Победа, победившая мир

Победа, победившая мир256

Приложение: Книга IX из Исповеди Блаженного Августина

Весь образованный мир, ведя свое летосчисление с Рождества Христова, тем самым, хотя по большей части и бессознательно, свидетельствует о верховном значении христианской веры в судьбах человечества. Рождество Христово в глухом вертепе земли Иудейской 19 столетий тому назад есть событие, с коим в самой действительности, независимо от всяких учений и теорий, связан величайший из переворотов в человеческом роде. Правда, что издавна было в обычае распространять чрез меру область, затронутую этим переворотом, — как материальную, так и духовную. Все признают, что христианская вера покорила вселенную; однако, посчитав, надобно признать, что лишь малая часть рода человеческого исповедует Христианство в смысле определенного верования. Христианство привело людей в познание Бога, озарило для них светом жизнь и бессмертие.

Правда, однако, несомненно и то, что ранее Христианства многими древнейшими системами философии и религии признаваемы были существование верховной силы божественной над человеком, святость нравственного долга и чаяние загробной жизни и загробного воздания. При всем том неоспоримо и признается самими неверующими, что Христианство в течение многих веков воспитало и образовало мысли, верования и стремления во всех передовых племенах человеческого рода. Оно было преобладающею силой, направившею все течение европейской и всемирной истории. Этого не может отрицать никакой авторитет, к какой бы ни принадлежал школе, как бы ни были различны отдельные и личные взгляды и суждения. Итак, желательно исследовать, каким образом вера Христова произвела такое действие, в чем состоят главные черты этого переворота, каково внутреннее его значение в направлении человеческой мысли и в определении судеб человечества.

Все, без сомнения, признают, что каковы бы ни были личные наши мнения о Христе, о деле Его и жизни Его и об обстоятельствах, вызвавших Его явление, Образ Иисуса Христа есть высший и совершеннейший в истории мира, что в нем является Учитель, единственный и несравненный между всеми людьми, когда-либо стремившимися поднять на духовную высоту жизнь и помышления человеческие. Итак, понятно, что во все времена высокие умы с восхищением видели в Нем верховное выражение мысли божественной. Так выражается Евангелист: «Слово плоть бысть и вселися в ны»257. Но вот и слова Спинозы: «Явилась вечная премудрость во всяком творении, наипаче же в духе человеческом, и паче всего, во Христе Иисусе». «Дух Христов есть идея Божества». Итак, оставя на сей раз в стороне все богословские исследования и рассуждения о Лице и учении Иисуса Христа, спросим себя, в чем состоит идеал, принесенный Им в мир. Сам Он изрек о Себе: «Огня приидох воврещи на землю»258. Какая искра божественная зажгла этот огонь? Какие бы ни существовали мнения о времени написания, о писателях, об авторитете книг, составляющих Новый Завет, остается несомненным, что 1800 лет тому назад жил Учитель посреди зеленых холмов и чистых потоков Галилеи и собрал около Себя малое стадо учеников, большею частью смиренных и не книжных людей, добывавших трудом рук своих хлеб насущный; что вся жизнь Его, в нищете, в смирении, в отрешении от семейных уз, проходила в проповедании учений веры и нравственности и увенчана была позорною смертью; что это учение не исчезло с Его кончиной, а, напротив того, окрепло и расширилось после того, как Он совершил Свое служение, так что по Его же слову последователи Его стали творить большие дела, чем Сам Он творил; дела, которые не прошли, но остались с нами и действуют плодотворно доныне. В чем же состояло Его учение? О существе его не может быть никакого сомнения {На вопрос об учении Христа отвечают три источника, более или менее близкие ко времени земной Его жизни. Это, во-первых, Церковь, потом Евангелия, наконец, Послания, и все три сходятся в свидетельстве об учении Его. Церковь в лице Иустина мученика, Иринея, Тертуллиана, Ипполита259, отчасти Оригена и Климента Александрийского260, сообщает нам понятие об учении Христовом, принятое в среде Его последователей около 200 года по Р[ождестве] Х[ристовом]. Евангелия, даже с точки зрения отрицательной критики, сообщают нам понятие, принятое в период между 150-м и 100-м годами. А послания Св. Павла к Солунянам, Галатам, Римлянам и Коринфянам, первое послание Петра, послание Иакова и Апокалипсис — писания, несомненные в подлинности, возводят нас в ближайшее поколение ко времени кончины Христовой, к 60-му году. То же можно сказать о Книге Деяний, поколику она сходится с веком Ап[остола] Павла. Несомненно, что не только изречения (λογια), но и главнейшие события Божественной жизни Спасителя, в самую раннюю пору облеклись в твердую форму словесных преданий или Катехезов, с коими в теснейшей связи состоят наши Евангелия. У нас есть несомненные писания Павла, Апокалипсис, 1-е послание Петра, послание Иакова. Из них, и даже только из двух последних, без труда извлекается учение, совершенно согласное с Евангельским. Павел не был, конечно, непосредственным свидетелем о Христе, и нельзя забывать, что его богословская ученость была еврейской школы, но его учение, хотя и носит следы ученой тонкости, в существе есть истинное учение Христово. Таким образом, в этих писаниях Евангелие Христово сообщается нам на расстоянии уже не ста или полутораста, а двадцати лет от тех событий, о коих повествует. Новейшая критика оставляет без внимания это важное соображение. С этой точки зрения для нас получают полную достоверность и силу все четыре Евангелия; несравненная свежесть их и полнота служит крепким доказательством, что тут перед нами не одно лишь переходящее из уст в уста предание, но самые слова Господа Христа, передаваемые устами первых учеников Его. — Здесь и далее — примеч. К. П. Победоносцева.}. Прежде всего, мы видим, что первую, господственную мысль, проникающую все Его учительные речи, составляет понятие об Отце Небесном, Боге, Отце не одних только евреев, но всего рода человеческого. Это учение о сыновнем отношении человека к Богу, о сродстве природы человеческой, с лучшей стороны ее, с Существом Божественным — вот источник, из коего изливается все нравственное и религиозное учение Христа. Прощайте обиды. Для чего? Для того, что «аще не отпускаете человеком согрешения их, ни Отец ваш Небесный отпустит вам согрешений ваших»261. Любите врагов ваших, благословляйте клянущих вас, благотворите ненавидящим вас, молитесь за гонящих вас. Для чего? «Да будете сынове Отца вашего Иже на небесех, яко солнце Свое сияет на злые и благие, и дождит на праведные и на неправедные»262. «Будите совершении». Для чего? Для того, что совершен Отец ваш, Иже на небесех263. Осуждается чрезмерное попечение о нуждах здешней жизни. Для чего? Для того, что «весть Отец ваш небесный, яко требуете сих всех. Он питает птицы небесные: не вы ли паче лучше их всех? Он одевает крины сельные, как не облекался Соломон во всей славе своей: не много ли паче вас оденет?»264 Просите и дастся вам. Для чего Для того, что если вы сами, «зли суще, умеете даяния блага давать чадом вашим, кольми паче Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него»265. Будьте чисты в помышлении вашем. Для чего? Для того, что Отец ваш видит втайне. Вот первая и великая нота учения Христова. Нравственные начала, Им проповеданные, не содержат в себе ничего нового для мира, ничего такого, чего не мог бы достигнуть сам по себе разум человеческий. Многими, не без основания, было замечено, что подобные же начала можно извлечь из прежних, бывших до Христа учителей. Но вот что ново в евангельском учении — это санкция, на которой оно утверждается, то свышеестественное духовное побуждение, которое придается доброй деятельности. Самая мысль об Отце Небесном была не новая. Но Иисус Христос явил ее в новом свете, так что из отвлеченной доктрины преобразовалась она в живое и животворящее начало всего бытия человеческого. Это понятие стало действительною и первою реальностью человеческой жизни.

Далее столь же ясно и несомнительно возвестил Он Себя Учителем, посланным от Бога, в особенном, Ему лишь принадлежащем значении: Он — живой путь к Богу, Он — Сын Божий, в Божестве пребывающий; Он — Спаситель, посланный освободить человека от насильства плотской похоти, отвлекающей его от Вышнего Бога; исцелить природу человеческую изъязвленную, низу поверженную, полумертвую, бессильную и на один шаг двинуться в истинное свое отечество, еже есть Бог. И звание Его, Им провозглашаемое, не только выше и превосходнее звания всех пророков и основателей религии, но и по свойству своему совсем иное. Это самое звание было и причиною осуждения Его и казни, и вместе с тем причиною изумительного торжества веры Христовой. Это действительно, об этом свидетельствуют события. Чем поистине созиждена Христианская Церковь? Не какою-либо системой или теорией, не проявлением чудесной силы, привлекавшей людей к Иисусу Христу, но непреодолимым действием души на другую душу. Он проповедовал самоотвержение, самопожертвование ученикам своим, но и тем, кто «оставльше вся и вземше крест свой, по Нем идоша», предлагал Он не систему учений, не кодекс законов, но Себя Самого, являя в Себе самым делом ту истину, которая есть верховное желание души. Изо дня в день беседовать с Учителем, слагать в душе слово Его и дело Его, питаться Его духом, очищать сердце от всех, даже самых нежных и чистых земных привязанностей, до того, что можно сказать: «живу, и не я живу, но живет во мне Христос»266, — вот какова была духовная дисциплина, которую проходили ученики Его и в пустыне, и на горе, и на берегах озера Геннисаретского. А когда на кресте явился пред ними верховный урок жертвы, смирения, себя истощающей любви, и ученики разошлись повсюду на проповедь Слова, урок их людям был тот же самый, которым и они научены были. «Не себя мы проповедуем, но Христа Иисуса Господа», — так свидетельствует один из них, в том же духе и все они учили. Учение, которое, по словам Апостола Павла, преподавал он Коринфянам, которое они приняли, на коем утверждались и коим спасены, состояло не в собрании догматов: проповедан им Иисус Христос, Лицо, в котором вечно идеальное явилось им исторически реальным, действительным, явился Христос и, овладев всей душою человека, утвердил в ней престол Свой. Все события века апостольского свидетельствуют, что таково было благовестие проповеди повсюду. Нельзя отрицать исторического факта. Не само учение, какое бы ни было оно светлое и сладостное, и не энтузиазм всего человечества, но сам Иисус Христос Лицем Своим, вместе и человеческим, и Божественным, будучи вознесен на крест, поразил великим сокрушением и правоверного фарисея, и саддукея-материалиста падшей Иудеи, и агностика-философа порабощенной Греции, и величественного сановника, и грубого воина Римской империи. Глава Его увенчана тернием, очи отуманены слезами, лицо Его унижено паче всех сынов человеческих, члены разбиты и рассечены, и вот в Нем девы познают красного свыше всякой красоты, единого возлюбленного, превыше всех, и Его одного хотят иметь женихом для вечности. Жены, коих вся жизнь прошла в скверне разврата, только взглянули на Него в Его несказанной скорби, как исчезла в них всякая страсть похоти, уступив место крепчайшей страсти очищения. Старцев и малых детей вид Его вдохновляет любовью крепче смерти. Престарелый епископ на пути к месту казни, где львы готовы растерзать его, «еще живой, но жаждущий смерти» пишет своей пастве: «Теперь лишь начинаю я быть учеником Христовым». Юная сиракузская дева спокойно взирает на грудь свою, растерзанную ножом мучителя: «Красота моя останется цела для небесного Жениха моего». Мучают Санкта диакона: все члены его покрыты раскаленною медью, все тело превратилось в сплошную рану — и на все спросы мучителей отвечает он одно: «Я христианин»; так, по свидетельству бывших при том людей, остался он до конца тверд и непоколебим, «омываясь и укрепляясь из небесного источника живой воды, текущей от Сердца Христова». И так все они, весь знатный сонм мучеников, все стояли, укрепляясь силою Того, Кого, не видев, возлюбили. И они, и братья их, взиравшие с вожделением на страдания их и потом погребавшие их останки, одушевлялись одною мыслью, одним чувством, что они не свои, а куплены ценою; что жизнь, истинная жизнь их, сокрыта со Христом в Боге. Когда читаешь первую историю христианской Церкви, акты мученичества, «Перистефанон» Пруденция267 — высокий памятник первобытной веры и богослужения, поражаешься этою мыслью, и разве ослепленные предрассудком умы того не видят. Для первых христиан все заключалось в Лице Иисуса Христа, в коем, по вере, обитает вся полнота Божества телесне: в Нем был источник, из коего почерпали они правила жизни во всех ее высших и низших подробностях. Люди точно возродились новым духовным ощущением. Престали от греха, потому что Христос в теле Своем понес на древе грехи наши, дабы мы умерли греху и начали жить в правде. Учились самоотверженно, потому что Христос не Себе угождал. Терпели всякую напасть ради Бога, потому что Христос пострадал за нас, нам оставив образ к подражанию. Воздерживались от плотских похотей, потому что члены их стали члены Христовы. Вменяли себе в радость самые тяжкие муки, потому что становились причастниками страданий Христовых. Словом, все у них объединялось в духе того, что выражает Ап[остол] Павел словами: «сие да мудрствуется в вас, еже и во Христе Иисусе» (Флп. 2:5). Христианство изменило жизнь в людях, изменив в них идеал жизни. Поставить перед людьми идеал, сверхъестественный идеал Отца Небесного, и возбудить их к его осуществлению — вот в чем состоит вся тайна христианского переворота. Верен ли, нет ли, рассказ о том, как император Юлиан, умирая, воскликнул: «Ты победил, Галилеянин»! — слово это выражает сущую истину. Победа Христианства — личная победа его Основателя. Не система учения, не кодекс нравственных правил, но Сам Он, Пророк Назаретский, Тот, Кого люди умертвили, повесив на древе, восторжествовал над величием кесарей и на обломках древнего римского гражданства основал паче Рима крепкое и пребывающее владычество.

Итак, вот какая великая идея легла в основание христианского переворота — идея Бога, всемирного Отца, явленного в лице Иисуса Христа. Вот какое семя, по подобию Евангельскому, Высший Сеятель вложил в религиозную совесть человечества, семя, которому во время свое надлежало вырасти в такую могучую жатву. Подобно тому как в одном желуде может содержаться целый дуб, так в этой одной идее содержится все учение и вся дисциплина христианской Церкви, которая есть не что иное, как раскрытие и развитие Евангелия. «Подобает Ему царствовати, — говорит Апостол, — дондеже положит вся враги под ногама Своима» (1 Кор. 15:25). Но в царстве предполагается кодекс правил и правление. Итак, делом Церкви в первые четыре века была организация на твердых основаниях христианского общества. Первым делом ее стало построение учения Церкви о Боге. Сущность этого учения выражена в словах Апостола Павла: Христос открылся Сыном Божиим в силе, по духу святыни, через воскресение из мертвых (Рим. 1:4). Отсюда выводит Церковь самый философский из своих догматов, и в имени Св[ятой] Троицы, которое впервые высказал Феофил268 в конце II столетия, заключается величайшее таинство веры. В том же столетии Тертуллиан настоятельно проповедует единое существо Сына со Всевышним Отцом. В следующем столетии Ориген провозглашает прежде век рождения Сына. В начале четвертого столетия восстает Афанасий на защиту исповедания веры, и Никейский Собор облекает его в известный Символ, дополненный чрез 50 лет после того в Константипополе определительным учением о Св[ятом] Духе: и так вылилось оно в ту форму, в коей доныне твердо содержится. Так, поборов одну за другою фантазии и мечтания еврейского и языческого умствования, Церковь установила свое здание в разуме христианского догматического развития и в то же время медленным, но твердым действованием успела преодолеть автономию императорского владычества. Римское государство по основному началу своему не допускало рядом с собою иной, отличной от себя организации. А Церковь, с другой стороны, тоже ставила себя царством, правда, духовным, но видимым царством с правом править, управлять, судить и разрешать своих подвластных независимо от иной власти. Существенным свойством ее было внутреннее, органическое единство, коим она отличается от других великих религий, буддизма и ислама, тоже присвояющих себе вселенское значение. В том состояло самое явственное ее отличие от всех культов и философских учений, коими она окружена была в Римской империи, отличие столь странное и непонятное властям государственным и служившее главным поводом взводимых на нее обвинений. Недаром неверующие иудеи в Солуни подняли крик против Павла и Силы, обвиняя их в том, что они противятся велениям кесаревым, «Царя иного глаголюще быти Иисуса» (Деян. 17:7). Это было обвинение в оскорблении величества, обвинение, которое преимущественно пред прочими действовало на правителей Римской империи, и всего сильнее — на лучших, на людей, подобных Траяну, Антонину, Марку Аврелию, Адриану. Они проникнуты были убеждением, что все дело цивилизации связано с империей, которая, по выразительному слову одного греческого оратора, заключила всю вселенную в одном городе, о которой знаменитый географ древности сказал, что Рим научил человека человечности. Естественно, что эти владыки, со своей политической точки зрения обозревая под собою свою вселенскую область, соображая всю славу литературных и философских ее деятелей, остроту и мудрость юридического развития мысли, совершенство административной организации, охраняемой «безмерным величием Римского мира», и не могли рассуждать иначе, и стремились подавить самыми суровыми мерами революционную секту, которая все это величие вменяла в ничто в сравнении с мечтанием о будущей жизни, проповеданной неким мертвецом, о коем фанатические последователи его учат, что он жив и вскоре придет судить мир огнем. Подлинно, это была самая определительная и решительная борьба за культуру (Kulturkampf), и мы знаем, с какою энергией была она ведена в течение без малого трех столетий, (хотя и с промежутками замирения), начиная с распятия Христова в 29 году269 по Р[ождестве] Х[ристовом] до Константинова эдикта270 313 года. Борьба эта окончилась победою духовного начала. Язычество низложено, можно сказать, собственным своим оружием. Оно не признавало иного закона, кроме прав сильнейшего; и любовь оказалась крепче и сильнее смерти. К чему служило побивать людей, которые не дорожили жизнью на службе «невидимому Царю своему», больше того, считали, что, полагая за Него живот свой, не теряют, а обретают жизнь. Такову силу имела вера Христова в ту пору, когда, по выражению блаж[енного] Иеронима, «тепла была еще кровь Господа нашего, и вера в Него пламенем горела посреди верующих». Никейский Собор в 325 году по Р[ождестве] Х[ристовом] явился внешним символом победы Христианства. Долговременные усилия империи не могли низложить его. Мудрость Константина постигла все его значение и внушила искать в нем духовной связи для всех частей империи. Сам он говорит, что каким-то божественным вдохновением внушено было ему намерение созвать Собор. Этот Собор был самым решительным событием и самым выразительным знамением времени. В ответ на императорские грамоты 316 епископов съехалось в небольшой город Малой Азии из всех частей империи, которая обнимала собою в представлении современников весь обитаемый мир (ήοίχουμένη). Географические пределы империи на практике сходились с пределами Церкви. На Соборе присутствовали всего два иерарха, не признававшие себя подданными кесаря: Иоанн, епископ Персидский и Феофил Скифский.

Какая же была главная и существенная цель столь высокого собрания? Цель была — явить пред всем миром образ Христа и царствие Его: вот какого успеха достиг переворот христианский в течение трех веков. Так оправдались с течением времени слова солунских иудеев. Вера, проповеданная Павлом и Силою, превратила мир. Кесарь признал над собою господство иного царя, «Иисуса некоего», коего они проповедали.

Каково же было действие этого переворота на отдельных людей и на все общество? Это мы увидим всего явственнее на примере одного знаменитого человека: он сам в своих писаниях открывает нам в совершенной полноте все то, что совершалось и в душе его, и в том обществе, среди коего он жил, открывает нам и чаяния последующего времени, которое духом его в особенности питалось. Разумею блаженного Августина: в нем выразилось все, что внесено было четырьмя столетиями в нравственную и духовную природу человечества; в нем христианская мысль получила выражение, господствовавшее в западном мире в течение тысячи лет; в уме его, как бы в обширном озере, слились многочисленные потоки первоначального христианского мышления, богословского и метафизического, и отсюда потом вылились двумя великими токами средневековой догматической и мистической философии, речными стремленьями, веселившими град Божий.

Жизнь св[ятого] Августина с 354 года по Р[ождестве] Х[ристовом] по 430-й. Отец его был небогатый гражданин гор[ода] Тагаста в Нумидии. Родители из последних средств дали ему воспитание сначала в Мадавре, потом в Карфагене и затем, придя в возраст, вернулся он учителем риторики в родной свой город. Отец его Патриций был язычник, но перед смертью принял крещение, привлеченный к Христианству мудростью, терпением и благочестием жены своей Моники. Августин от природы был человек горячего духа и ума пытливого, тревожного, порывистый, страстный в своих увлечениях, как чувственных, так и духовных. Жизнь его в первые 33 года прошла беспокойно: не держась твердых начал ни в религии, ни в философии, он переходил от одной системы к другой, попеременно увлекаясь. Не был он, по-видимому, развратником в смысле своего или нашего времени. С 18-летнего возраста взял он себе наложницу (по римскому праву того времени это считалось хотя и низшею, но законною формой супружества) и прожил с нею 13 лет, получив от нее сына, которому дал имя Адеодата (Богом данный). В 376 году потеря нежно любимого друга побудила его оставить Тагаст: страстная натура его не могла помириться с горем и место это, по словам его, стало ему невыносимо; сердце его «оделось во мрак, и куда ни обращал он взоры, всюду видел смерть». Он переехал в Карфаген и здесь принялся за продолжение «торговли речами» до 383 года; затем уехал в Рим, откуда через два года переселился в Милан и открыл здесь публичные чтения о риторике. Здесь-то через 4 года он принял крещение от св[ятого] Амвросия, продал все свое имущество и деньги раздал бедным. В 388 году он покинул Италию, переехал в Гиппон, приморский город в Нумидии, и основал там религиозную общину. В следующем году епископ Валерий посвятил его в священники вопреки своей воле — по требованию народа. В 395 году тоже народ вынудил Валерия взять его в викарии; а через несколько месяцев после Валерия он вступил на епископскую его кафедру. Остальные 35 лет жизни Августина посвящены были управлению епархией, полемической борьбе с манихеями, пелагианами, донати-стами271, изложению, развитию и утверждению философских и богословских истин христианского учения. Он скончался в 430 году, на третьем месяце осады Гиппона вандалами, до конца потрудившись всеми силами в исполнении своего долга, не колеблясь ни на минуту в совершенном уповании на Божие промышление о мире в то время, когда вокруг него все сердца человеческие изнывали от страха ввиду и в чаянии ужасов, по всей земле совершавшихся. «Праведен еси Господи, и правы суды Твои», — такова была, по словам его биографа, постоянная мысль его в эти мрачные последние дни земной его жизни. Вот верховное, крайнее слово веры во все времена и повсюду; единственный якорь души, крепкий и надежный, посреди всех бурь горькой смуты, грозящих конечным разрушением мира.

Во внешних обстоятельствах жизнь Августина совершенно подобна жизни многих архипастырей того времени. Особливую для нас важность придает ему то, что он изобразил нам внутреннюю жизнь души своей. Все его писания раскрывают ее нам как бы мимоходом и бессознательно; но в совершенной полноте и с сознательною мыслью раскрыта она в его «Исповеди» («Confessiones»): это есть чудная история души, как бы лучистыми слезами писанная, и вместе с тем единственное в мире изложение мистической философии; творение великое, не только по высокому уму, которым все оно проникнуто, но по несравненной чистоте, здравости, сдержанности мысли. Тут он рассказывает, как покорила его вера Христова и привела его в пленение истинной свободы и какую перемену произвела в нем.

Но, читая эту дивную повесть, надобно знать, что было за время, когда совершались ее события. То был век, когда совершалось стремительное распадение великой империи, воздвигнутой императором на развалинах римской свободы. За семнадцать лет до рождения Августина состоялся первый раздел империи между сыновьями Константина. В самый год его рождения совершается новый раздел. Валент и Валентиниан утверждают свои столицы: один — в Риме, другой — в Милане. В 392 году Феодосии снова соединяет Восток и Запад под одной властью. Но в 395 году кончается шестнадцатилетнее его царствование и вместе с тем распадается единство императорской власти. Этим великим событием ознаменовывается исход четвертого столетия. Подлинно великое событие — признак быстрого распадения политического. Но то был век и умственного, и нравственного распадения. Старинные народные верования областей, подпавших под власть и цивилизацию Рима, давно потеряли значение для умов высших сословий. Духовными их руководителями стали философы, и воздух оглашался многогласием разных систем, смешением учений, в коих можем мы различать зачало того разнообразия мнений, которым отличается и наше время. Августин (De Civit. I. XIX. Гл. 1), ссылаясь на Варрона272, приводит не менее двухсот восьмидесяти восьми известных учений по вопросу об истинной цели человеческой деятельности. Но в одном отношении сходились все учителя распадавшегося язычества. Все они, даже лучшие, напр[имер] стоики и даже неоплатоники273, лишены были сознания о святости Божией и о нужде в освящении человека. Они сознавали зло в мире весьма определительно, но физическое зло и зло нравственное смешивалось в их понятии. Фатализм был у них основою всех метафизических идей и последним словом всей их аргументации. В некоторых из этих искателей истины, без сомнения, поражает нас и возвышенность мысли, и чистота побуждений, и безупречность жизни: благороднейший образец их видим в Марке Аврелии. Но та философия, в которой эти люди, с большим или меньшим успехом, искали руководства для жизни и поведения, была достоянием лишь немногих избранных душ. Все множество массы людской утопало в грубой, развратной и жестокой чувственности и следовало потерявшему значение религиозному обряду; он стал уже оскорбителен для разума, но угодлив чувственным страстям и отвечал низшим инстинктам природы — инстинктам обезьяны и тигра, так что и кровопролитие, и разврат стали принадлежностью религии. Римский Колизей, храм Солнца, оглашались кликами свирепого, чудовищного восторга восьмидесятитысячной толпы зрителей при виде страшной агонии терзаемых жертв человеческих. Театр, воздвигнутый в честь и под именем Венеры274, посвящен был зрелищам мерзостей, подобных тем, коими основатели первой французской Республики чтили и праздновали в парижских церквах богиню Разума. Мы привыкли высоко ценить литературу Римской империи и в эпоху ее упадка; несомненно, в ней слышится дух филантропии и любви к человечеству, в ней поражает глубина и развитие юридической мысли; но, независимо от нее, в народном сознании нет и следов понятия о человеческой личности, о ее духовном значении, об уважении к ней, да и могло ли быть что подобное в обществе, которое основано на рабстве? Вот где главная черта, отделяющая античную цивилизацию от нашей. В этом мире не только все, что у нас составляет «массу населения», состояло из рабов, одинакового племени с господами, но и врачи, артисты, певцы, педагоги в огромном большинстве принадлежали к числу рабов, считались наравне со скотиною и были беззащитными жертвами жестокости, скаредности и сластолюбия своих хозяев.

Вот в каком веке родился Августин. В самом раннем возрасте проснулся живой, пытливый ум его и стал работать над древним вопросом: какая цель нашей жизни? Одна книга Цицерона, для нас утраченная, философское сочинение под названием Hortensius, воспламенила его любовью к мудрости и зажгла в его душе желание знать истину, все остальное в мире казалось ему ничтожно в сравнении с истиной. Стал он искать ее повсюду. У манихеев: они объявляли, что религия их — религия науки, но пытливый ум его скоро распознал тщету их учения. У языческих философов — но никто из них не удовлетворял его, как ни были велики и драгоценны истины, содержавшиеся в их учении. У Платона в особенности (как он представлен в писаниях неоплатоников) Августин нашел возвышенные представления о Божестве, глубокие мысли и рассуждения об истинной цели бытия человеческого ввиду абсолютного и вечного и в соединении с ним. То было последнее и, можно сказать, совершеннейшее слово эллинской философии, и Августин в позднейших писаниях своих (De Civit. I. Х. Гл. 2) говорит, что многим обязан Платону. Он узнал из Плотина (великого платоника, «magnus ille Platonicus»), что умная душа выше себя познает единого лишь Бога, Создателя мира, своего Творца и Просветителя и что в причастии света божественного одно наше блаженство. Но этот Бог представлялся только душою вселенной — universitates anima, и неоплатоническое учение о пути к соединению с Божественным казалось Августину и смутным, и сухим, без сладости. В 7-й книге своей «Исповеди» (гл. 17) он рассказывает, как, восходя от телесных форм к душе ощущающей, отсюда — к внутренней силе души воспринимающей от телесных чувств впечатления, отсюда — к умной силе рассуждения о воспринятом и отсюда — к тому разумному свету, коим просвещается ум для различения истины, он достиг, наконец, Сущего в трепетном видении блеснувшего света (et pervenit ad Id quod est, in ictu trepidantis aspektus).

И тут открылось ему Непреходящее, Самосущее, Абсолютное и Вечное. Но как к нему приступить, как достигнуть соединения с ним — это не обреталось. «Красота Твоя, — пишет Августин, — неотразимо влекла меня к Тебе, но меня оттягивала вниз, дальше и дальше, тягота моего бремени — то было бремя навыка плотского „et pondus hos consuetudo carnalis“».

Какой же плотской навык оттягивал так к земле эту огненную душу, стремившуюся подняться в истинное свое жилище, к «огненному источнику душ» (igneus fons animarum)? То была любовь к миру и к мирским вещам, несовместимая с любовью к Богу, по учению Апостола, очарование, производимое на душу совокупностью видимых, чувственных вещей, взывающих к похоти плоти, похоти очей и к гордости житейской. «Я жаждал, — говорит он, — почестей, жаждал богатства, жаждал уз брачных», и эта жажда тянула его в сторону. Тогда он обратился к Павловым посланиям и здесь прочел то, о чем не было ни слова в книгах неоплатоников: о законе греха, царствующего в членах его и держащем его в плену, и о благодати Божией во Христе Иисусе, сильной избавить его от тела смерти. «И дивным образом запали эти слова во внутреннее существо его и узрел дела Божий, и убоялся» (Haec mihi inviscerabantur miris modis et consideraveram. Confess. I. VII Гл. 2). Вопрос для него был о решительном выборе: или всего себя отдать, или не отдавать вовсе; либо принять веру в Иисуса Христа в высшей ее форме — отречения и аскетства, либо не принимать вовсе. Среднее состояние (medior locus), предоставляемое тем, кому суров кажется совет о совершенстве, не удовлетворяло его. «Нашел я, — говорит он, — бисер многоценный, надлежало мне все, что есть у меня, продать и купить его, а я усомнился». Что же, наконец, решило его? Решил пример других людей. Некто Понтиниан, христианин, занимавший важную должность при дворе императорском, пришел к нему за каким-то делом в то время, когда он сидел с другом своим Алипием за чтением Павловых посланий. Заметив, что его глубоко интересуют предметы христианской веры, он вступил с ним в разговор о вере и стал между прочим рассказывать о святой подвижнической жизни св[ятого] Антония и фиваидских пустынников; рассказал и истории двух друзей своих, как они, будучи вместе с ним на службе при императоре в Трире, поражены были чудным образом пустынножительства и, решившись посвятить себя ему, бросили и служебную карьеру, и оставили невест, с которыми обручены были. Рассказ этот воспламенил Августина, и сам он себе показался жалким и презренным (quam turpis essem, quam distortus et sordidus, maculosus et ulcerosus). И теперь стали для него железными державшие его узы, казавшиеся прежде мягкими, шелковыми. «Старинные мои владычицы, — говорит он, — суеты сует, крепко держали меня и тянули за одежду плоти моей, и шептали в уши мне: неужели в самом деле хочешь ты нас покинуть и с этой минуты проститься навсегда с нами? И неужели никогда не будешь ты то и то делать? Так и то, и другое внушали они мне, Боже мой, Боже! Что моя за бедность, что за позор мой!» Внутренняя борьба мучила его, в слезах искал он уединения. И тут, когда он повторял в себе: долго ли так быть, все просится до завтра, отчего не сегодня, отчего не теперь? — послышались ему дивные слова: возьми, читай! Возьми, читай! Tolle et lege, tolle et lege. Он вспомнил рассказ о св[ятом] Антонии, как он, напав, как бы случайно, на стих Евангельский: «Иди, продаждь еже имаши и раздай нищим, и имети имаши сокровище на небеси, и иди вслед Мене», — решился уйти в пустыню. Вспомнил и вернулся на то место, где оставил книгу посланий Павловых, возле друга своего Алипия. «Я взял ее, — говорит, — открыл и прочел в молчании первое, что попало на глаза мои: „Не бесчинством и пьянством, не любодеянием и студодеянием, не рвением и завистью, но облецытеся Господем нашим Иисусом Христом и плоти угодия не творите в похоти“. (Рим. 13:13). Нечего было читать дальше. Едва кончил я этот стих, как свет и мир сошли мне в душу, исчезла тьма, пропали все сомнения».