Охотничьи досуги

ГЛАВА I Охотники

На западном берегу Миссисипи, в двенадцати милях от того места, где эта река сливается с Миссури, поглощая его в своих водах, возвышается город Сан-Луи, прозванный американскими поэтами «городом холмов». Много городов расположено по Миссисипи, но Сан-Луи справедливо считается столицей Дальнего Запада, этого все расширяющегося пояса, который называется границей Соединенных Штатов.

Сан-Луи — самая древняя колония Северной Америки — был основан французами. В прежние времена он был складом всей торговли с индейцами обширных западных прерий. Здесь пионеры запасались предметами торговли и мены с краснокожими: красными и зелеными одеялами, стеклярусом, разными безделушками, уздечками, порохом, дробью и пулями, и взамен этих товаров из своих далеких, полных приключений странствий привозили нередко с опасностью для жизни, великолепные меха, которые выгодно продавали на американских рынках. Сюда же приезжали охотники собирать отряды для прогулок в обширные пустыни Соединенных Штатов. Стремление к перемене места привело и меня в Сан-Луи осенью 18… года. Город был полон праздного люда, имевшего одну цель — убить время. Все гостиницы были переполнены приезжими; в тени всех веранд этих караван-сараев и на всех углах улиц можно было видеть хорошо одетых джентльменов, рассказывавших один другому разные истории, чтобы убить скучное время.

Большинство этих господ были залетные птицы, бежавшие из Нового Орлеана, в котором свирепствовала желтая лихорадка, и европейцы-путешественники, покинувшие комфорт городов, чтобы посетить американские пустыни; в этом числе были художники в поисках красот природы, натуралисты, жаждавшие добыть новые виды и породы животных и растений и, наконец, охотники, направлявшиеся к необозримым прериям, чтобы принять участие в охоте на бизонов. Я сам принадлежал к их числу.

Нет в мире страны, в которой бы общий стол в гостинице был такой потребностью человека, как в Америке. Этому обыкновению общих обедов и можно приписать многочисленные знакомства, а иногда и дружеские связи, возникающие каждый день.

Я быстро сошелся с несколькими такими праздными людьми хорошего общества, которые как и я мечтали об охотничьей экспедиции вглубь прерий, и мне удалось склонить пятерых отправиться вместе со мной. После долгих обсуждений, как привести в исполнение этот опасный замысел, вот что было решено: в отношении одежды и оружия — каждый из нас мог снарядиться сообразно своему желанию, но каждый должен был иметь мула или лошадь. Затем было решено сообща купить фургон или повозку, палатки, мешки для провианта и кухонных принадлежностей. Два профессиональных охотника должны были быть наняты в качестве проводников.

Мы употребили неделю на эти сборы, и на восьмой день, на заре чудного утра, освещенного первыми лучами солнца, наша кавалькада покинула пригороды Сан-Луи и поднялась на горы по пути к необозримым прериям запада.

Наш охотничий отряд состоял из восьми всадников и повозки, в которую было запряжено шесть прекрасных мулов, управляемых свободным негром Джеком, открытое лицо которого то и дело озарялось улыбкой толстых губ, открывавших два ряда ослепительно белых зубов.

Под навесом фургона виднелась другая голова, представлявшая полный контраст с первой. Лицо этого второго субъекта было когда-то кирпичного оттенка, но загар и веснушки превратили этот цвет в шафранный, почти золотистый. Целая шапка черных волос обрамляла эту голову, скрывавшуюся под грубого изделия шляпой. Мик Ланти (так его звали) был ирландец из Лимерика; я никогда не видел более комичного и жизнерадостного человека. Короткая трубка «носогрейка» не покидала его смеющегося рта.

В числе всадников, окружавших этот фургон, шестеро были, что называется, джентльмены по рождению и воспитанию. Двое остальных были те отважные охотники, которых мы наняли в качестве проводников.

Я позволю себе сказать по нескольку слов о каждом моем спутнике.

Первый был англичанин, ростом в шесть футов, прекрасного сложения, с широкой грудью и плечами, огромными руками и ногами. Светло-каштановые волосы, розоватый цвет лица, усы, баки, окаймляющие овальное лицо, — все способствовало впечатлению элегантности, которой отличался этот всадник. Это был настоящий лорд, но из числа тех, которые, путешествуя по Американским штатам, сами носят свой зонтик и прячут свои титулы в портфель. Мы знали его под именем господина Томсона, и только впоследствии я узнал о высоком общественном положении и титуле нашего товарища.

Его костюм состоял из куртки с шестью карманами, жилета, брюк и шапки — все одинакового сукна.

В фургоне Томсон поставил свою шляпную картонку, герметически закрытую при помощи всевозможных ремней и веревок; в ней хранились не шляпа, как мы сначала предполагали, а всевозможные щетки, до зубной включительно, гребни, бритвы и мыла.

Томсон не забыл своего зонтика; он держал его под мышкой. Это был гигантский зонтик, который служил ему в его охотах на тигров в джунглях Индии, на львов в Африке, на страусов и коз в пампасах Южной Америки. Под защитой той же синей парусины Томсон намеревался производить опустошения среди буйволов прерий.

Кроме зонтика — истинного орудия защиты, — Томсон имел при себе великолепное двуствольное ружье лондонской фабрики Бишопа. Это было страшное смертоносное орудие в руках своего владельца.

Наконец, Томсон — номер первый нашей охотничей компании — имел трехлетнего жеребца на крепких ногах, гнедого, с остриженным по-английски хвостом, под английским седлом.

Номер второй был кентуккиец, ростом дюймов на шесть выше Томсона, почему мы и звали его «великаном». Черты его лица были резки, угловаты, неправильны, и впечатление этой неправильности усиливалось еще тем, что он постоянно держал комок табака за щекой. Цвет лица его был темный, почти оливковый; ни усов, ни бороды он не носил, а черные, как вороново крыло, волосы на голове, прямые как у индейца, спадали прядями на широкие плечи.

У него были серьезные, глубокие глаза, но вместе с тем он был так же весел и жизнерадостен, как самый веселый из нас.

Наш товарищ великан был плантатор. Он носил куртку и зеленого цвета пальто с длинными полами, скроенное из толстого одеяла и украшенное со всех сторон всевозможными карманами и разрезами. Его темные суконные брюки были засунуты в пару высоких кожаных сапог, с толстыми подошвами, какие носят негры, и сверх этой солидной обуви, кентуккиец одел зеленые штиблеты, доходившие до самых колен. У него была очень дорогая шляпа, утратившая, однако, несколько свою форму, так как он нередко на ней и сидел, и спал. Лошадь его была высокая, довольно худая, похожая на своего хозяина. Патронташ, охотничий рог и ягдташ висели за плечами кентуккийца на многочисленных ремнях; наконец, с правой стороны над стременем опускался тяжелый карабин, ствол которого доходил до плеча великана. Наш друг плантатор славился в своем округе как лучший охотник на оленей.

Третий номер, последователь эскулапа, толстенький с красным лицом, был веселого и живого нрава. Он страшно любил музыку и очень уважал хорошее вино. Хотя он в течение долгих лет практиковал во всех частях света — он не был богат; правда — щедрость его была беспредельна.

Не столько страсть к охоте на буйволов, сколько желание сопровождать друзей побудила его предложить свои услуги врача нашей экспедиции. Мы все его любили и уговорили ехать с нами. Это было очень эгоистично с нашей стороны, потому что мы так же рассчитывали на его приятный характер для нашего развлечения, как на его медицинские познания в случае, если бы кто-нибудь из нас возымел нужду в его помощи во время путешествия.

Доктор — его фамилия была Джаппер — сохранил свой обыкновенный костюм, несколько поношенный от долгой службы. Только меховая фуражка и коричневые штиблеты вносили разнообразие в его строгую одежду. У него была довольно худая, очень послушная лошадь, такого же нрава, как ее хозяин. За спиной у него был сверток с медикаментами и инструментами.

В экспедицию нашу входил еще молодой человек изящный, красивого сложения с полными огня глазами, с густыми вьющимися волосами. Голубые в складку шаровары, кафтан, обрисовывавший все контуры его груди, плеч и рук, оттеняли изящество этого юноши. Одежда его была сделана просто из бумажной луизианской ткани, очень прочной и подходящей по своей легкости к климату страны. Великолепная шляпа-панама покрывала волнистые волосы и свежее лицо этого молодого человека, на плечах которого красиво драпировался плащ, окаймленный спереди широкими полосами бархата.

Этот наш спутник был креол из Луизианы; он получил образование в иезуитской коллегии и, несмотря на свои молодые годы, уже считался одним из известнейших ботаников своей страны. Его имя было Жюль Безансон.

Впрочем, он был не единственным естественником в нашем отряде. С нами был еще человек мировой известности. Это был почтенный старик, но с уверенной осанкой и настолько еще твердой походкой, и настолько еще твердой рукой, что свободно носил свой тяжелый двуствольный карабин. На нем был толстый, темно-синий сюртук, кофейного цвета суконные брюки; шапка из куницы защищала его высокий лоб. Любовь к науке заставила его, как и Жюля Безансона, присоединиться к нашей охотничьей экспедиции. Мы его звали нашим ученым М. А.

Себя я поставлю под номером шестым. Краткое замечание о моей личности будет достаточно для моих читателей. Я был в то время совсем молодым человеком, довольно хорошо воспитанным, любителем спорта, страстно интересовавшимся естественными науками и более всего любившим лошадей. Я выбрал себе великолепное животное. В лице моем не было ничего неприятного, роста я был среднего. Я оделся в расшитую кожаную блузу, в такой же плащ, по индейской моде украшенный бахромой, в красные шерстяные шаровары. Суконная коричневая шапка покрывала мою голову. У меня были с собой пороховница, изящный патронташ, пояс, к которому были привешены охотничий нож и два револьвера. В одной руке у меня был легкий карабин, в другой я держал уздечку. Свернутое красное одеяло и лассо были прикреплены к седлу.

Я не сказал еще ни слова о двух спутниках, которые имели, однако, особенное значение: я разумею наших проводников, которых звали, первого — Исааком или Иком Брадлей, а второго Марком Редвуд. Оба отличные охотники. Они мало походили друг на друга. Редвуд был человек гигантского сложения, на вид сильный как буйвол, а его собрат — худой, мускулистый, костлявый, имел что-то общее с горностаем. У Редвуда было открытое, добродушное лицо, серые глаза, каштановые волосы и огромные баки. Брадлей, напротив, был человек со смуглым цветом лица, подходившим к цвету краснокожих, с маленькими проницательными черными глазами, гладкой, как у индейца, кожей и торчащими коротко остриженными волосами. Оба оделись с головы до ног в кожу. Бобровая шапка у Брадлея и енотовая фуражка у Редвуда дополняли их костюмы. У Брадлея было ружье чуть не в шесть футов длины; оно было выше головы владельца. Деревянное ложе этого ружья, сделанное самим охотником, совершенно не походило на те, которые производятся нашими мастерами. Ружье Редвуда тоже было изрядной длины, но более новой системы.

Таковы были наши проводники. Оба живы до сих пор, когда я пишу эту книгу.

ГЛАВА II Лагерь и вечерние огни

Наш путь лежал в юго-западном направлении; только на расстоянии двухсот миль далее, у берегов реки Озадж, могли мы рассчитывать встретить буйволов.

В 1854 году, когда я кончаю эту книгу, можно за один день доехать от одного до другого города этой пустынной местности, куда мы тогда направлялись.

Но во времена, когда наша кавалькада отважилась пуститься вглубь прерий, дорога еще не была проложена. Только очень редко попадалось какое-нибудь глухое уединенное жилье или деревушка, построенная на берету Миссисипи. Вся местность вокруг этих плантаций была пустынная, совершенно дикая, и у нас не было надежды найти приют под какой-нибудь крышей раньше возвращения в Город Холмов. Две палатки, которые мы купили перед отъездом, были нам поэтому необходимы.

В американских пустынях мало таких местностей, где бы путешественник мог быть уверен всегда иметь дичь для своего обеда.

Местность, по которой мы ехали, казалась нам очень благоприятной для охоты, и тем не менее, когда мы остановились чтобы разбить на ночь свои палатки, мы еще не выпустили ни одного заряда. Это нас опечаливало, и мы находили, что если не будем счастливее до встречи с буйволами, то нам предстоят грустные дни. Не то, чтобы мы боялись остаться без провианта, но нашей единственной целью была охота, и потому мы чувствовали себя обманутыми в своих надеждах.

Наш провиант состоял из бочки сухарей, огромного мешка муки, большого числа окороков, кусков сала, копченых языков, кофе, сахара, соли, овса и ячменя для наших мулов и лошадей.

В первый день мы сделали тридцать миль. Дорога была хорошая, и холмы, покрытые дубами-карликами с черными ветвями, не были особенно круты. Дубы, о которых я говорю, названные пионерами «блек-джек», не имеют никакой строительной ценности, потому что никогда не достигают достаточной для этого крепости древесины.

Мы расположились для ночного отдыха на берегу ручья, разбили свои палатки по выработанному заранее плану, который с точностью выполнялся за все время путешествия. Каждый из нас сам расседлывал лошадь и заботился о ней. Ланти занимался одной кухней, это было его специальностью, которой он научился на одном торговом судне из Нового Орлеана. Джеку было достаточно возни с мулами.

Лошадей мы привязали длинными веревками к кольям.

Обе палатки стояли одна близ другой на берегу ручья, а фургон был несколько позади и в треугольнике, образовавшемся между палатками и фургоном, мы развели большой костер, укрепив с двух сторон его две ветви, которые наверху расходились вилками; на них положили поперечную жердь. К этой перекладине Ланти привешивал котел, а костер служил ему печью.

Я даю здесь точное описание нашего бивуака, чтобы более к этому не возвращаться, так как мы устраивали его каждый вечер подобным же образом. Наши палатки конической формы ставились рядом перед фургоном. Они натягивались на один кол, поставленный посередине и могли приютить каждая трех человек. Проводники, Джек и Ланти, спали в фургоне. Ужин готовился Ланти, который был положительно главным лицом в этот торжественный час. Вот он стоит перед огнем, держа в руке жаровню с длинной ручкой и жарит кофе; он почти готов, и Ланти мешает его железной ложкой. На перекладине висит огромный котел, наполненный кипящей водой. Возле повара стоит на земле другая жаровня, побольше; она наполнена кусками ветчины и сейчас будет поставлена на горячие уголья.

Наш друг англичанин Томсон сидит на пне. Перед ним его шляпная картонка, из которой он вынул свои щетки и гребни. Его умывания окончены, и он завершает туалет, приводя в порядок волосы, баки и усы, чистя зубы и ногти.

Кентуккиец занят своим делом. Он стоит с ножом в одной руке, а в другой у него предмет дюймов в шесть длины в виде параллелограмма, темно-коричневого цвета. Эта плитка известного сорта табака, который собирается на берегах реки Джемс. С помощью своего ножа кентуккиец отрезает кусочек этого табака, «глыбу», по его выражению, и отправляет его в рот.

Что делает доктор Джаппер? Он на берегу реки держит обеими руками одну из тех оловянных бутылок, которые в Соединенных Штатах называют карманными пистолетами. Пистолет этот «заряжен» водкой, и доктор собирается «выпустить заряд».

Безансон сидит перед первой палаткой, старый натуралист возле него. Первый занят сушкой найденных растений; он их научно распределяет между листами большого гербария, переплетенного в виде портфеля. Второй — знаток этого дела — помогает своему молодому коллеге.

Проводники расположились возле фургона: старый Исаак возится с ружьем, а Редвуд предается своему веселому настроению и шутит над Миком. Джек возится с мулами. Что касается меня — я обтираю соломой и чищу скребком своего милого коня, вымыв только что в речке его ноги; затем я натираю жиром его копыта и суставы.

Вокруг разбросаны наши седла, уздечки, одеяла, оружие, хозяйственные принадлежности. Все будет убрано перед тем, как мы пойдем спать. Такова картина нашего лагеря в час ужина.

Ужин готов, он подан на… траве, и картина меняется.

Воздух даже в это время года очень холодный, и потому, а также вследствие объявления Мика, что кофе готов, все спешат к костру. Вокруг блюда, на котором дымятся ломти ветчины и возле которого стоит кофе, приготовлены для каждого жестяная тарелка, нож и кружка. Каждый берет, сколько хочет, и где ему больше нравится, присаживается со своим ужином. Остатков не должно быть, потому что одним из правил нашего товарищества определена самая большая экономия.

Несмотря на естественную усталость после этого первого дня нашего путешествия, ужин, приправленный аппетитом и холодом, нам показался великолепным.

Когда ужин был кончен, все закурили, кто сигару, кто — трубку.

Страшно усталые, мы рано забрались в свои палатки и завернулись в одеяла. Призыв сна не занял у нас много времени. Перед тем, как улечься, мы позаботились о том, чтобы укрыть на случай дождя наше имущество. Также посмотрели, крепко ли привязаны лошади, — не из боязни мародеров, а из опасения, что в первые дни путешествия, как это часто бывает, наши лошади и мулы будут стараться ускакать обратно в свои конюшни. Это было бы для нас большим несчастьем. Хорошо, что большинство наших товарищей было привычно к путешествиям и знало, какие предосторожности следует принимать. Мы не выставили в этот вечер караула, отложив эту предосторожность до соответствующего времени и места.

ГЛАВА III Приключения Безансона в болотах

Тот, кто странствует по прериям, поднимается с рассветом. Ему нужно сделать многое, что не нужно путешествующему по благоустроенным дорогам и останавливающемуся на ночь в гостиницах. Ему нужно свернуть палатку, постель, приготовить утренний завтрак и оседлать лошадь. Солнце еще не вышло из-за зеленых дубов, а мы были уже давно на ногах. Ланти нас, однако, опередил, и благодаря его заботливости, огонь трещал и пожирал нарубленные дрова.

Кофе кипел, и большая жаровня распространяла запах много приятнее аравийских благовоний.

Воздух был свежий, и все, не заставляя себя долго просить, подошли к огню. Томсон чистил и равнял ногти, кентуккиец отрезал новую глыбу от своей плитки табака; доктор возвращался от ручья, где он вливал немного воды в изрядное количество водки. Безансон укладывал свои портфели, зоолог закуривал трубку, а капитан кормил овсом свою славную лошадь, упиваясь нежным ароматом чистейшей гаванской сигары.

Мы позавтракали в полчаса. Палатки и все хозяйство были опять уложены в фургон; мы оседлали лошадей, и сигнал отправляться в путь был подан.

Переход наш во второй день не был велик. Дорога стала хуже, кустарник и леса сделались гуще, местность — более гористой. Нам пришлось перейти вброд несколько ручьев, и это замедлило наше путешествие. Мы сделали только двадцать миль до вечера.

Мы остановились, чтобы разбить свой бивуак, и все еще никто не видел и следа какой-либо дичи. Напрасно мы исследовали каждый кустик по обеим сторонам дороги, мы спугнули только несколько красных птиц из породы кардиналов, да выводок щеглят и снегирей. Наша вторая остановка была тоже на берегу ручья. Только мы стали лагерем, как Томсон ушел со своим ружьем. Он открыл неподалеку какое-то болото и надеялся там найти бекасов. Не прошло и десяти минут, как мы услышали один за другим два выстрела и затем еще несколько. Итак, он нашел какую-то дичь. Вскоре он показался, неся за плечами дюжины полторы птиц, которые нам показались гораздо крупнее бекасов. Наш зоолог нам пояснил, что эти голенастые птицы принадлежали к семейству караваек. Мы поспешили их ощипать и сжарить на кухне Ланти. Это было превосходное блюдо, и мы только упрекнули Томсона в том, что он не принес больше.

Эти птицы послужили темой для беседы после ужина и, заговорив о перелетных птицах северной Америки, мы заинтересовались особенно ибисами. На этот предмет навел нас Безансон, сказав нам, что в Новом Орлеане индейцы приносили на рынок ибисов, которых они называли испанскими каравайками.

По мнению нашего друга зоолога, это были белые ибисы, которых очень много на южных берегах Соединенных Штатов. Он сообщил нам, что там водятся и две другие породы ибисов: лесной ибис, который похож на почитавшегося в древнем Египте, и наконец, великолепный священный ибис, более редкий, чем другие. По поводу ибисов, Безансон вспомнил одно свое приключение при охоте на этих птиц в болотах Луизианы.

— Однажды во время школьных каникул, — рассказывал он, — я предпринял ботаническую экскурсию в юго-западную часть Луизианы. Перед отъездом я обещал одному из моих приятелей привезти ему этих редких птиц. Больше всего ему хотелось иметь экземпляры красных ибисов, чтобы набить из них чучела для своего кабинета.

Пространства на юг от штата Луизианы представляют собою настоящий лабиринт болот, лагун и тихих протоков, текущих то в одну, то в другую сторону, смотря по времени года. Эти протоки большей частью изливаются из Миссисипи; они всегда очень глубоки, чаще узки, но иногда и очень широки. Они окружают своей сетью бесчисленные островки. Здесь и в прилегающих болотах водятся аллигаторы и пресноводные акулы — щуки наших прудов. Сюда же слетается множество водяных птиц.

Вы найдете здесь красного фламинго, хохлатую цаплю, голубую цаплю, диких гусей, выпь, птицу-змею, пеликана и ибиса. Здесь встречается рыболов-орел и белоголовый орел, вырывающий добычу у первого, будучи более ловким вором, чем его родич. Болота и ручьи полны рыбы, пресмыкающихся и насекомых. Понятно, что все рыбоядные птицы слетаются сюда. В некоторых частях Луизианы каналы сплетаются, как нити сетей, и по огромному пространству в различных направлениях можно проплыть в лодке, проталкиваясь веслом или багром.

На второй день после моего отъезда я уже имел все экземпляры птиц, обещанных моему приятелю, кроме ибиса.

Два-три ибиса, которых я видел, были так дики, что оказалось невозможным к ним приблизиться.

На третий или четвертый день я вышел из негритянского жилища, построенного на берегу широкого протока. Со мной было только мое ружье и заряды к нему; даже своего верного коня я оставил в конюшне. Накануне он был укушен в ногу аллигатором при переправе вплавь через глубокое болото. На этот раз у меня были обширные замыслы; я намеревался одновременно пополнить свой гербарий и найти ибиса для товарища; но охотно бы пожертвовал своими растениями, чтобы подстрелить эту редкую птицу. Я сел в лодку — род легкого, плоскодонного челнока, — какие в употреблении по всей стране для плавания по каналам и болотам.

Я иногда греб своими веслами, а то отдавался течению протока; но не видя нигде ибисов, направился в боковой рукав канала и налег на весла, чтобы пойти против его течения. Скоро я достиг пустынной местности, покрытой сплошь болотами с высокими тростниками. Тут не было никакого жилья, никаких следов человека. Возможно, что я первый забрел в уединенные черные воды этого болота.

Мне попадалось на моем пути много дичи, и я настрелял несколько экземпляров так называемых лесных ибисов и белых ибисов. Мне удалось также попасть в белоголового орла. Но желанная птица — красный ибис — ни разу не показывалась на расстоянии моего выстрела.

Я проплыл вверх по протоку около трех миль и хотел уже, бросив весла, спуститься по течению обратно, но тут увидел, что канал начинает расширяться, и мне захотелось проплыть дальше. После нескольких ударов весел, я оказался у входа в овальное озеро с милю длиной. Озеро было глубокое, мутное и болотистое у берегов. Аллигаторы кишели в нем, как лягушки в луже. Их спины высовывались на поверхности воды; они гонялись за рыбой и дрались между собой. Но более всего привлек мое внимание островок в центре озера, и на мысе этого островка я увидел выводок птиц с огненно-красными крыльями. Не могло быть сомнения — то были с таким усердием мною отыскиваемые ибисы! Я стал энергично грести, время от времени оборачиваясь, чтобы посмотреть, не улетела ли моя дичь, и наконец приблизился настолько, что мог различить с дюжину ибисов, покачивавшихся по своему обыкновению на одной ноге. Они, казалось, спали или, быть может, погружены в глубокие размышления. Я находился от них на расстоянии каких-нибудь тридцати саженей.

Подойдя к берегу и принимая все меры, чтобы по возможности не делать никакого шума, я прицелился и почти одновременно спустил оба курка моей двустволки. Как только дым рассеялся, я увидел, что все птицы улетели, кроме одной, которая лежала мертвая на берегу.

Не выпуская из рук ружья, я выскочил из лодки, чтобы забрать своего ибиса; это было делом нескольких минут, и я возвращался с птицей в руках, чтобы сесть опять в свой челнок, когда с ужасом увидал, что, отнесенный сильным течением, он уже был далеко от берега.

Поспешив за своим ибисом, я забыл привязать лодку, и течение ее уносило вдаль. Она уже была саженях в пятидесяти от меня, а я не умел плавать!..

Тем не менее первой моей мыслью было броситься в воду и догнать все-таки мою лодку. Но подойдя к воде, я увидел, что озеро глубоко, как бездна. Меня, как удар молнии, поразила мысль, что я не имею никакой возможности догнать лодку.

Я находился на островке среди озера, в полумиле от берега, один, и этот островок был совершенно пуст и гол: ни дерева, ни куста, ни травки; умереть с голоду или утонуть, стараясь спастись, — вот, казалось, был мой жребий!..

Сраженный этой ужасной мыслью, я упал на землю в таком угнетенном, парализованном состоянии, которое невозможно описать. Сколько времени продолжалось это состояние, я не сумею сказать. Когда я вышел из этого нравственного и физического оцепенения, солнце уже исчезло за горизонтом. Я овладел собой при виде каких-то отвратительных фигур, которые ползали на песке вокруг меня. Уже давно они были тут, но я их не замечал. У меня было только какое-то предчувствие их присутствия… Вскоре, однако, своеобразный звук, сопровождавший их движения, их дыхание, пробудил мой слух. Всмотревшись, я увидел гигантских ящериц, ужасных аллигаторов.

Большинство были громадны и их было множество, наверное, более ста; они ползали по островку вокруг меня, впереди, сзади, со всех сторон… Их зубастые челюсти, их длинные головы были так близко от меня, что они почти касались меня, и их обыкновенно тусклые глаза горели фосфорическим блеском.

Опомнившись при виде опасности, я одним прыжком вскочил на ноги. И в то же мгновение животные, узнавшие страшного для них живого человека, разбежались во все стороны; они нырнули в озеро и исчезли в мутной воде.

Я обошел быстрыми шагами свою открытую тюрьму; исходил по всем направлениям это узкое пространство; измерял глубину воды вокруг острова, входил в воду, и всюду терял дно из-под ног. В пятнадцати шагах от берега вода доходила мне до шеи. Аллигаторы, пыхтя, возились возле меня. В своей родной стихии они становились смелее; я, наверное, не остался бы целым и невредимым, даже если бы озеро было менее глубоко, и я мог бы пройти его вброд. Враждебные движения крокодилов навели на меня страх; я поспешил выйти на землю и снова зашагал по островку, стараясь высушить мокрую одежду.

Я оставался так на ногах до самой ночи, которая наступила, темная и страшная… В темноте раздались новые страшные звуки, обычные по ночам на болотах: кваканье цапли, мяуканье водяной совы, мычание выпи, хлюпанье гигантской жабы, кваканье лягушек и стрекотание кузнечика, которое в моих ушах звучало, как рычание льва, готового меня растерзать. В нескольких шагах от себя я слышал всплески воды, ударявшейся о панцири аллигаторов, я прислушивался к сиплому дыханию этих пресмыкающихся и решил, что мне нечего и помышлять о сне. Я не посмел бы заснуть на несколько минут. Если я две минуты оставался без движения, отвратительные аллигаторы уже подползали ко мне так близко, что я мог бы тронуть их рукой.

То и дело я внезапно вскакивал, потрясая вокруг ружьем, чтобы разогнать своих врагов; они моментально бросались в воду, но правду сказать, без особого страха. С каждой новой демонстрацией с моей стороны они делались спокойнее; наконец я с ужасом увидел, что ни мои крики, ни жесты на них больше не действуют. Они отступали лишь на несколько шагов, образуя вокруг меня непроходимое кольцо.

Я зарядил ружье и выстрелил, не целясь. Пуля ударилась в броню одного из аллигаторов и упала далеко в воду; аллигаторы, как известно, неуязвимы, если только не попасть им в глаз или между плеч. Однако, благодаря грому выстрела и искрам, я навел ужас на аллигаторов; они исчезли и долго не появлялись. Я не мог преодолеть сна, смыкавшего мои глаза, и заснул, но вдруг был разбужен чем-то холодным, касавшимся моего лица. Я протянул руку. О, ужас! Рука моя отдернулась от мокрой брони огромного аллигатора. Он был радом со мной и готовился к серьезной атаке. Я различил, несмотря на темноту, животное, открывавшее пасть и сгибавшее тело, чтобы одновременно укусить и ударить. Я едва успел отскочить, чтобы избежать ужасного удара хвостом, который, без сомнения, повалил бы меня, а теперь разметал песок на том месте, где я лежал. Я опять дал выстрел, и мой враг, как и его предыдущие товарищи, быстро ретировался в озеро.

Нечего было и помышлять снова заснуть. Еще раз перед рассветом мне пришлось защищаться от аллигаторов и дать по ним два выстрела. Наконец, настала заря, но ничего не изменила в моем положении. Свет только показал мне контуры моей тюрьмы, но не открыл мне выхода из нее. Страдания мои еще усилились под палящими лучами, раздражавшими мою кожу, искусанную ночью тучами болотных мух и комаров. Ни одно облако не проходило по небу, чтобы закрыть меня от жгучих лучей; напротив, отражение их водой усиливало жару.

К вечеру голод дал себя знать. Я ничего не ел с самого отъезда из моего приюта на болоте. Чтобы утолить мучившую меня жажду, я выпил несколько глотков солоноватой мутной воды озера; но слишком теплая, она еле освежила мое нёбо; я пил ее, но она не удовлетворила потребностей моего желудка.

Что мне съесть? — думал я. — Ибиса? Как его сварить? Кругом не было даже куска дерева, который можно было бы зажечь. Ну, так что же, — сказал я себе, — варка еды — современное изобретение, роскошь, место которой во дворцах сибаритов. Я очистил ибиса от его великолепных перьев и принялся за него… Этот обед уничтожал мой «экземпляр», но я так же мало думал в этот момент о моем друге, как и о естественной истории. Ибис весил не более трех фунтов, а голод мой был громаден. Я обглодал и обсосал все кости!

Но что будет со мной дальше? Придется умереть с голоду? Нет, — говорил я себе, — я придумаю, как добыть себе пищу. Стреляя ночью по аллигаторам, я случайно попал, куда следует, в одного из них, и труп этого вонючего животного лежал на песке моего островка. Итак, я не умру с голоду; я буду есть аллигатора, думал я. Но мой голод должен стать до отчаяния сильным, прежде чем я решусь поднести ко рту кусок этого отвратительного мяса.

После еще двух дней, проведенных без пищи на островке, мое отвращение было побеждено. Я решительно вытащил свой нож и, отрезав хвост убитого аллигатора, стал есть это мускусное мясо. Первый аллигатор уже наполовину сгнил, благодаря жаркому солнцу, и зловоние отвратительных останков заражало воздух. Вскоре это стало невыносимо. В воздухе не было никакого движения; вся атмосфера кругом пропиталась этим смрадом; я с трудом дышал. Такое положение было нестерпимо. Концом ружейного дула мне удалось столкнуть сгнившего аллигатора, и я надеялся, что течение его унесет. Так и случилось. Это обстоятельство внушило мне новые мысли. Почему этот аллигатор плывет на поверхности воды? Не потому ли, что он наполнен воздухом, делающим его легким? О, если так, то я спасен!..

Я составил великолепный план: убить другого аллигатора, выпотрошить его, надуть, завязать и сделать из него таким образом плот, на котором можно плыть по воде!

Не теряя ни минуты, одушевленный новой энергией и надеждой спастись, которая вернула мне силы, я старательно зарядил ружье и, увидев огромного аллигатора, плававшего в десяти шагах от меня, прицелился очень внимательно, чтобы попасть в глаз, выстрелил и, к счастью, увидел, что он, издыхая, подплыл к островку.

С помощью ножа я вскрыл животное и вынул из него внутренности; объем их был невелик, но достаточен для моей цели. Я воспользовался большим пером ибиса, чтобы надуть этот мех, и вскоре увидел, как из кишечника аллигатора вздувалась огромная колбаса.

Я поспешил завязать свой плавучий снаряд, чтобы воздух не вышел из него; затем крепко привязав его к поясу, пустился смело в воду. Одной рукой я греб, в другой держал над головой ружье, готовый выстрелить, если бы какой-нибудь аллигатор вздумал на меня напасть. Но этого не случилось; сам того не зная, я выбрал полуденное время, когда, как известно, аллигаторы в оцепенении от жары лежат на берегах.

Подхваченный течением, я через полчаса очутился в конце озера, у входа в канал и тут, к великой радости, увидел челнок, задержанный болотным тростником. Я был спасен! С веслами в руках я спустился по течению.