Славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский. Часть первая (Сервантес) — ДО

Томъ I

НОВЫЙ ПОЛНЫЙ ПЕРЕВОДЪ С. М.

СЪ ПОРТРЕТОМЪ СЕРВАНТЕСА и З6-тью КАРТИНАМИ

Густава Доре.

МОСКВА.

Изданіе книжнаго магазина Г. Кольчугина.

1895.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Досужій читатель, ты мнѣ и безъ клятвы повѣришь, конечно, если я тебѣ скажу, что я желалъ-бы, чтобы эта книга, дитя моего ума, была прекраснѣйшей и остроумнѣйшей изъ книгъ, какія только можно себѣ представить. Но увы! для меня оказалось невозможнымъ избѣжать закона природы, требующаго, чтобы всякое существо рождало только себѣ подобное существо. Что же иное могъ произвести такой безплодный и плохо образованный умъ, каковъ мой, кромѣ исторіи героя сухого, тощаго, сумасброднаго, полнаго причудливыхъ мыслей, никогда не встрѣчающихся ни у кого другого, — такого, однимъ словомъ, какимъ онъ и долженъ быть, будучи произведенъ въ тюрьмѣ, гдѣ присутствуютъ всякія непріятности и гнѣздятся всѣ зловѣщіе слухи. Сладкій досугъ, пріятный образъ жизни, красота полей, ясность небесъ, журчаніе ручьевъ, спокойствіе духа — вотъ что обыкновенно дѣлаетъ плодотворными самыя безплодныя музы и позволяетъ имъ дарить міру произведенія, которыя его чаруютъ и восхищаютъ.

Когда какому-нибудь отцу случается имѣть некрасиваго и неловкаго сына, то любовь, которую онъ питаетъ къ ребенку, кладетъ ему повязку на глаза и не дозволяетъ ему видѣть недостатковъ послѣдняго; онъ принимаетъ его дурачества за милыя забавы и разсказываетъ о нихъ своимъ друзьямъ, какъ будто это — самое умное и самое оригинальное изъ всего, что только есть на свѣтѣ… Что касается меня, то я, вопреки видимости, не отецъ, а только отчимъ Донъ-Кихота; поэтому я не послѣдую принятому обыкновенію и не стану со слезами на глазахъ умолять тебя, дорогой читатель, простить или не обращать вниманія на недостатки, которые ты можешь замѣтить въ этомъ моемъ дѣтищѣ. Ты ни его родственникъ, ни его другъ; ты полный и высшій господинъ своей воли и своихъ чувствъ; сидя въ своемъ домѣ, ты располагаешь ими совершенно самодержавно, какъ король доходами казны, и, конечно, знаешь обычную пословицу: Подъ своимъ плащемъ я убиваю короля; поэтому, необязанный мнѣ ничѣмъ, ты освобожденъ и отъ всякаго рода уваженія ко мнѣ. Такимъ образомъ, ты можешь говорить объ этой исторіи, какъ ты сочтешь для себя удобнымъ, не боясь наказанія за дурной отзывъ и не ожидая никакой награды за то хорошее, что тебѣ заблагоразсудится сказать о ней.

Я хотѣлъ бы только дать тебѣ эту исторію совсѣмъ голою, не украшая ее предисловіемъ и не сопровождая ее по обычаю обязательнымъ каталогомъ кучи сонетовъ, эпиграммъ и эклогъ, который имѣютъ привычку помѣщать въ заголовкѣ книгъ; потому что, я тебѣ откровенно признаюсь, хотя составленіе этой исторіи и представляло для меня нѣкоторый трудъ, еще болѣе труда стоило мнѣ написать это предисловіе, которое ты читаешь въ эту минуту. Не одинъ разъ бралъ я перо, чтобы написать его, и затѣмъ опять клалъ, не зная, что писать. Но вотъ въ одинъ изъ такихъ дней, когда я сидѣлъ въ нерѣшимости, съ бумагой, лежащей предо мною, съ перомъ за ухомъ, положивъ локоть на столъ и опершись щекою на руку, и размышлялъ о томъ, что мнѣ написать — въ это время неожиданно входитъ одинъ изъ моихъ друзей, человѣкъ умный и веселаго характера, и, видя меня такъ сильно озабоченнымъ и задумавшимся, спрашиваетъ о причинѣ этого. Я, ничего не скрывая отъ него, сказалъ ему, что я думалъ о предисловіи къ моей исторіи Донъ-Кихота, — предисловіи, которое меня такъ страшитъ, что я отказался уже его написать, а, слѣдовательно, и сдѣлать для всѣхъ извѣстными подвиги такого благороднаго рыцаря. "Потому что, скажите пожалуйста, какъ мнѣ не безпокоиться о томъ, что скажетъ этотъ древній законодатель, называющійся публикою, когда онъ увидитъ, что, проспавъ столько лѣтъ въ глубокомъ забвеніи, я снова теперь появляюсь старый и искалѣченный, съ исторіей сухою, какъ тростникъ, лишенной вымысла и слога, бѣдной остроуміемъ и, кромѣ того, не обнаруживающей никакой учености, не имѣющей ни примѣчаній на поляхъ, ни комментаріемъ въ концѣ книги тогда какъ я вижу другія произведенія, хотя бы и вымышленныя и невѣжественныя, такъ наполненныя изреченіями изъ Аристотеля, Платона и всѣхъ другихъ философовъ, что читатели приходятъ въ удавленіе и считаютъ авторовъ этихъ книгъ за людей рѣдкой учености и несравненнаго краснорѣчія? Не также-ли бываетъ и тогда, когда эти авторы цитируютъ священное писаніе? Не называютъ-ли ихъ тогда святыми отцами и учителями церкви? Кромѣ того они съ такою щепетильностью соблюдаютъ благопристойность, что, изобразивъ влюбленнаго волокиту, непосредственно же за этимъ пишутъ очень милую проповѣдь въ христіанскомъ духѣ, читать или слушать которую доставляетъ большое удовольствіе. Ничего этого не будетъ въ моей книгѣ; потому что для меня было-бы очень трудно дѣлать примѣчанія на поляхъ и комментаріи въ концѣ книги; кромѣ того, я не знаю авторовъ, которымъ я могъ бы при этомъ слѣдовать, чтобы дать въ заголовкѣ сочиненія списокъ ихъ въ алфавитномъ порядкѣ, начиная съ Аристотеля и оканчивая Ксенофонтомъ или, еще лучше, Зоиломъ и Зевксисомъ, какъ это дѣлаютъ всѣ, хотя бы первый былъ завистливымъ критикомъ, а второй — живописцемъ. Не найдутъ въ моей книгѣ и сонетовъ, составляющихъ обыкновенно начало книги, по крайней мѣрѣ сонетовъ, авторы которыхъ были бы герцоги, маркизы, графы, епископы, знатныя дамы или прославленные поэты; хотя, по правдѣ сказать, если бы я попросилъ двухъ или трехъ изъ моихъ услужливыхъ друзей, то, навѣрное, они дали бы мнѣ свои сонеты и притомъ такіе, что сонеты нашихъ наиболѣе извѣстныхъ писателей не могли бы выдержать сравненія съ ними.

«Въ виду всего этого, милостивый государь и другъ мой», — продолжаю я — «я рѣшилъ, чтобы сеньоръ Донъ-Кихотъ оставался погребеннымъ въ архивахъ Ламанчи, пока не будетъ угодно небу послать кого-нибудь, который могъ бы снабдить его всѣми недостающими ему украшеніями; потому что при моей неспособности и недостаткѣ учености, я чувствую себя не въ силахъ сдѣлать это и, будучи отъ природы лѣнивымъ, имѣю мало охоты дѣлать изысканія въ авторахъ, которые говорятъ то же самое, что и самъ я могу очень хорошо сказать безъ нихъ. Вотъ отчего и происходятъ моя озабоченность и моя задумчивость, въ которыхъ вы меня застали и которыя, безъ сомнѣнія, теперь оправдали въ вашихъ глазахъ моими объясненіями».

Выслушавъ это, мой другъ ударилъ себя рукой по лбу и, разразившись громкимъ смѣхомъ, сказалъ: «Право, мой милый, вы сейчасъ вывели меня изъ одного заблужденія, въ которомъ я постоянно находился съ того давняго времени, какъ я васъ знаю: я васъ всегда считалъ человѣкомъ умнымъ и здравомыслящимъ, но теперь я вяжу, что вы такъ же далеки отъ этого, какъ земля далека отъ неба… Какъ можетъ случиться, чтобы такіе пустяки и такая маловажная помѣха имѣли силу остановить и держать въ нерѣшимости такой зрѣлый, какъ вашъ, умъ, привыкшій побѣждать и превосходить другія болѣе серьезныя трудности? Поистинѣ, это происходитъ не отъ отсутствія таланта, а отъ излишка лѣности и недостаточности размышленія. Хотите видѣть, что все сказанное мной вѣрно? Хорошо, послушайте меня и вы увидите, какъ я во мгновеніе ока восторжествую надъ всѣми трудностями и найду вамъ все, чего какъ недостаетъ; я уничтожу всѣ глупости, которыя васъ останавливаютъ и настолько пугаютъ, что даже мѣшаютъ, по вашимъ словамъ, опубликовать и подарить міру исторію вашего знаменитаго Донъ-Кихота, совершеннѣйшее зеркало всего странствующаго рыцарства». — «Говорите же, возразилъ я, выслушавъ его, какъ думаете вы наполнить эту пугающую меня пустоту и расчистить этотъ хаосъ, въ которомъ я не вижу ничего, кромѣ путаницы?»

Онъ мнѣ отвѣтилъ на это: "Что касается перваго затрудняющаго васъ обстоятельства, этихъ сонетовъ, эпиграммъ и эклогъ, которыхъ вамъ недостаетъ, чтобы поставить въ заголовкѣ книги, и которыя, какъ желали бы вы, должны быть составлены важными и титулованными лицами, то я вамъ укажу средство: вамъ стоитъ только взять на самого себя трудъ написать ихъ, а потомъ вы можете окрестить ихъ тѣмъ именемъ, какое вамъ понравится, приписавъ ихъ или пресвитеру Индіи Хуану или императору Трапезондскому, которые, какъ я положительно знаю, были превосходные поэты: а если бы это было и не такъ и если бы придирчивые педанты вздумали неожиданно уязвить васъ, оспаривая это увѣреніе, то ни на мараведисъ не заботьтесь объ этомъ; допуская даже, что ложь замѣтятъ, вѣдь вамъ не отрѣжутъ за то руки, написавшей ее.

«Для того же, чтобы на поляхъ привести книги и авторовъ, откуда вы почерпнули достопамятныя изреченія и слова, которые вы помѣстите въ своей книгѣ, вамъ нужно только устроить такъ, чтобы при случаѣ употребить какія-нибудь изъ латинскихъ изреченій, которыя вы знали бы на память или могли бы безъ большого труда отыскать ихъ. Напримѣръ, говоря о свободѣ и рабствѣ, вы приводите:

Non bette pro toto libertas vendrtur auro,

и сейчасъ-же на поляхъ помѣчаете Горація или того, кто это сказалъ. Если вы говорите о силѣ смерти, тотчасъ же представляются стихи:

Pallida mors aequo pulsst pede pauperum tabernas

Regumque turres.

«Если говорится о расположеніи и любви, которыя Богъ повелѣваемъ вамъ имѣть къ нашимъ врагамъ, то немедленно Вы обращаетесь къ священному писанію, это стоитъ труда, и приводите не болѣе, не менѣе, какъ слова самого Бота: Ego autem dico vobis: Diligite inimicos vestros. Если вопросъ касается дурныхъ мыслей, то вы прибѣгаете къ евангелію: De corde exeunt cogitationes malae. Если — непостоянства друзей, то Катонъ даетъ вамъ свое двустишіе:

Donec eris felix, multos numerabis amicos;

Tempera si fuerint nubila, solus eris.

«И благодаря этимъ латинскимъ и другимъ подобнымъ фразамъ, васъ сочтутъ, по крайней мѣрѣ, за гуманиста, что въ наше время считается не малою честью и значительнымъ преимуществомъ.

«Для того, чтобы помѣстить въ концѣ книги примѣчанія и комментарій, вотъ какимъ образомъ можете вы поступать совершенно спокойно: если вамъ приходится назвать въ вашемъ сочиненіи какого-нибудь великана, то сдѣлайте такъ, чтобы это былъ великанъ Голіаѳъ, и, благодаря этому, вы съ небольшимъ трудомъ получите великолѣпный комментарій; вы можете сказать: Великанъ Голіатъ или Голіаѳъ былъ филистимлянинъ, котораго пастухъ Давидъ убилъ однимъ ударомъ пращи въ долинѣ Теребинтской, какъ это разсказано въ книгѣ Царей, глава… и здѣсь указаніе главы, въ которой находятся эта исторія, послѣ этого, чтобы показанъ себя человѣкомъ ученымъ и хорошимъ космографомъ, устроите такимъ образомъ, чтобы въ вашей книгѣ была упомянута рѣка Таго, и вотъ въ вашемъ распоряженіи превосходный комментарій; вамъ стоитъ только сказать: Рѣка Таго, названная такъ въ честь одного древняго испанскаго короля, беретъ истокъ въ такомъ то мѣстѣ и впадаетъ въ океанъ, омывъ стѣны славнаго города Лиссабона. Увѣряютъ, что она несетъ золотые пески и т. д. Если вы говорите о разбойникахъ, то я разскажу вамъ исторію Како, которую знаю наизусть, если — о женщинахъ легкихъ нравовъ, то епископъ Мондовьедо представитъ вамъ Ламію, Лаиду и Флору, и это примѣчаніе доставитъ вамъ большое уваженіе; если о жестокихъ женщинахъ, то Овидій дастъ вамъ Медею; если о чародѣйкахъ или волшебницахъ, — Гомеръ заставитъ явиться предъ вами Калипсо, а Виргилій — Цирцею; если — о доблестныхъ полководцахъ, то Юлій Цезарь предложитъ вамъ самого себя въ своихъ комментаріяхъ и Плутархъ дастъ вамъ тысячу Александровъ. Когда вы говорите о любви, то совѣтуйтесь съ Леономъ Гебрео, если вы только знаете хотя нѣсколько словъ по итальянски, и вы найдете все нужное въ полной мѣрѣ, если же вамъ непріятно обращаться къ иностранному, то у васъ подъ руками трактатъ Фонсеки О любви Бога, который заключаетъ всѣ, что вы только можете пожелать и что могъ бы пожелать самый разумный человѣкъ относительно этого предмета. Однимъ словомъ приводите только эти имена и упоминайте въ вашей исторіи тѣ исторій, которыя я только что вамъ сказалъ, и поручите мнѣ примѣчанія и комментаріи; я берусь наполнить ими всѣ поля вашей книги и даже нѣсколько листовъ въ концѣ ея.

«Перейдемъ теперь къ этимъ ссылкамъ на авторовъ, имѣющимся въ другихъ сочиненіяхъ и отсутствующимъ въ вашемъ. Средство исправить это — одно изъ самыхъ легкихъ: вамъ достаточно отыскать книгу, которая приводила бы ихъ всѣхъ отъ А до Z, какъ вы говорите, и эту же самую азбуку помѣстите вы въ вашемъ произведеніи. Предположимъ, что это воровство откроютъ, и эти авторы принесутъ вамъ только посредственную пользу, — какое вамъ до этого дѣло? А можетъ быть, попадется такой простодушный читатель, который подумаетъ, что вы со всѣхъ ихъ собрали дань, въ своей простой и безхитростной исторіи. Хорошо и то, что этотъ длинный перечень авторовъ придастъ на первый взглядъ книгѣ нѣкоторую авторитетность. И, кромѣ того, кому придетъ въ голову, если онъ не имѣетъ къ тому интереса, провѣрять, пользовались мы ими или нѣтъ? Сверхъ того, если я не обманываюсь, ваша книга не имѣетъ надобности ни въ чемъ изъ всего того, что, какъ вы говорите, ей недостаетъ; потому что, вѣдь она отъ доски до доски ничто иное, какъ сатира на рыцарскія книги, — о которыхъ Аристотель ничего не зналъ, Цицеронъ не имѣлъ ни малѣйшаго понятія и святой Василій не сказалъ ни слова.

«Нѣтъ надобности смѣшивать эти фантастическіе вымыслы съ точною истиною или съ астрономическими вычисленіями. Мало значенія имѣютъ для нихъ геометрическія измѣренія и сужденія педантичной реторики. Развѣ они имѣютъ цѣлью кого-нибудь поучать, представляя смѣсь божественнаго съ грѣховнымъ, — смѣсь непристойную, которой долженъ избѣгать всякій истинно христіанскій умъ? Надо подражать только въ слогѣ, и, чѣмъ полнѣе будетъ ваше подражаніе, тѣмъ ближе будетъ вашъ слогъ къ совершенству. И, такъ какъ ваше сочиненіе имѣетъ только цѣлью разрушить то странное довѣріе, которымъ пользуются въ мірѣ рыцарскія книги, то какая нужда вамъ выпрашивать изреченія у философовъ, наставленія у священнаго писанія, басни у поэтовъ, рѣчи у риторовъ и чудеса у святыхъ? Старайтесь только легко и естественно, употребляя соотвѣтствующія, ясныя и хорошо расположенныя слова, сдѣлать вашу фразу гармоничной и разсказъ занимательнымъ; пусть языкъ вашъ описываетъ насколько возможно живо все, что вы задумали, и пусть онъ выражаетъ ваши мысли, не затемняя и не запутывая ихъ. Старайтесь только, чтобы, читая вашу исторію, меланхолики не могли удержаться отъ смѣха, люди, склонные въ смѣху, чувствовали свою веселость удвоившейся, чтобы простые люди не соскучились отъ вашихъ вымысловъ, чтобы умные имъ удивлялись, серьезныя особы не пренебрегали ими, и мудрецы были вынуждены похвалить ихъ. Наконецъ, попытайтесь ловко разрушить эти шаткія подмостки рыцарскихъ книгъ, столькими людьми проклинаемыхъ, но еще большимъ числомъ ихъ восхваляемыхъ. Если вамъ это удастся, то вы пріобрѣтете не малую заслугу».

Я безмолвно выслушалъ то, что говорилъ мнѣ мои другъ, и его доводы произвели на меня такое сильное впечатлѣніе, что я, безъ всякаго спора, призналъ ихъ превосходство и рѣшилъ составить это предисловіе, въ которомъ ты узнаешь, мой милый читатель, умъ и здравый разсудокъ моего друга, мое счастье находить въ такой крайней нуждѣ подобнаго совѣтника, и преимущество, которое ты извлечешь, найдя во всей ед простотѣ исторію славнаго Донъ-Кихота Ламанчскаго, бывшаго, до мнѣнію жителей округа Монтіэльской долины, самымъ цѣломудреннымъ любовникомъ и самымъ храбрымъ рыцаремъ изъ всѣхъ, какихъ только видѣли въ теченіе многихъ лѣтъ въ этой мѣстности. Я не хочу слишкомъ хвалиться услугой, которую я тебѣ оказываю, знакомя съ такимъ замѣчательнымъ и благороднымъ рыцаремъ; но ты, надѣюсь, будешь мною доволенъ за то, что я познакомилъ тебя съ его оруженосцемъ Санчо Панса, въ которомъ, какъ мнѣ кажется, я представляю тебѣ собраніе всѣхъ блестящихъ качествъ оруженосца, остававшихся до сихъ поръ разсѣянными въ неисчислимой кучѣ пустыхъ рыцарскихъ книгъ. А затѣмъ, да сохранитъ тебѣ Богъ здоровье и мнѣ также. Vale!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА I.

Разсказывающая о характерѣ и привычкахъ славнаго Донъ-Кихота Ламанчскаго.

Въ одномъ мѣстечкѣ Ламанчи — объ имени его мнѣ не хочется вспоминать — жилъ недавно одинъ изъ тѣхъ гидальго, у которыхъ имѣются копье въ козлахъ, старинный круглый щитъ, тощій конь и борзая собака. Мясное блюдо, состоявшее чаще изъ говядины, чѣмъ изъ баранины и соусъ съ приправами почти каждый вечеръ, блюдо скорби печали по субботамъ, чечевица по пятницамъ, и, сверхъ всего, нѣсколько молодыхъ голубей по воскресеньямъ, все это поглощало три четверти его дохода. Остальную часть онъ тратилъ на кафтанъ изъ тонкаго сукна, на штаны изъ плиса и туфли изъ той же матеріи для праздниковъ; въ будни же носилъ платье изъ прочнаго, однако не особенно толстаго сукна. У него жили экономка, которой было уже за сорокъ лѣтъ, племянница, не имѣвшая еще и двадцати лѣтъ, и молодой парень для полевыхъ работъ и другихъ порученій, умѣвшій и осѣдлать лошадь и работать садовымъ ножемъ. Нашему гидальго, было лѣтъ подъ пятьдесятъ; онъ былъ крѣпкаго тѣлосложенія, сухощавъ тѣломъ, тощъ лицомъ, очень рано вставалъ и былъ большимъ охотникомъ. Говорили, что онъ назывался Кихада или Кесада (между авторами, писавшими о немъ, существуетъ разногласіе по этому вопросу); но по наиболѣе вѣроятнымъ догадкамъ, имя его было, кажется, Кихана. Впрочемъ для нашей исторіи это имѣетъ мало значенія: достаточно того, чтобы въ разсказѣ ли на іоту не удаляться отъ истины.

Но надо знать, что вышеупомянутый гидальго въ минуты своего досуга, то-есть почти круглый годъ, предавался чтенію рыцарскихъ книгъ и притомъ съ такимъ увлеченіемъ и такою страстью, что почти совершенно забывалъ охотничьи забавы и даже управленіе своимъ имѣніемъ. Наконецъ, его манія, его сумасбродство въ этомъ дошли до того, что онъ продалъ нѣсколько десятинъ своей лучшей земли, чтобы накупить рыцарскихъ книгъ для чтенія, и собралъ ихъ въ своемъ домѣ столько, сколько могъ достать. Но изъ всѣхъ книгъ ни одна не казалась ему такъ интересна, какъ сочиненія знаменитаго Фелиціана-де-Сильва; такъ какъ ясность его прозы его восхищала, а запутанные періоды были для него настоящими драгоцѣнностями, въ особенности, когда ему приходилось читать объясненія въ любви или вызовы въ письмахъ, гдѣ онъ довольно часто находилъ выраженія въ родѣ слѣдующихъ: безразсудное сужденіе о моемъ разсужденіи въ такой степени колеблетъ мое сужденіе, что я не безъ разсужденія сожалѣю о вашей граціи и красотѣ; или онъ читалъ: высокія небеса, которыя помощію звѣздъ вашу божественность божественно укрѣпляютъ и дѣлаютъ васъ заслуживающими тѣхъ заслугъ, которыхъ заслуживаетъ ваше величіе.

Читая такія прекрасныя вещи, бѣдный гидальго терялъ разсудокъ. Онъ лишился сна, стараясь понять ихъ, пытаясь извлечь какой-либо смыслъ со дна этихъ хитросплетеній — этого не удалось бы сдѣлать и самому Аристотелю, если бы онъ нарочно воскресъ для этого. Онъ былъ только наполовину доволенъ ранами, нанесенными и полученными Донъ-Беліанисомъ, и представлялъ себѣ, что, несмотря на все искусство врачей, которые лѣчили его, Донъ-Беліанисъ необходимо долженъ былъ имѣть все тѣло и лицо покрытыя рубцами и ранами. Но тѣмъ не менѣе онъ одобрялъ остроумный способъ автора окончивать свою книгу обѣщаніемъ продолженія этихъ нескончаемыхъ приключеній. Ему даже часто приходила охота взяться за перо и окончить книгу, какъ обѣщалъ это авторъ; и, безъ сомнѣнія, онъ бы это сдѣлалъ и благополучно исполнилъ, если бы другія, болѣе великія мысли не мѣшали ему постоянно. Нѣсколько разъ спорилъ онъ съ мѣстнымъ священникомъ, мужемъ начитаннымъ и получившимъ ученую степень въ Силуэнцѣ, по вопросу о томъ, кто былъ лучшимъ рыцаремъ — Пальмеринъ Англійскій или Амадисъ Гальскій. Но сеньоръ Николай, цирюльникъ изъ той же деревни, говорилъ, что имъ обоимъ далеко до рыцаря Феба и если съ этимъ и можетъ кто-нибудь сравниться, такъ это донъ-Галаоръ, братъ Амадиса Гальскаго; потому что онъ, поистинѣ, обладалъ всѣми желательными качествами, не будучи ни кривлякой, ни плаксой, какъ его братъ, и, по крайней мѣрѣ, равняясь ему въ храбрости.

Короче сказать, нашъ гидальго такъ углубился въ чтеніе, что проводилъ за этимъ занятіемъ и день съ утра до вечера, и ночь съ вечера до утра, и, благодаря чтенію и безсонницѣ, онъ такъ изсушилъ свой мозгъ, что лишился разума. Его воображенію рисовалось все, что онъ читалъ въ своихъ книгахъ: волшебныя чары, ссоры, вызовы, битвы, раны, объясненія, любовь, жестокости и прочія безумства; онъ крѣпко забралъ себѣ въ голову, что вся эта куча бредней была сущей истиной, и потому для него во всемъ мірѣ не существовало никакой другой болѣе достовѣрной исторіи. Онъ говорилъ, что Сидъ-Рюи-Діацъ былъ прекрасный рыцарь, но что ему было все-таки далеко до рыцаря Пламеннаго Меча, который однимъ ударомъ перерубилъ пополамъ двухъ огромныхъ и свирѣпыхъ великановъ. Онъ питалъ больше симпатіи къ Вернардо дель-Карпіо за то, что въ Ронсевальской долинѣ онъ умертвилъ Роланда Очарованнаго, употребивъ при этомъ пріемъ Геркулеса, которыя задушилъ Антея, сына Земли, въ своихъ объятіяхъ. Онъ также очень хорошо отзывался о великанѣ Моргантѣ, который, хотя и происходилъ изъ породы великановъ, всегда отличавшейся заносчивостью и гордостью, однако представлялъ исключеніе и былъ любезенъ и хорошо воспитанъ. Но всѣмъ имъ онъ предпочиталъ Рейнальда Монтальванскаго, въ особенности, когда онъ представлялъ его себѣ выходящимъ изъ замка грабить всѣхъ, кто попадется по дорогѣ, или похищающимъ по ту сторону пролива идолъ Магомета, отлитый изъ золота, какъ утверждаетъ исторія. Что же касается этого измѣнника Гамелона, то за возможность порядкомъ поколотить его, онъ охотно отдалъ бы свою экономку и даже племянницу въ придачу.

Наконецъ, когда онъ окончательно потерялъ разсудокъ, ему пришла въ голову самая странная изъ всѣхъ мыслей, которымъ когда либо предавались сумасшедшіе; она заключалась въ слѣдующемъ: ему казалось полезнымъ и даже необходимымъ, какъ для своего личнаго прославленія, такъ и для блага родины, сдѣлаться самому странствующимъ рыцаремъ и, на конѣ и съ оружіемъ въ рукахъ, отправиться по свѣту искать приключеній, продѣлывая все то, что, какъ онъ читалъ, продѣлывали странствующіе рыцари, исправлять всякаго рода несправедливости и постоянно подвергаться все новымъ и новымъ опасностямъ, преодолѣвая которыя онъ могъ-бы пріобрѣсти себѣ безсмертное имя. Нашъ бѣдный мечтатель уже видѣлъ чело свое увѣнчаннымъ короною и притомъ короною, по крайней-мѣрѣ, Трапезондской имперіи. Поэтому, полный этихъ пріятныхъ мыслей и ощущаемаго отъ нихъ удовольствія, онъ поспѣшилъ приняться за исполненіе своего проекта. И первымъ его дѣломъ было вычистить доспѣхи, которые принадлежали его предкамъ и которые, изъѣденные ржавчиной и покрытые плѣсенью, въ теченіе вѣковъ покоились забытыми въ углу. Онъ вычистилъ и поправилъ ихъ, на сколько могъ, хорошо. Но, замѣтивъ, что этому вооруженію недостаетъ очень важной вещи и что, вмѣсто полнаго шлема у него имѣлся только одинъ шишакъ, онъ, помощію своего искусства, устранилъ и этотъ недостатокъ: онъ сдѣлалъ изъ картона нѣчто вродѣ полу-шлема, придѣлалъ къ нему шишакъ, и въ его глазахъ онъ явился цѣлымъ шлемомъ. Надо сказать правду, что когда онъ, для испытанія его прочности извлекъ свой мечъ и нанесъ шлему два удара, то первый же ударъ уничтожилъ работу цѣлой недѣли. Легкость, съ какою онъ обратилъ свои шлемъ въ куски, не совсѣмъ ему понравилась; и для того, чтобы надежно предохранить себя отъ подобной же погибели, онъ, принявшись снова за его возстановленіе, снабдилъ его внутри желѣзными полосами съ цѣлію придать ему достаточную прочность. Новаго испытанія онъ дѣлать не пожелалъ и принялъ его пока за настоящій шлемъ съ забраломъ самаго лучшаго закала.

Послѣ этого, онъ осмотрѣлъ своего коня; и хотя у бѣднаго животнаго пороковъ было больше, чѣмъ членовъ тѣла, и болѣе жалкій видъ, чѣмъ у лошади Гонела которая tantum pellis et ossa fuit, тѣмъ не менѣе нашему гидальго казалось, что ни Буцефалъ Александра Великаго, ни Бабіэка Сида не могли сравняться съ его конемъ. Онъ въ теченіе четырехъ дней старался рѣшитъ, какое имя дать ему; потому что, какъ говорилъ онъ себѣ, было бы несправедливостью, если бы лошадь такого славнаго рыцаря, и сама по себѣ такая замѣчательная, осталась безъ имени, подъ которымъ она впослѣдствіи сдѣлалась-бы извѣстной; и онъ ломалъ себѣ голову, пытаясь изобрѣсти такое имя, которое указывало-бы, чѣмъ она была до того времени, пока не стала принадлежать рыцарю, и чѣмъ она стала потомъ. Сверхъ того, нѣтъ ничего болѣе справедливаго, какъ то, чтобы конь мѣнялъ свое названіе, и принялъ-бы новое, блестящее и звучное, какъ это приличествуетъ новому порядку вещей и новому ремеслу, которое ему предстояло. Такимъ образомъ, послѣ изряднаго количества именъ, который нашъ гидальго въ своемъ умѣ и воображеніи поочередно составлялъ, отбрасывалъ, укорачивалъ, удлинялъ, разъединялъ и вновь соединялъ, ему наконецъ удалось назвать своего коня Россинантомъ — именемъ, по его мнѣнію, замѣчательнымъ, гармоничнымъ и многозначительнымъ, безподобно выражающимъ и то, чѣмъ лошадь была прежде, и то, чѣмъ она будетъ постоянно въ будущемъ, — то есть первымъ изъ всѣхъ коней въ мірѣ.

Выбравъ такъ счастливо имя для своего коня, онъ пожелалъ дать имя и самому себѣ, и изобрѣтенію его онъ посвятилъ еще восемь дней, по истеченіи которыхъ онъ рѣшилъ назваться Донъ-Кихотомъ; вотъ благодаря этому-то, авторы этой правдивой исторіи, а также и другіе, имѣли впослѣдствіи поводъ утверждать, что онъ назывался Кихада, а не Кесада. Но, вспоминая, что доблестный Амадисъ не довольствовался однимъ только именемъ Амадиса, но къ своему имени прибавилъ также и названіе своей родной страны, чтобы прославить и ее, и называлъ себя Амадисомъ Гальскимъ, нашъ гидальго, какъ истинный рыцарь, рѣшилъ тоже прибавить къ своему имени имя своей родины и назваться Донъ-Кихотомъ Ламанчскимъ. Такимъ образомъ, онъ, какъ нельзя лучше, по его мнѣнію, обозначалъ и свое происхожденіе и свою родину и воздавалъ почтеніе этой послѣдней, дѣлая изъ ея имени свое прозвище. Послѣ того, какъ онъ вычистилъ вооруженіе, сдѣлалъ изъ шишака цѣлый шлемъ, далъ имя лошади и исправилъ свое собственное, онъ убѣдился, что ему остается только найти даму и влюбиться въ нее; потому что странствующій рыцарь безъ любви былъ бы подобенъ дереву безъ листьевъ и плодовъ, тѣлу безъ души. Онъ говорилъ себѣ: "Если въ наказаніе за мои грѣхи, или, вѣрнѣе, вслѣдствіе благосклонности судьбы я встрѣчусь когда-нибудь съ великаномъ, какъ это обыкновенно случается съ странствующими рыцарями, и если я, при первой же стычкѣ, собью его съ лошади или перерублю пополамъ или, наконецъ, покорю его и пощажу ему жизнь, то хорошо было-бы для такого случая имѣть даму, въ распоряженіе которой было-бы можно послать его; тогда онъ, войдя къ моей милой дамѣ и преклонивъ предъ ней колѣни, сказалъ-бы ей голосомъ робкимъ и покорнымъ: «Сеньора, я великанъ Каракуліамбро, господинъ острова Малиндраніа, побѣжденный на поединкѣ превосходящимъ всѣ похвалы рыцаремъ Донъ-Кихотомъ Ламанчскимъ, который приказалъ мнѣ представиться вашей милости, чтобы ваше величіе могло располагать мною, какъ вамъ будетъ угодно». О, какъ восхищался нашъ рыцарь этой мыслью, въ особенности, когда онъ нашелъ ту, которую онъ могъ назвать своей дамой! Это была, какъ разсказываютъ, молоденькая и очень хорошенькая крестьянка изъ сосѣдней деревни; онъ въ короткое время плѣнился ею, чего она такъ-таки никогда и не узнала и на что менѣе всего обращала вниманіе. Имя ея было Альдонса Лоренсо. Ей онъ и разсудилъ пожаловать титулъ госпожи его думъ; и поискавъ для нея имени, которое, не разнясь значительно съ его именемъ, представляло бы ее, какъ знатную даму и принцессу, — онъ, наконецъ, назвалъ ее Дульцинеей Тобозской, такъ какъ ея родная деревня называлась Тобозо. Это имя, по его мнѣнію, было необыкновенно удачно выбрано, гармонично и многозначуще, какъ и другія имена, данныя имъ своему коню и самому себѣ.

ГЛАВА II.

Разсказывающая о первомъ выѣздѣ, сдѣланномъ славнымъ Донъ-Кихотомъ изъ своей страны.

Окончивъ эти приготовленія, онъ не хотѣлъ далѣе откладывать исполненія своего плана; потому что его и такъ уже угнетала мысль, что это дальнѣйшее откладываніе явилось бы большимъ зломъ для міра, въ которомъ, по его мнѣнію, накопилось слишкомъ много оскорбленій, жаждущихъ удовлетворенія, зла и несправедливостей, требующихъ возмездія, злоупотребленій, ждущихъ исправленія, и долговъ, подлежащихъ уплатѣ. Вотъ почему, не повѣривъ ни одной живой душѣ своего намѣренія и никѣмъ незамѣченный, онъ утромъ одного изъ самыхъ жаркихъ дней поля вооружился всѣми доспѣхами, сѣлъ на Россинанта, украсивъ предварительно свою голову сдѣланнымъ имъ какъ-никакъ шлемомъ, надѣлъ на руку свой щитъ, взялъ копье и черезъ ворота задняго двора выѣхалъ въ поле, полный радости при мысли о томъ, съ какой легкостью онъ началъ осуществлять такой прекрасный проектъ. Но едва только очутился онъ въ полѣ, какъ его охватило страшное раздумье — раздумье, едва не оказавшееся настолько сильнымъ, чтобы заставить его покинуть начатое предпріятіе: ему пришло на умъ, что онъ не былъ посвященъ въ рыцари и поэтому онъ не могъ и не долженъ былъ вступать въ поединокъ ни съ какимъ рыцаремъ; и что, если бы онъ даже и былъ посвященъ, то, какъ новопосвященный, онъ обязанъ былъ носить бѣлое вооруженіе, безъ девиза на щитѣ, до тѣхъ поръ, пока онъ не заслужитъ этого девиза своею храбростью. Эти мысли поколебали его рѣшимость; но его безуміе одержало верхъ надъ всѣми размышленіями и онъ рѣшилъ заставить перваго встрѣчнаго посвятить его въ рыцари, въ подражаніе многимъ другимъ находившимся въ подобномъ же положеніи и, какъ онъ прочиталъ въ книгахъ, поступавшимъ именно такимъ образомъ; что же касается бѣлаго вооруженія, то онъ далъ себѣ обѣщаніе при первомъ же случаѣ такъ натереть свое собственное, чтобы оно стало бѣлѣе горностаеваго мѣха. Послѣ этого онъ успокоился и продолжалъ свой путь, лежавшій именно туда, куда желалъ конь, такъ какъ въ этомъ, по мнѣнію Донъ-Кихота, состояла вся доблесть приключеній.

И вотъ, направляясь своимъ путемъ, нашъ новоиспеченный искатель приключеній разговаривалъ самъ съ собою: "Могу-ли я сомнѣваться, что въ недалекомъ будущемъ, когда напечатается истинная исторія моихъ славныхъ подвиговъ, мудрецъ, описавшій ихъ, разсказывая о моемъ первомъ раннемъ выѣздѣ, выразится такимъ образомъ: «Лишь только свѣтлый Фебъ успѣлъ разбросать по лицу необозримой земли золотыя кудри своихъ прекрасныхъ волосъ, лишь только маленькія птички съ блестящими перышками запѣли на своихъ легкихъ языкахъ тихую, прелестную пѣсенку, привѣтствуя появленіе розоперстой Авроры, которая, покинувъ мягкое ложе своего ревниваго супруга, показалась для смертныхъ съ высоты кастильскаго горизонта, — какъ славный Донъ-Кихотъ Ламанчскій, оставивъ ложе бездѣйствія, сѣлъ на своего славнаго коня Россинанта и отправился въ путь по древней и знаменитой Монтіэльской долинѣ». Дѣйствительно, въ этотъ моментъ онъ находился въ этой долинѣ; потомъ онъ прибавилъ: «Счастливъ, трижды счастливъ вѣкъ, который увидитъ появленіе разсказа о моихъ славныхъ подвигахъ, достойныхъ быть выгравированными на бронзѣ, высѣченными на мраморѣ и изображенными красками на деревѣ, чтобы на всегда остаться живыми въ памяти будущихъ вѣковъ!… О ты, кто-бы ты ни былъ, мудрецъ волшебникъ, которому небомъ суждено написать эту чудную исторію, не забывай, прошу тебя, моего добраго Россинанта, вѣчнаго моего сотоварища во всѣхъ моихъ подвигахъ и скитаніяхъ». Потомъ онъ снова началъ, какъ будто бы онъ былъ дѣйствительно влюбленъ: «О, принцесса Дульцинея, владычица этого плѣненнаго сердца! какой ударъ нанесли вы мнѣ, удаливъ меня отъ себя со строгимъ запрещеніемъ никогда не появляться въ присутствіи вашей красоты! Удостойте, о сеньора, вспомнить объ этомъ вѣрноподданномъ сердцѣ, изъ любви къ вамъ испытывающемъ столько мученій!» Къ этимъ глупостямъ онъ еще прибавилъ другія въ томъ же родѣ, составленныя по образцу прочитанныхъ имъ въ своихъ книгахъ, языку которыхъ онъ, насколько могъ, старался подражать. А между тѣмъ онъ ѣхалъ такъ медленно, солнце же поднималось такъ быстро и грѣло съ такою силою, что могло бы растопить ему мозгъ, если такового хоть немного осталось у него.

Онъ проѣхалъ цѣлый день, не встрѣтивъ ничего, что стоило бы разсказывать, и это приводило его въ отчаяніе, потому что ему хотѣлось возможно скорѣй встрѣтить кого-нибудь, на комъ бы онъ могъ испытать силу своей могучей руки. Нѣкоторые авторы говорятъ, что первое его приключеніе случилось въ Лаписскомъ проходѣ. По словамъ же другихъ первое приключеніе было съ вѣтряными мельницами. Но что я могу положительно сказать относительно этого предмета и что я нашелъ засвидѣтельствованнымъ въ лѣтописяхъ Ламанчи, это то, что онъ мирно проѣхалъ весь этотъ день и при наступленіи ночи и онъ самъ и конь его были истомлены усталостью и умирали отъ жажды. Посматривая во всѣ стороны въ надеждѣ увидать какой-нибудь замокъ или хотя-бы хижину пастуха, гдѣ-бы онъ могъ найти ночлегъ и что-нибудь для утоленія голода и страшной жажды, онъ замѣтилъ невдалекѣ отъ своей дороги постоялый дворъ, сіявшій въ глазахъ его подобно звѣздѣ, ведущей къ спасительной гавани. Подогнавъ коня; онъ поспѣлъ туда къ ночи. У воротъ случайно были двѣ довольно молодыхъ женщины изъ тѣхъ, которыхъ называютъ продажными; онѣ шли въ Севилью вмѣстѣ съ погонщиками муловъ, рѣшившими на эту ночь остановиться на постояломъ дворѣ. И такъ какъ все, что видѣлъ или чѣмъ бредилъ нашъ искатель приключеній, представлялось ему повтореніемъ того, что онъ вычиталъ въ рыцарскихъ книгахъ, то и при видѣ постоялаго двора, онъ вообразилъ себѣ, что это замокъ съ четырьмя башнями и съ капителями изъ блестящаго серебра, у котораго и подъемные мосты, и рвы, и всѣ другія принадлежности, всегда встрѣчающіяся въ описаніяхъ подобныхъ замковъ. Онъ приблизился къ постоялому двору, принимаемому имъ за замокъ, и, когда былъ уже недалеко отъ него, попридержалъ за узду Россинанта въ ожиданіи, что вотъ появится карликъ между стѣнными зубцами и звукомъ рога подастъ сигналъ о приближеніи рыцаря къ замку. Но, видя, что карликъ медлитъ появиться, а Россинантъ спѣшить въ конюшню, онъ приблизился къ воротамъ и увидѣлъ стоявшихъ тамъ двухъ погибшихъ женщинъ, которыя показались ему прекрасными благородными дѣвицами или дамами, развлекавшимися передъ воротами дома.

Въ этотъ моментъ, по милости случая, одинъ свинопасъ, собиравшій въ поляхъ стадо свиней (не моя вина, онѣ такъ называются), задудѣлъ въ рожокъ, на звукъ котораго собираются эти животныя; и тотчасъ же Донъ-Кихотъ вообразилъ, какъ ему это хотѣлось, что карликъ возвѣщаетъ его прибытіе. Поэтому, полный радостнаго чувства, онъ приблизился къ постоялому двору и дамамъ. Эти же, видя приближающагося человѣка, вооруженнаго съ головы до ногъ, съ копьемъ и щитомъ, поспѣшили въ испугѣ вбѣжать въ домъ; но Донъ-Кихотъ, понимая чувство, обратившее ихъ въ бѣгство, поднялъ картонное забрало и, открывая свое сухое и запыленное лицо, съ любезнымъ видомъ и почтительнымъ голосомъ, проговорилъ, обращаясь къ нимъ: «Пусть сеньоры не спѣшатъ убѣжать и не опасаются съ моей стороны никакой обиды; потому что въ уставахъ рыцарства, строго соблюдаемыхъ мною, считается неприличнымъ и недозволеннымъ обижать кого-либо, въ особенности, дѣвицъ такого высокаго происхожденія, какъ я могу заключить но вашему виду» Женщины поглядѣли на него и старались черезъ плохое забрало разглядѣть лицо его. Но когда онѣ услыхали, что онъ ихъ называетъ «дѣвицами» — именемъ, не подходящимъ къ ихъ положенію, то онѣ не могли удержаться отъ смѣха; это, наконецъ, разсердило Донъ-Кихота и онъ имъ сказалъ: «Вѣжливость свойственна красотѣ, безосновательный-же смѣхъ неприличенъ… Но я говорю это не для того, чтобы обидѣть васъ или нарушить ваше веселое настроеніе, такъ какъ я готовъ, чѣмъ могу, служить вамъ.» Такой языкъ, совершенно новый для этихъ дамъ, и странная фигура нашего рыцаря могли только еще болѣе возбудить ихъ смѣхъ; его гнѣвъ отъ этого только увеличился; и дѣло могло-бы принять дурной оборотъ, если бы въ эту самую минуту не появился хозяинъ постоялаго двора, человѣкъ чрезвычайно полный и, слѣдовательно, очень миролюбивый, который, видя эту странную фигуру въ смѣшномъ и такомъ разнокалиберномъ вооруженіи, какъ его копье, щитъ и нагрудникъ, готовъ былъ тоже принять участіе въ смѣхѣ двухъ дѣвицъ. Однако, немного устрашенный этими военными снарядами, онъ рѣшился говорить вѣжливо съ незнакомцемъ: «Если ваша милость, господинъ рыцарь, сказалъ онъ ему, ищете ночлега, то, за исключеніемъ постели, потому что на этомъ постояломъ дворѣ нѣтъ ни одной постели, все остальное вы найдете въ изобиліи», Донъ-Кихотъ, видя кротость начальника крѣпости — именно такими казались ему постоялый дворъ и его хозяинъ — отвѣчалъ: "Для меня, господинъ кастелянъ, достаточно того, что есть, потому что: мой нарядъ — оружіе, мой отдыхъ — битвы и пр. Хозяинъ подумалъ, что незнакомецъ потому назвалъ его кастеляномъ, что принялъ его за бѣглеца изъ Кастиліи, тогда какъ онъ былъ андалузцемъ, притомъ изъ Санъ-Лукана, мошенникомъ не менѣе самого Како и такимъ же проказникомъ, какъ какой-нибудь школьникъ или пажъ; поэтому онъ ему отвѣтилъ: «Поэтому ложемъ вашей милости должна быть твердая скала, и вашимъ сномъ постоянное бодрстованье. Если это такъ, то вы можете остановиться въ полной увѣренности, что вы найдете здѣсь тысячу причинъ противъ одной, чтобы не спать не только одну ночь, но цѣлый годъ.»