Если, однако, вникнуть в смысл этих узаконений, то нельзя не признать, что первым из них Петр хотел уравнять детей значительных чиновников с представителями знатнейших фамилий, так что здесь «Табель о рангах» имела одинаковое значение. Что касается второго узаконения, то Петр обнаруживал в нем ту мысль, которая и в гораздо позднейшие после него времена проводилась правительством в отношении чиновничества, а именно Петр хотел в глазах общества облагородить должности секретарей, которые более всех других должностей, посрамлялись лихоимством и взяточничеством.

IV

Устроив личный состав служащих на основании «Табели о рангах», Петр Великий стремился к тому, чтобы лица эти по своим качествам соответствовали той цели, для которой они предназначались, а именно, чтобы гражданские чиновники служили деятельно и честно и «не метали государского и земского дела», т. е. не позволяли бы себе делать того, что водилось в старину. Кроме издания «Генерального Регламента», в котором были начертаны обязанности служащих лиц и взаимные отношения начальников и подчиненных, Петр думал улучшить их состав одним из наиболее подходящих к тому средств — умственным развитием. Здесь, конечно, не место распространяться о просветительной деятельности Петра, требовавшего, чтобы русские учились на пользу своего отечества. В помощь Петру по этой части явился, между прочим, известный мариенбургский пастор Глюк, который вызывался обучать русских юношей, «яко мягкую и всякую изображению годную глину», географии, иоике, латинской риторике с ораторскими упражнениями, философии картезианской, языкам: греческому, еврейскому, сирскому, халдейскому, французскому, немецкому, танцовальному искусству и «поступи немецких и французских учтивств», рыцарской конной езде, берейторскому обучению лошадей, а также политике и юриспруденции. Таким образом, школа Глюка могла служить местом подготовки и для будущих даже слишком ученых и вылощенных чиновников, изображения которых лепились бы из мягкой и годной к тому глины, хотя школа Глюка и не назначалась для этого специально.

Между тем в ожидании, пока подобные учебные заведения доставят России образованных чиновников, Петр вызывал из-за границы людей, способных к гражданской службе; преимущественно он принимал к себе лиц, бывших в цесарской (австрийской) службе, знавших славянские языки, «из всех коллегий, кроме духовных». Первый такой вызов был сделан в 1715 году, вследствие представленного Петру неизвестно кем именно материала о приглашении в Россию ученых и в правоведении искусных людей для отправления дел в коллегиях. При нем впервые стали занимать у нас иностранцы должности по гражданской службе, тогда как до того времени они служили только в царском войске, или же толмачами и переводчиками; но иностранцы чувствовали себя на новых местах не совсем ловко, и, например, граф Брюс даже отказался от звания действительного тайного советника, ссылаясь на то, что он как иноверец не может обсуждать государственных дел, связанных иногда с религиозными вопросами. Независимо от образованных иностранцев Петр хотел составить служебный персонал чиновников и их русских, знакомых с теми порядками гражданского управления, которым он отдавал предпочтение перед старомосковскими. Знание немецкого языка казалось Петру одним из путей к такой подготовке и, в 1718 году, он сделал распоряжение об отправлении тридцати или сорока подьячих в Кенигсберг для изучения там немецкого языка и канцелярских порядков. Но Петр не довольствовался этими частными мерами и для улучшения государственной администрации во всех ее отраслях намеревался отделить суд от администрации, но его отклонили от этого предположения, представив ему вред, трудности и убыточность для казны такой меры. Находя, что выборы служат лучшим мерилом личных достоинств, Петр приказал сенату назначать высших гражданских чиновников не иначе, как по баллотированию, и 18 февраля 1718 года он издал указ о способе и порядке баллотирования чиновников на высшие должности. Такой же порядок назначения, но не сенатом, он допустил даже относительно военных офицеров, при открывающихся в полках вакансиях.

Не мало, однако, было хлопот Петру Великому со вновь организованным им чиновничеством. Даже высшие представители тогдашнего чиновничества, — сенаторы, постоянно навлекали на себя грозный гнев государя. В сенат они съезжались поздно и уезжали оттуда рано; в сенате не занимались делами как следует, но, по выражению Петра, «болтали как бабы-торговки». В присутствии они ссорились и бранились между собою, и непорядки в сенате дошли до того, что один из самых близких лиц к государю, сенатор барон Шафиров, был положен на плаху для того, чтобы научить прочих сенаторов, как следует им держать себя в заседаниях сената. Видимая память об этом случае сохранилась до наших дней: на столах присутственных мест и ныне стоят так называемые «зерцала», сделанные в виде трехгранных пирамид, и на каждой из этих граней помещаются строгие указы Петра Великого, внушающие как должны вести себя в присутствии и чиновники, и посторонние лица. Впоследствии тоже приходилось принуждать сенаторов к деятельной службе. Не ездя сами аккуратно в сенат, они посылали, однако, строгие указы в коллегии против поздних приходов и ранних уходов их членов, предписывая приезжать и уезжать по регламенту. Вообще с половины XVII столетия в чиновничестве нашем начала установляться самая ложная и вредная система: не подавая собою примера усердия и добросовестности, начальники стали требовать от подчиненных строгого исполнения служебных обязанностей, которыми пренебрегали сами, и тогда стало безопасно сходить с рук высшим чинам то, за что подвергались ответственности мелкие чины. В прежнее время в этом отношении было своего рода полезное равенство, так как меры исправления: тюрьма, батоги и кнут за какие бы то ни было упущения по службе употреблялись безразлично против всех старомосковских чинов. Управление губерниями и провинциями также не шло удовлетворительно в руках новых чиновников, не слишком побоявшихся царя издалека. До какой степени доходили в этом отношении неурядица и своевольство, можно, между прочим, судить по следующему, почти невероятному случаю. В 1711 году астраханский губернатор Апраксин, отъезжая на время в Царицын, оставил в Астрахани четырехлетнего сына своего Алексея и, по малолетству его, определил к нему своих старых слуг, которым приказал именем его, Алексея, «всякие дела решать». Указ свой он велел прочесть при собрании астраханских жителей на публичном месте в присутствии сына, которого держали под одеялом, а когда губернатор вернулся из Царицына, то при множестве людей благодарил пискуна-малютку «за мудрые поступки».

В известной книге Посошкова «О скудости и богатстве» встречаются любопытные рассказы о том, как распоряжалось наше чиновничество во времена Петра Великого. Из рассказов Посошкова надобно прийти к тому заключению, что главным бедствием той поры было своеволие и знатных, и незнатных чиновников, этих «препирателей правосудия». Делопроизводство шло чрезвычайно медленно и притом в огромных размерах, так, что, по словам Посошкова, «на нас все окрестные государства не могли напасти бумаги»; тюрьмы были наполнены колодниками: «посадят, — говорит Посошков, — в тюрьму на день, а просидишь год». Такие печальные явления нашего административного быта он считал последствиями старомосковской системы управления, которую не в силах была искоренить железная воля Петра. «Се бо ныне сколько новых статей издано, а немного в них действа, ибо всех их древностная неправда одолевает. И того ради, по-старому, кто ково сможет, тот тово и забижает, а суда по-старому искать не сильных неможно». «Он (т. е. Петр), — говорит далее Посошков, — на гору аще и сам десять тянет, а под гору его миллионы тянут». Нельзя не сказать, чтоб и после смерти Петра правительство не думало об обуздании неправд и непорядков в гражданском управлении. Так, в 1733 году была учреждена должность губернских прокуроров, которым предписывалось наблюдать, чтобы долговременно без решения дел колодников не держали, чтобы в судах и расправах правильно и нелицемерно поступали, — если же не послушают, то протестовать письменно, дело остановить и донести генерал-прокурору. «Если же в чем поманить, или иначе должность свою ведением и волею преступить, то смертью казнен или с вырезанием ноздрей в вечную работу сослан и всякого стяжания лишен будет». В 1736 году предписывалось, чтобы «дела не проволакивались особенно, чтобы правосудие без всяких взяток везде отправлялось». В этом же году была отрублена за взятки голова иркутскому вице-губернатору Колобову.